Полудурок

– Греби, Жнецов! Все твое! Не-на-ви-жу. Себя. Его. Сестру. Даже колоду потрепанных игральных карт. Но молчу и только хмуро пялюсь на оставшихся в руках двух вальтов. Один даже козырной, и вполне может быть, что в дураках окажется Влад, только что покорно собравший добрую половину из всех имеющихся тридцати шести. Не так это должно было быть! Не так мы должны были провести этот вечер. Не за кухонным столом, играя со Снежкой в подкидного дурака. А все потому, что кто-то зассал и вместо того самого «взрослого» рандеву остался торчать дома. А Жнецов, не дождавшись меня у себя, все понял и приперся сюда. Мы встречаемся вроде как, даже подрались только один раз за почти полный месяц, но до всего того, что он мне так жарко нашептывал в трубку, так и не дошло. Потому что – что? Потому что Кирилл – трусливое ссыкло, а мой крутой парень решил не наседать, а только тонко троллит, время от времени забираясь в мои штаны. И даже простая дрочка под его тихие комментарии – настоящий ад для меня. Смущающий, охренительно приятный, но от этого не менее адский, мать его, ад. Потому что никак не решиться. Потому что одно дело – тискаться по углам, а другое – переспать с ним. Правда, благодаря моей феноменальной решительности такого шанса может больше и не представиться. Потому что утром он запрыгнет в поезд и сделает мне ручкой минимум до зимних каникул, на которые обещает вернуться домой. А максимум… Кто захочет полгода трепетно хранить верность динамо, с которым не факт, что вообще обломится? Уж точно не Жнецов… Не Жнецов, который только за эту неделю получил три розовые, до умиления мерзостные, надушенные записочки с признаниями в любви. Не Жнецов, который на выпускном, по рассказам Снежки, вытряхивал ладошки одноклассниц из своих штанов. Настроение, и без того не самое радужное, скатывается в еще больший минор. И даже то, что пока еще мой парень проигрывает и Снежка с довольным видом щелкает его по лбу, не меняет дело. – Эй, ты чего там спишь? – Влад подмигивает мне, бодает в плечо, и я, деланно закатив глаза, отвешиваю ему щелбан. И вполовину не такой сильный, как хотелось бы. Сколько там на часах? О, отлично, начало первого. За раскрытыми окнами давно темно. Жара, правда, так и не спала, но не насрать ли? Раздает карты по новой. Выдергивая из размышлений, легонько пинает меня под столом, и мы встречаемся взглядами. Его – насмешливый… и не разобрать, из-за чего именно: растерянности или нерешительности? Или потому, что мысленно он уже сделал мне ручкой? Отмахиваюсь от него и, бросив свои карты на стол, собираюсь свалить покурить. Но, увы, только собираюсь, потому как, поднявшись, замираю с наиглупейшим выражением на лице. Потому как явственно слышу, как в коридоре, в дверном замке, поворачивается ключ. Ты это серьезно, мам?! Растерянно оборачиваюсь к Снежанке и Владу, и выражения их лиц ничуть не лучше, чем мое. – Не спите? – бодро интересуется голос за спиной, и я мысленно готов выброситься из окна. Оборачиваюсь к матери и, промычав что-то невразумительное, отбираю у нее пакеты. – Привет, мам, а чего с грядками? Соседи подкинули до дома? – с зашкаливающим энтузиазмом тараторит Снежка, а Жнецов, как предчувствующий большой трындец, втягивает голову в плечи и цедит невнятное «здрасьте». Мама кивает сначала сестре, а после и Владу, удивленно приподняв брови и взглядом указывая на часы. – А не поздновато ли для гостей? Нет! Нет! Нет! Не надо его выгонять! Только не это! Не сейчас, когда счет пошел буквально на часы! Каких-то восемь – и он уедет, и максимум, что мне останется, – это его пошлые разговорчики, да и то пока этот раздолбай не найдет себе новое увлечение. Со мной, увы, все слишком понятно: ставшая вдруг разделенной влюбленность вряд ли куда денется, а вот его… Ладно. Набираю в грудь побольше воздуха, надеясь цепануть еще и смелости. – Мам, это Влад. Он… – Мой парень! – схватив Жнецова за руку, скороговоркой выдает испуганная Снежка, и мы все, все трое, пялимся на нее с неподдельным удивлением. Особенно свежеиспеченный и с легкой руки моей сестры сменивший ориентацию «парень». Воспользовавшись заминкой, она продолжает уже куда увереннее, наступив – почему-то не сомневаюсь – на ногу дернувшемуся, видимо, опротестовать ее заявление Владу: – Он уезжает поступать завтра, а я махну только через две недели. Не выгоняй его, мам! Пожалуйста! Безумно хочу чмокнуть на прощание утром! Строит, насколько только актерского мастерства хватает, жалобные глазки и одновременно с этим так стискивает пальцы несчастного Жнецова, что тот только и может отсвечивать искусственной неловкой улыбкой. И мать теряется. Не то потому, что этот индивид – первый кавалер, с которым была поймана ее старшая дочь, не то потому, что не ожидала такого напора. Моргает, осмысливая, и, видимо, решив устроить допрос с пристрастием позже, тянется за чайником. – Ладно. В порядке исключения. Но спать – по разным комнатам, молодые люди! Кирилл, придется тебе подвинуться на одну ночь. – Вот еще… – потупив взгляд, бормочу, пальцами уцепившись за столешницу, и молюсь, чтобы никто не заметил, насколько горячими стали мои щеки, – на коврике поспит. – Да без проблем, братишка, – хлопая меня по бедру, отвечает приободрившийся Жнецов и, расслабившись, подвигает стул поближе к угловому дивану, на котором с ногами сидит Снежка. Щелкает вскипевший чайник, и мама тянется за кружками. О нет, только не то, о чем я подумал… – Раз уж мы всё-таки познакомились, расскажете, может быть, мне о своей трогательной и поистине шпионской истории любви? – Ну, любви – это пока слишком громко сказано, – тут же, скривившись, спешно прерывает ее моя сестра, но Жнецов, этот хитрый мудак, жестом просит не тараторить и удобнее перехватывает ее ладонь, повернув кисть. – Снега просто скромничает. Не верит, что после стольких лет ее безответная влюбленность оказалась взаимной. Снежка вспыхивает, и в ее взгляде явственно читается желание прибить теперь уже ее-моего кавалера, а я только пожимаю плечами. И, привлекая к себе внимание, поднимаю ладони вверх. – Я в допросе не участвую. Спать пойду. Мама растерянно кивает и опускается на мой стул. Подаю ей сахарницу и тортницу с остатками «Наполеона». – Матрац с балкона притащи. – Ага… И покурю заодно – глядишь, перестанет так подкидывать. – Подушкой-то поделишься? – весело кричит мне в спину Влад, и мне хочется огреть его чем-нибудь. И чем больше я думаю о том, что он будет спать на полу в метре от меня, тем больше хочется. – Перебьешься. *** С бока на бок… Жарко. Лежу в спортивных, растянутых на коленках штанах и футболке и то и дело кручусь, чтобы, запрокинув голову, глянуть на стеклянный, желтый из-за включенного на кухне света прямоугольник на двери. Я успел сходить в душ, где проторчал добрые полчаса, просто поливаясь горячей водой. Сгонял покурить пару раз, рискуя получить по шее от слишком уж увлекшейся изучением кандидата в будущие зятья мамы, и даже, чертыхаясь, приготовил второе спальное место. Притащил матрац, расстелил простыню, скинул одну из своих подушек и спихнул ногой тонкий плед. И хватит ему, чай не принц. Да какого хрена так душно?! Понимаю вроде, что это как бы из-за того, что я придурок и мало того что одетый, так еще и одеяло натянул по самые уши, но пересилить себя и раздеться не могу. Даже несмотря на то, что не считаю Жнецова отбитым настолько, чтобы пытаться стянуть с меня трусы, учитывая наличие сестры и матери за парой тонких стенок. Или считаю? Не знаю, не разобрался. Приглушенно слышу, как чайник вскипает еще раз, и закатываю глаза. Ну и хрен с вами всеми. Сидите. Кирилл будет спать. Кириллу абсолютно похеру, а если Снежке так уж понравилось изображать подружку парня с самую малость пробитой крышей, то пусть развлекается. Мало им того, что выбрали один ВУЗ, так теперь еще и – потому что Снега не подумала – будут разыгрывать голубков перед матерью. Отлично. Супер. Мне нравится. Верчусь, и никак не выходит устроиться. Тогда, психанув, натягиваю подушку на голову и так и лежу, пока воздух не заканчивается. Выбираюсь и, отбросив одеяло в сторону, распахиваю окно, наплевав на целую тьму нечисти, которая наверняка налетит к утру. Ну и хер с ними, пожрут Жнецова – не расстроюсь. Пара хороших укусов поправят его самодовольную рожу, сделав ее не такой симпатичной. Щелкает выключатель на кухне, и в мгновение ока возвращаюсь под одеяло, натянув его по макушку. Лицом к стене. Закрыв глаза. Дежурное «спокойной ночи» прямо около моей двери, и поворачивается ручка. Заходит и, не зажигая света, возится около стула, должно быть, стягивая с себя одежду. Наверняка завалится в одних трусах – чего нам стесняться, действительно? Мог бы – и вовсе повесил бы на пресс табличку с надписью а-ля «Посмотрите на мои кубики». На каждый из шести кубиков. Кажется, что даже дышу слишком громко, потому как не слышу, где он там есть и что делает. Неужто улегся уже, так и не сказав мне ни единого слова? Слышу, как оживает его мобильник, пиликнув о входящем сообщении, и как он, негромко клацая по сенсорному экрану, набивает ответ. И это отчего-то так сильно бесит меня, что разворачиваюсь и, подкатившись к краю, свешиваюсь с кровати и злобно шепчу: – Вообще-то, кто-то пытается спать, так что выруби свою пиликалку и не мешай мне! – Угу, – кивает, даже не слушая, и я невольно засматриваюсь на его лицо, освещенное экраном мобильника. Устроился прямо поверх пледа, подложив руку под голову. Сосредоточенно хмурит брови и заталкивает мобильник куда-то под мою кровать. – Это твоя сестра, – так же, как я, на грани слышимости сообщает, перекатившись на бок. – Написала, что яйца мне оторвет, если я попробую забраться в твою кровать. – А ты попробуешь? – с сомнением переспрашиваю и тут же затыкаюсь, понимая, что сморозил. Расплывается в ухмылке и привстает на локте. – Как думаешь? – Его чертов голос звучит совсем как тогда, в самый первый наш «горячий» разговор, когда я еще не был уверен, что он – это он. Припоминаю все те штуки, которые он описывал, и… – Да ты никак покраснел? – заинтересованно тянет. Вытягиваю шею и откатываюсь к стене. Проклятое одеяло сбивается в ком, но я, не расправляя, покрываю им плечи. И к моему превеликому удивлению, никаких комментариев не следует. Сдастся так легко?.. С края кровати, под весом еще одного тела, прогибается матрац. Ладони мокнут. – Сладкий?.. – зовет шепотом, не касаясь руками, но я же знаю: это только пока. – Чего тебе? – бурчу, пытаясь распутать одеяло, и он тут же приходит на помощь. Просто стягивает его вниз и упихивает в ноги. Отлично. – Я буду очень-очень скучать по тебе, сахарный… – горячечным шепотом, нависая надо мной, грудью вжимаясь во взмокшую спину и пристроив ладонь на мой бок. Страшно. С трудом выходит сглотнуть. – Свали на пол, Жнецов. – Угу… – А сам, паршивец, прикусывает мое ухо, втягивает в рот хрящ и терзает его зубами. Вжимаю голову в плечи, чтобы прикрыть чувствительную шею, и он, заметив это, тут же давит на левое ладонью. – Да перестань. Можно подумать, я тебя до этого не целовал. Целовал, да… Еще как целовал. Целовал в раздевалке спортзала, который наш класс украшал к вашему последнему звонку. Целовал в пустом кабинете, куда затащил меня, пока никто не видит. Целовал в курилке во время уроков, а я отбивался, потому что: «Придурок! Запалят же!» – но ты только посмеивался и перехватывал мои руки, чтобы подтащить поближе. Иногда мне даже казалось, что именно в этом все дело: в ощущении, что нас вот-вот поймают, – и не избежать тогда огромного пиздеца. Потому что это только в забугорных радужных комедиях однополые парочки держатся за руки в школе и лижутся у всех на виду. – Кирилл? – зовет, продолжая поглаживать мой бок, и жарко уже просто невыносимо. Потому что на улице чертов полный штиль, а жмущийся ко мне парень – как пышущая жаром живая печь. Футболка начинает липнуть к коже. – Чего тебе? – Прекрати ломаться и повернись ко мне. Так вот что я, оказывается, делаю? Ломаюсь? Открываю было рот, чтобы послать его куда подальше шепотом, и подвисаю, понимая, что, в общем-то, он прав. Именно это я и делаю с самого утра. Сжимаю зубы, осознавая, что, по сути, теряю последние часы рядом с этим самонадеянным придурком, и послушно перекатываюсь на спину. Подперев ладонью голову, поглядывает на меня и скептично изгибает бровь, взглядом коснувшись моих спортивных штанов. – Ты это серьезно? А зад не отморозишь? Может, сбегать у Снеги колготки одолжить? – Ой, да иди ты! – вспыхиваю мгновенно и собираюсь было снова уткнуться мордой в стенку, как наваливается сверху и попросту не дает мне этого сделать, прижимая запястья к матрацу и сверху своей тушей придавливая. Еще горячее. Дышать тут же нечем. Пытаюсь вырваться, дергаюсь, но старый, рассохшийся каркас кровати угрожающе скрипит, и мы замираем оба, уставившись на дверь. Ничего не происходит, никто не вламывается защищать мою все еще не поруганную честь, и я выдыхаю. – Жнецов, слезь. – Старался, чтобы это звучало предупреждающе, в стиле крутых парней и с подоплекой в духе «или я не знаю, что с тобой сделаю», но получилось ровно наоборот. С интонацией, которую при наличии фантазии можно принять за умоляющую. И, несомненно, у него она была. – Не могу, должен сдержать свое слово. Хмурюсь, пытаясь припомнить, когда это он обещал зажарить меня заживо в собственной постели, и, дождавшись вопросительного выражения на моем лице, с удовольствием поясняет: – Я обещал, что ты будешь на спине в наш первый раз. – Влад… – Глаза против воли испуганно расширяются, и все, что я могу выдать в ответ, – это его имя. Надеясь на то, что он поймет. – Почему ты боишься? Потому что ты трахнешь меня и свалишь, а мне останется только повеситься на чертовых шторах, придурок! Потому что не верю я в отношения на расстоянии и в то, что ты, чепушило хренов, знаком с понятием верности! Потому что я так сильно люблю тебя, что у меня коленки все еще трясутся, стоит тебе коснуться меня, и я не знаю, что со мной будет, если ты, получив желаемое, пропадешь из моей жизни. – Потому что… это больно? Закатывает глаза, но кивает, делая вид, что поверил мне. Но видно же, что ни на грош. Зачем тогда подыгрывает мне? – Просто расслабься, ладно? – Блять, да ты вообще знаешь смысл слова «нет»?! – Дергаюсь под ним так, что кровать снова отзывается скрипом, да таким, что его наверняка слышно даже у соседей, но мне настолько наплевать сейчас, что продолжаю злобно шептать, выгнувшись так, чтобы приблизиться лицом к его: – Я понимаю, что крутые перцы вроде тебя не привыкли получать отказ, но не будешь ли ты так любезен отстать и свалить нахер на свой матрац?! Или я… С каждым моим словом веселится все больше, кусает губы, чтобы не заржать, а когда сдерживаться становится совсем невмоготу, решает проблему по-своему просто: губами накрыв мой приоткрытый рот, и, не теряя времени, тут же толкается языком внутрь. Захлебываюсь им, давлюсь поцелуем, но он только напирает, втискивая колено между моими ногами, и целует, целует, целует, вжимаясь в меня. И чертова тяжесть такая приятная… И плевать, что от нее начинают ныть ребра. Пальцы с запястий перетекают на ладони, сплетает свои с моими и крепко сжимает. Отстраняется на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я хочу сделать это сейчас, потому что не хочу оставлять несерьезным то, что между нами. Я хочу уехать, зная, что ты мой. Что ты будешь ждать меня. – Я буду… – возражаю, понимая, что он уже сломил все мое жалкое сопротивление, и цепляюсь за последний шанс, как утопающий за соломинку, хоть как-то обезопасить себя от того пиздеца, что поселится в грудной клетке, когда он бросит меня. Наклоняет голову, носом лениво проводит по шее и тут же повторяет это движение языком. Вздрагиваю, и лижет снова. – Я остановлюсь, если ты захочешь. По-настоящему захочешь. Только скажи, сладкий… В любой момент… – шепчет на ухо и тут же принимается за мочку. Втягивает ее в рот, негромко клацает зубами о металлический плаг, прикусывает и изучает нежную кожу за ней. Все так же, языком. – Нас услышат, и Снежка оторвет тебе яйца. Ты же вроде как ЕЕ парень. – Последний аргумент, но даже для самого меня звучит слабовато. Потому что это только добавляет нервозности, потому что у него уже стоит, и я отлично чувствую это через тонкую ткань его трусов и моей задравшейся футболки. – Я готов рискнуть. – Неужто настолько любишь рисковать? Отрывается от своего занятия, нависает надо мной, взглядом смело встречая мой, и говорит то, что может изломать меня и починить разом: – Нет, я люблю тебя. Давлюсь вздохом, широко распахивая рот, и он, воспользовавшись этим, не позволив ничего сказать в ответ, снова впивается в мои губы. Скатывается с меня, ложится рядом и рукой, обхватив, забирается под мою футболку. Прерывает поцелуй только для того, чтобы, зацепив за низ, потянуть ее вверх. Не сопротивляюсь. И спустя мгновение – кожа к коже, ближе некуда. Обнимает меня, гладит по спине и, спустившись ладонью к пояснице, легонько оттягивает резинку на штанах. – Давай-ка… Опираясь на руки, отодвигается, снова надо мной, и тянет штанины вниз. Жмурюсь. Даже будучи не полностью раздетым, ощущаю себя голым. Так и тянет прикрыться ладонями. – Лови, стесняшка! Одеяльный ком прилетает мне ровнехонько в лицо. Тут же расправляю его и накидываю на ноги. – Так лучше? – как-то уж слишком заботливо интересуется и, получив мой робкий кивок, сразу забирается под это самое чертово одеяло с другой стороны. – Твою мать, нет! Вытягиваю руки перед собой, отпихивая его голову от своего паха, но, видимо, его уже порядком подзаебали мои ломания, поэтому больно прикусывает за бедро и, услышав мой сдавленный писк, берется за щиколотки, раздвигает ноги и, сгибая их в коленях, подталкивает меня на себя. Подчиняюсь, откинувшись назад и взглядом упершись в белый, ничем не примечательный потолок, по которому разбегаются темные круги. Сжимает мои бедра, раздвигает ноги еще шире и склоняется над животом. Сначала щекотно щекой ведет по нему, а после, ниже, уже языком обводит очертания моего члена под тканью. И меня начинает трясти так, что он даже не встает. Никак не комментирует это, продолжая лениво выводить только одному ему известные сатанистские узоры на становящейся влажной материи, и прихватывает обозначившуюся головку губами. Ощущения странные, не понятно, чего больше: липковатого приятно или так и не отпустившего полностью страха. Наконец, наигравшись, стягивает с меня последнюю тряпку, и чувствую, как член прижимается к животу. – А ты все-таки собирался дать мне, да? – полушутя интересуется, поглаживая выбритый лобок и абсолютно гладкие, сжавшиеся яйца. Заталкиваю почти весь кулак в рот, когда сначала пальцами, а потом и языком изучает мой член, неторопливо пробует, начиная сверху, и спускается, вылизывая, к основанию. Потому что ДА, я собирался. Потому что я этого хотел. Хотел все то, что он мне наобещал, и сейчас на грани обморока от волнения и ощущений, что медленно скапливаются внизу живота. – Будь тихим мальчиком, Кир. Что ни говори, а твоя сестра действительно оторвет мне яйца… Не понимаю, к чему он это, а после шутливо бодает лбом в бедро и, привстав, ртом насаживается на мой член. И, боже, как это охренительно! Охренительно само ощущение горячих влажных щек, обхватывающих головку и ствол. Импульсами вверх по телу и до разыгравшейся тахикардии. Выгибает, потому что действительно он отлично умеет делать то, что… делает. Мысли путаются, все сжимается до единой простой: не стонать. Не издавать звуков, но как же это сложно, когда между твоими ногами увлеченно отсасывает парень твоей мечты. То глубоко берет, то кончиком языка, дразня, водит по головке. То медленнее это делает, то насаживается в таком темпе, что вот-вот кончу. Два раза подводит меня к самому краю и останавливается. Спускается ниже, сжимая мои бедра, и проводит широкую влажную полосу по всей промежности. От сжавшегося ануса и до головки. – Влад… – Мой шепот, кажется, слышат даже голуби на крыше, но только не он. Вообще не слушает, не прерывается ни на секунду и делает меня очень и очень мокрым. Дрожащей ладонью нахожу его пальцы под одеялом, и он тут же с готовностью переплетает их с моими. Своей правой сжимает мой член, а языком, этим чертовски умелым – даже знать не хочу, кто его научил всему этому, – языком толкается прямо в меня. Подразнивая, лижет сжавшиеся мышцы и лениво, неторопливо дрочит, особое внимание уделяя основанию члена. Толкается языком дальше, нажимает сильнее, а когда проталкивает кончик внутрь, кончаю. Как никогда еще в жизни, ярко. Спешно закусив ладонь и зажмурившись. Стараясь быть тихим. Хорошим мальчиком. Как он и просил. Сперма выплескивается толчками. Продолжает медленно двигать кистью, а после размазывает всю осевшую на ней тягучую теплую жидкость между моими ногами. Подтягивается на руках, поднимается выше и, улегшись на меня, утыкается лицом в место, где шея переходит в плечо. Целует и, приподнявшись, демонстративно проводит языком по двум пальцам, не то смазывая их слюной, не то пробуя на вкус мою сперму. – Понравилось чувствовать, как что-то проникает в тебя? – интересуется, игриво приподняв брови, а мне хочется провалиться сквозь землю. Отворачиваюсь, взглядом упираясь в стену, и чертов Жнецов тут же принимается ластиться ко мне. Трется носом и, устроившись так, чтобы губами почти касаться моего уха, посылая целую волну новых мурашек, выдыхает: – А серьезно, тебе понравилось? Игнорирую, и тогда передергивает плечами и деланно вздыхает. – Тогда мне придется проверить еще раз. Ни единого звука так выдавить и не выходит. Не то потому, что теперь мне стыдно, не то потому, что связки оплавились, и не то что орать – говорить я больше не смогу. И не уверен, что хочу. Жмурюсь снова, избрав этот метод как единственно возможный для пряток, и выгибаю шею, к которой он тут же прижимается щекой, пальцами мазнув по моему животу и погладив член, скользнув ниже. Зубами одновременно прихватывает местечко, где под тонкой кожей бьется толстая вена, и сжимает яйца в ладони. – Ебать… Насколько же ты мокрый… – выдыхает так, словно у него легкие горят, и, шумно втянув ноздрями воздух, указательным и средним пальцами принимается массировать мою промежность, то и дело чуть сильнее, чем рядом, нажимая на сжатую дырку. Поддается легко, и мысль о том, что он использует мою сперму вместо смазки, заставляет обмякший было член снова дернуться. – Вот так, сахарный мой, – шепчет, и, боже, как же меня прет от того, как Жнецов, чертов вечно отпускающий ехидные ухмылочки Жнецов, задыхается, едва не давясь собственной похотью. – Давай как в прошлый раз? Я буду говорить, а ты слушай… Кирилл? Киваю, закусив губу, и старательно пытаюсь не податься вниз, чтобы самому не насадиться на его скользкие пальцы. Потому что это действительно нечто. Ощущать, как что-то растягивает тебя, чтобы заполнить. – Сожми мой член. Не могу даже пошевелиться, не то что заставить себя сделать что-то, и тогда, теряя терпение, кусает уже сильнее и напирает. – Давай, помоги мне, я хочу кончить с тобой, а не как целочка спустить в трусы. Сглатываю, тут же лижет мой дернувшийся кадык, и делаю, как он просит. Неловко и через ткань, но даже этого хватает, чтобы почувствовать, насколько ему не терпится. – Молодец, только нормально, а не как первоклассница колокольчик на утреннике. Злюсь на очень своевременную подъебку и оттягиваю резинку его боксеров, забираюсь под них, не особо-то осторожно оцарапав кожу живота. Цепляюсь за него, резко и, должно быть, болезненно дергаю, но Влад только стонет, уткнувшись лицом в подушку. Его ладонь внизу дергается, кончики пальцев проникают чуть глубже, и распирающего ощущения становится куда больше. Растягивает, старательно удерживая темп и сдерживаясь, чтобы не втолкнуть до казанков. – Я представлял, как растяну тебя, вылижу и, развернув, выдолблю за все то время, что ты изображал стесняшку и делал вид, что ровно дышишь ко мне. Представлял, как ты будешь выкрикивать мое имя, хныкать от боли и прогибаться. Я так хотел взять тебя на спине, чтобы видеть твое лицо, а после, как ты привыкнешь, поставить на четвереньки и выдрать. И поверь, я бы так и сделал, не окажись ты маленькой трусливой сучкой, – шепчет жарко, сбивчиво, и я, не выдержав, свободной рукой хватаюсь за его волосы и тащу к себе. Чтобы заткнуть этот гадский рот, чтобы не выдать нас обоих своими хриплыми воплями, которые так и рвутся наружу. Поцелуй выходит грязным, солоноватым. Почти по-собачьи лижет мои губы и, закусив нижнюю, проталкивает пальцы полностью. Шиплю прямо сквозь этот недопоцелуй, но тут же затыкает, навалившись сильнее. Ладонь, сжимающая его внизу, начинает двигаться словно сама по себе, ходит вверх-вниз, поглаживая, и я понимаю, что очень хочу тоже видеть. Видеть его лицо, когда кончит. Касается пальцами внутри чего-то чувствительного, и вспышка перед глазами настолько острая, что, охнув, развожу ноги шире, а левая и вовсе оказывается на его бедре. – Почувствовал? Повторяет движение пальцами и теперь вовсе не вынимает их, только массирует по кругу это самое внутри, и я с ума схожу, и кричать хочется во всю мощь легких. Нельзя. Но так сложно, особенно когда добавляет третий палец. Грубо мну, тискаю, сжимаю его член, пару раз даже набухшие яйца, и чувствую, как он, дернувшись и закусив наволочку, кончает мне в руку. Пытается отдышаться, дрожит. Его спина и шея, на которых лежит моя ладонь, становятся мокрыми от выступившего пота, и, вздрогнув, рывком отнимает свою руку, едва не оцарапав. Нависает, опираясь на локти по обе стороны от моей головы, тяжело дышит и, приподняв брови, словно спрашивает, можно или нет. Закусываю щеку изнутри. Моргаю. Сам стягиваю с него перепачканное белье. Помогает мне, стаскивая до щиколоток, а там и вовсе отпихивая ногой в сторону. Улыбается мне своей голливудской, и кажется, что он никогда не был привлекательнее, чем сейчас. Мокрый, с налипшей на лоб короткой челкой и горящими в темноте глазами. – Я люблю тебя, – повторяет еще раз, и я вместо ответа закидываю на его пояс вторую ногу. Закусываю губу, пытаюсь максимально расслабиться. Тогда целует в подбородок и, перенеся вес на одну руку, быстро проводит второй пару раз по своему так и не опавшему члену, направляет его вниз, приставляя головку к растянутому его же пальцами входу. – Сейчас придется потерпеть, – предупреждает, прежде чем толкнуться вперед, и все равно выходит и вполовину не так приятно, как с его тонкими пальцами. На глаза наворачиваются слезы, и я даже пытаюсь не моргать, чтобы он не заметил их. Безуспешно. Кривится, замирает, войдя только наполовину, и думает податься назад, как я, сжав его бока коленями, не даю этого сделать. Говорить сейчас выше моих сил, но… понимает. Осторожно укладывается сверху, не удерживает больше свой вес, давит и постепенно заполняет меня полностью. Целует щеки, губами собирает выступившие, но так и не ставшие дорожками слезы… Долго-долго вылизывает мой рот и, только наигравшись с языком, начинает двигаться. Все так, как он и обещал: лицом к лицу. Глаза в глаза и под скрип проклятой тысячи раз кровати. Едва слышный, и я где-то на периферии сознания готов махнуть на это рукой. Надеяться, что только нам двоим. Не торопясь двигается, словно плавно перекатываясь, вжимает меня в матрац и переплетает пальцы наших обеих рук. Медитативно и продолжая нашептывать какие-то невнятные глупости, смысла которых я не улавливаю. Потому что, как только отступает тупая тянущая боль, я понимаю, что мы – одно целое. Половинки, или как там звучит девчачий бред? Сейчас верю в это. Верю всей душонкой и надеюсь, что он тоже верит во все то, что говорил. – Такой узкий… – Едва-едва улавливаю, как шевелит губами, и от этого еще больше еду крышей. – Горячий, абсолютно мой. – Переводит дух и заканчивает совсем иначе, нежели начал. Заканчивает с ухмылочкой и почти не шепотом, а вполголоса: – Но еще лучше будет утром, когда ты уйдешь в душ и, не удержавшись, ощупаешь свою припухшую дырку. Из тебя будет вытекать моя сперма, сладкий… Ох, я готов кончить, только представляя, какой пунцовой станет твоя хорошенькая мордашка. Начинает двигаться, давит на меня, почти не вытаскивая, почти полностью закрывая собой, почти причиняя боль, но спустя несколько минут чувство чудовищной растянутости начинает мне нравиться, а неторопливо двигающийся внутри член нажимает на нужную точку ничуть не хуже, чем его пальцы. Из «терпимо» перетекает в «хорошо», а после и вовсе начинаю догонять, что имели в виду авторши бабских романов, которые, хихикая, показывала мне Снежка. Начинаю догонять, что значит увидеть небо в алмазах и тут же распасться на тысячи осколков. Головка елозит по его подтянутому животу, утыкается в него, и это тоже оказывается приятным – то, как наши тела потирают меж собой зажатый член. И дышать бесшумно уже не выходит. Вот-вот – и прорежется голос. Тогда приглашающе ведет плечом и сам подставляется под мои зубы. С удовольствием кусаю его, перекатываю соленую кожу между зубами, и он, забывшись, начинает натурально драть меня, рискуя разбудить не только мать, но и соседей тоже. Но насколько же острее! Десяток грубых рывков – и разрывает на две половины. Судорогой охваченный, выгибаюсь, сжавшись вокруг его члена, и со следующим же движением его бедер становится горячо внутри. Обжигающе. Выдергивает тут же и, сжав мои пальцы, несколько раз крупно вздрагивает. Слышу не стон даже, а его отголосок. Настолько бледный, что кажется, будто и не было вовсе. Кое-как приподнимается, откатывается в сторону и, дотянувшись до невесть когда скинутого на пол одеяла, накрывает нас обоих. Взявшись за плечо, перекатывает меня на бок и грудью вжимается в спину. А меня ужасом сковывает вдруг. Потому что там, за распахнутым окном, теплится рассвет. Его телефон оживает, на будильнике одна из самых известных тем Linkin Park. Отодвигается от меня, шарит ладонью рядом с диваном и вырубает его. Принимаюсь делать вид, что сплю. Пусть глупо, но говорить сейчас – подобно пытке. Не хочу прощаться. Не хочу, чтобы уходил. Обнимаю подушку и утыкаюсь в нее лицом. Не хочу смотреть на него. Не могу. Вздыхает и садится. – Кирилл?.. – зовет, а я только сильнее стискиваю мягкий холлофайбер, прихватывая зубами наволочку. Не дергает за плечо, не пытается насильно к себе развернуть. Встает, одевается. Натягивает джинсы прямо так, на голый зад, не потрудившись достать свое белье из-за спинки кровати. Щелкает пуговица, застегивает ремень. Футболка… Веки жжет. Жмурюсь и стараюсь перестать дышать вовсе. Нависает над кроватью. Слышу, как опирается на скрипнувшую спинку, целует меня в макушку и, помедлив, проводит ладонью по оголившемуся плечу, поправляет одеяло, укрывая. – Я напишу, как доеду, ладно? Нахожу в себе силы кивнуть. – Я… – Заткнись и вали уже, – выходит хрипло, на грани срыва. Выдыхает и, коснувшись губами еще раз, отступает на шаг назад. Медлит, все никак не двинется к двери, а я понимаю, что если не упрется сейчас, то глупо, по-девчачьи, разревусь. Считай, полудурок… Давай же, хотя бы до десяти! Начинаю отчего-то в обратном порядке. Десять… Девять… Восемь… Семь… Еще один вздох, и, развернувшись на скрипнувшем полу, делает шаг к двери. Шесть… Пять... Нажимает на ручку, щелкает механизм. Четыре… Три… Выходит, прикрывая за собой дверь. Два… Один… Слышу, как Снега выбирается из своей комнаты и недовольно бурчит что-то. Разговаривают с пару минут. Невольно прислушиваюсь. Отпирает входную дверь, провожает его и выключает в коридоре свет. Ноль. Прорывает. *** В кабинете настолько ебически холодно, что у меня не то что пальцы – локти мерзнут. Ручка отказывается писать и, плюнув, берусь за карандаш. На дополнительных по алгебре ни думать, ни решать не тянет, и поэтому бездумно рисую черточки на полях, то и дело поглядывая в окно. На то, как в ранних сумерках снежинки кружатся, то и дело с порывом ветра бросаясь на само окно и карниз. Шесть вечера всего, а на улице все давно окрасилось в холодный синий. Натягиваю ворот свитера на подбородок и тоскливым взглядом обвожу изрядно поредевшие ряды одноклассников, добравшихся до допов. Тоже заболеть, что ли? Конец декабря, почти-почти каникулы, и неплохо было бы закосить, да только дома совсем делать нечего. Свихнусь от ожидания. Сестры и Жнецова, разлюбить которого у меня так и не выгорело. Не сказать, конечно, что особо пытался, но после того злосчастного утра, когда мне все-таки пришлось выбраться из ставшего безопасным коконом одеяла, кое-как отыскать свои трусы, натянуть их на саднящую задницу и утащить ее в душ… И нет, не выделывать там все пошлые штуки, о которых говорил Влад, а продолжить ненавидеть себя и весь мир заодно, выкрутив краны на полную мощность. Ненавидеть так сильно, что, когда вылез и глянул на себя в зеркало, испугался. Вспоминаю красную, пятнами покрывшуюся рожу, и вспыхивают кончики ушей. И неизвестно даже, что хуже: ощущать себя выебанным в душу или, выползя на кухню, наткнуться на сочувствующий взгляд сестры. Наша мать, к счастью, никогда не жаловалась на бессонницу или чересчур чуткий сон и поэтому все еще не убила меня за разыгравшееся ночью действо. Снега только обронила вскользь, что надеется, что скрипы, которые ей чудились, – лишь плод ее больного воображения, и она никогда-никогда-никогда не захочет обсуждать эту тему. Кивнул только и смылся назад к себе, чтобы содрать постельное белье и, смотав его комом, засунуть в мусорный мешок вместе с оставшимися сувенирными боксерами и, прихватив с собой пачку сигарет, отправиться выбросить. А дальше потянулись бесконечные «Привет! Возьми трубку, полудурок, я заебался слушать гудки!» Он набирал с добрый десяток раз, пока я, решивший уже, что все кончено и он попросту сменит симку, поверив в реальность происходящего, снял трубку. «А тут круто, есть даже свой клуб для таких отбитых орунов, как ты. Втянешься». Заявил, что он и уехавшая следом Снега уже присмотрели мне факультет и специальность, которую сможет переварить такая бука, как я. И если у меня были другие планы на свою жизнь, то я могу засунуть себе их в задницу. «Система в общаге прикольная: второкурсники на третьем живут, а перваши на втором. Уже прикидываю, как буду лазить к тебе через балкон». Лучше бы и вовсе не писал этого, потому что теперь я тоже представляю это. Иногда даже по несколько раз на дню. Кажется, все холоднее и холоднее становится. Стремительно темнеет за окном. Меньше недели до Нового года, и сестра вместе с вроде как все еще моим парнем должны явить свои задницы со дня на день. Когда именно – не говорят. Когда именно… Потираю замерзшие ладони, когда телефон, молчавший до этого, отзывается в кармане тихой вибрацией. Вытягиваю его на стол и только потом читаю, нависнув сверху. «У тебя курить есть? ;)» – интересуется местный номер Жнецова, который я так и не удалил. Секунда проходит, вторая СМС-ка вдогонку первой. Снежка тоже в сети. Сердце в ушах, кажется, между барабанными перепонками бьется. Вскидываю руку и в ответ на удивленный взгляд заменяющей математички говорю, что мне надо выйти. Немедленно. Вот прям щаз-з или умру. Кажется, даже не вру. Кажется, знаю, кто, отмораживая зад, ждет меня в курилке.