They manage only together

Джеймс стоит и не может поверить своим ушам. «Хайль, Гидра, » — шевелятся губы, которые были, кажется, на каждом дюйме его, Барнса, тела. Взгляд голубых глаз останавливается на Джеймсе, и на какое-то мгновение в нём мелькает вина, а может скорбь, а может… Барнс не хочет думать, что «может». Он не может понять, почему человек, который выступил против семнадцати государств ради его одного, который жертвовал собой ради справедливости, который пытался в каждой битве спасти всех, кого только можно, оказался… нацистом. /о мертвых либо хорошо, либо никак/ Джеймс просто раз за разом проигрывает в голове, как Стив, смотря ему в глаза и беззвучно шепча извинения, берет пистолет и стреляет себе в подбородок экспансивной пулей, которую Барнс заряжал сам. Глаза Роджерса закатываются и он выпадает из самолета с огромной высоты прямо в открытый океан. Хайль, Гидра. Гидра. Барнс твердо решил, что развалит эту гребанную организацию до основания. И если для этого придется костьми лечь, то Джеймс ляжет. Здесь затесалось эмоциональное «блять». Он отомстит им. И не только им. Фьюри через год получит кусок свинца калибром 7,62 в здоровый глаз за кукловодство. Если он, Джеймс Бьюкенен Барнс, — марионетка, если Наташа Романофф — марионетка, то Стив Роджерс не. Они не посмеют. Гидра развалится через пол года после. Все, кто мучил его, поголовно покончат жизнь самоубийством. Странно, что ж. Он не мог умереть. /или мог?../ У Джеймса не слова — матерный вой. Без Стива ничего не клеится. В первую очередь, без Стива не клеится сам Барнс; читай «не существует». Джеймс — тринадцатое ребро, угол в круглой комнате. Он всегда и везде не ко двору. И только Роджерс собрал его по кусочку, в лепешку разбился, но заставил Барнса жить. Развязал тугой узел, в который превратились его нервные окончания. Отвязал тонкие ниточки, за которые дергала Гидра, а после — Щ.И.Т. А Барнс всю жизнь держал слова/сердце в тугой самодельной узде, и ни разу не сказал Роджерсу, что тот для него. А теперь Джеймс воет в подушку и ненавидит себя до рвоты. /он не мог умереть/ Барнс не хочет/не может в это поверить (нужное подчеркнуть). Барнс не знает, куда сбежать от навязчивой пустоты. Где спрятаться от блядской тоски, от которой хочется лезть на стену, и от которой трещат по ночам ребра. Он сбегает из дома (?), а точнее от себя. Но тоскует еще больше и возвращается. Дома хотя бы можно спать, уткнувшись в подушку, до сих пор сохранившую запах Стива. А утром Барнс будет ненавидеть себя за слабость. Джеймс много думает о том чертовом дне. Слова «Хайль, Гидра» высечены на его нёбе, как раз там, куда не достать языком, и нестерпимо чешутся. /какой мудак придумал, что без тебя, Стив, никак нельзя?../ Джеймс вообще думает слишком много. Ему бы поспать, но мысли роятся в голове, как мухи. Барнс болеет бессонницей уже год. Скрежет ветвей по оконному стеклу, как ни странно, успокаивает. Похож на тот, что слышится у Джеймса в сердце. /Стив, если мне нельзя любить тебя, то зачем мне любовь вообще? / Они думают, что он будет дальше убивать. Ха. Он умер сам и не в состоянии теперь убить хоть кого-нибудь. Но они удивляются. Злятся. Грозятся использовать код. Господи, побыстрей бы. Он забудет. И не будет каждую ночь, чуть задремав, кричать от кошмара, в котором Стив раз за разом падает с самолета с простреленной головой. * Джеймс полагает, что не доживет до Рождества. Он просто окончательно-и-бесповоротно выблюет себя в конце осени. Но Рождество наступает. Джеймс не украшает дом. Только вешает омелу над входом — традиция. Часы бьют двенадцать. В дверь тоже бьют. Ногой. Пять раз. На пороге парень. Лица не видно. Оно скрыто объемным капюшоном.  — Пусти, Баки, на улице не июль, — Джеймс замирает. Этого не может, просто не может быть.  — Стив? — на всякий случай спрашивает он. — Но ты же… Я же…  — Баки, — выдыхает Стив, перешагивая через порог, роняет свою голову на плечо Барнса и утыкается носом ему в шею. — Я так скучал. Джеймс напряжен: Стив мертв, а мертвые не сваливаются, как снег на голову, в Рождество.  — Прости меня, Баки, ты последняя из моих констант. Барнс, оказывается, — константа. Но.  — Ты прострелил себе голову экспансивной пулей. Ты не смог бы регенерироваться.  — Даже сдохнуть не получилось. Я теперь мистер-металлическая-челюсть. Блять.  — «Хайль, Гидра», да, Стив?  — Больше нет. Всё, наконец, кончено. Я все исправил. И теперь я хочу жить в НАШЕМ мире. Ты согласен? — Джеймс поднимает брови.  — Ты вваливаешься ко мне после пяти, Стив, ПЯТИ лет твоего отсутствия и моей уверенности в твоей смерти. Ты предал всех и вся, но это не важно, поскольку ты предал меня. Я пять гребанных лет во сне слышал стук земли, падающей на крышку твоего гроба, и просыпался в холодном поту, в очередной раз наблюдая твое падение с самолета. И ты предлагаешь мне спрятаться ото всех в этом пристанище отшельника с тобой-предателем. Построить свой утопический мир и закрыться в нём навсегда? Знаешь, каков мой ответ?  — Твой ответ «нет»? — печально бормочет Стив, все еще не глядя Барнсу в глаза.  — Ты болван, Роджерс, конечно же я согласен. Стив поднимает голову, чтобы увидеть Баки, улыбающегося, счастливого Баки. Его Баки. Он осторожно обнимает Джеймса за талию и целует. Барнс улыбается ему в губы. Над ними от ледяного, пронизывающего ветра раскачивается омела. Морозный воздух забирается под футболку, пальцы уже потеряли чувствительность. Но какая, к черту, разница сейчас, если завтра Стив будет поить его, простуженного, кипяченым молоком и кормить малиновым вареньем?..