Любимый немец

      Плётка легла в ладонь с привычным тихим звуком, лёгкое прикосновение обожгло кожу, пальцы сомкнулись на узкой гладкой ручке. Мартин любовно выгладил чуть скользкую поверхность, вошёл в комнату. Приблизился - беззвучно, неслышно, по-кошачьи - к лежащему на кровати испанцу, не жалея сил (и через одежду прочувствует сполна, стервец), размахнулся, обрушил на гибкую спину первый удар. Плётка рассекла воздух с тихим шелестом, почти шипением, минуя задравшуюся футболку, вгрызлась в кожу, изукрасила алым поперёк позвоночника. - Плохой актив? - промурлыкал с мягким смешком Мартин, свободной рукой сдирая с Альвареса одежду, ударил снова, теперь до крови (и он вполне отдавал себе отчёт в том, с какой силой бьёт), взвился почти до потолка узкий блестящий хлыст, пиявкой приник к пояснице, а отлипая, оставил чуть кровоточащую яркую полосу. - Впору тебе становиться? - продолжил Нойманн шёпотом, зубами впился в шею Виаго, прикусил больно, грубо, без капли нежности. Нашарив вслепую кольцо, нацепил его на чужой член. - Папочка совсем забыл научить свою девочку следить за языком, - ласково шепнул он в макушку Альваресу, и новый удар обжёг ему ладонь. Закончил Мартин уже холодно, отстранённо: - Пора исправлять.       После маленькой ссоры Виаго ушел в спальню, заваливаясь на кровать с книжкой, чтобы хоть как-то отвлечься. Но за всеми мыслями, что роились в голове, словно осы, он не услышал тихих шагов, и без того заглушаемых мягким ворсом ковра.       Потому удар хлыста оказался абсолютно неожиданным, а вследствие особенно болезненным - даже сквозь ткань футболки.       Вскрикнув отчаянно, испанец извернулся, пытаясь избежать следующего удара - который непременно будет, это он знал, - но тут же оказался схвачен Мартином, а тот явно был на порядок сильнее, да и сложно противостоять кому-то с плетью, кто возвышается над тобой. - Марти, прошу... - глаза уже застилали слезы, и мольба оборвалась очередным криком боли, когда хлыст опустился на кожу, рассекая ее до крови.       Но хуже всего - это накатывающее волнами в промежутках между ударами, которые становились все более ожесточенными, абсолютно предательское сейчас возбуждение. - Теперь ты запросил? - насмешливо осведомился Мартин, нарочно проходясь пальцами по свежей кровоточащей царапине, усмехнулся - неприятно, показывая, что он только начал.       И на этот раз не остановится от мольбы. - Не люблю, когда меня как актива ставят под сомнение, маленький, - мурлычуще прошептал он на ухо Виаго, ударил снова. И ещё - пока не отдалось дрожью в ладони, вынуждая остановиться. - Знаешь, что я с тобой сделаю? - сухие горячие губы прошлись по загорелому плечу, растянулись в усмешке, неприятной, прохладной. - Сначала, - заговорил Мартин, целуя Альвареса в подбородок и вместе с тем нанося удар, - я тебя выпорю. Так, что ты не встанешь, - не угроза, обещание. - После я тебя трахну. Но... - Нойманн осклабился, прокусил кожу шеи, горячо вышептал, обжигая дыханием розовый след: - моего члена ты не получишь. И не кончишь тоже.       Снова опуская плётку, он сграбастал в кулак пряди волос Виаго и жёстко спросил: - Как тебе идея, детка?       Слышать все это, что говорил Мартин, было просто-напросто страшно, Виаго уже раз сто пожалел о своих словах, что, как всегда, вначале сказал, поддавшись слепым эмоциям, а уже после - включил мозг.       Кровать кое-где уже была мокрой от капающей с тела испанца крови. Удары плетью Нойманн наносил с явным желанием причинить одну лишь ослепительную боль и вред и ни грамма наслаждения, как раньше, а потому на смуглой коже спустя времени наверняка останутся следы от каждого удара, и не пройдут очень, очень долго. - Как хозяину будет угодно, - всхлипнув и запрокинув голову, прошептал Альварес, понимая, что сопротивление сейчас сделает лишь хуже, а хуже ему вовсе не хотелось. - Пожалуйста, хозяин, простите меня...       Вцепившись в держащую его за волосы руку, Виаго поднял несмело взгляд на Мартина, облизнув в кровь искусанные им же самим губы.       Ненадолго задержавшись губами на плече мужчины, Мартин перескочил рваным поцелуем-укусом на шею, к первому позвонку, до крови вгрызся, слизал её, горькую, солёную, с привкусом металла. Новый удар заставил его еле заметно поморщиться: отвыкшую ладонь в мозоли стирала жёсткая ручка. - Простить? - шепнул он хрипло, улыбаясь, подхватил пальцами ползущую по бедру Виаго змейку крови, сделал вид, что задумался. А после ручка плётки, горячая от ладони, ткнулась в губы испанца, надавила, проникла в рот. Волей-неволей пришлось бы заглотить её глубже, чтобы не задохнуться. - Ты ведь догадываешься, что будет дальше, - мягко шепнул Нойманн, целуя Альвареса в лопатку, и шлёпнул теперь ребром ладони - оглушающе больно, если попасть по уже разодранному, окровавленному месту.       В секунды в ожидании ответа можно было почти физически ощутить, как собираются темные тучи, и что прощения - по крайней мере отделавшись ТАК легко - Виаго не добиться.       Толкнувшаяся в рот рукоять плети заставила насильно разжать зубы, оставалось лишь подчиниться, что и сделал испанец, пытаясь хоть своей покорностью немного смягчить любовника-садиста.       Очередной удар по уже больному месту заставил закричать снова, благо, теперь была возможность сжать зубами рукоятку. Да, Альварес понимал, что будет дальше.       Прекрасно знал, что с ним сделает Мартин и будет прав. А потому постарался как раньше, хоть сейчас, когда все было чересчур, это было почти совершенно невозможно, отдаться этой боли, уйти в нее, превратив хотя бы частичку ее в наслаждение. Может быть, видя это, папочка чуточку сжалится. - Достаточно, - по-прежнему сохраняя мягкий и бархатный - такой бьёт наотмашь сильнее крика - тон, произнёс Мартин. Вытащил рукоять плётки изо рта испанца, скользнул лёгким влажным от слюны прикосновением по узкому колечку мышц - и вставил сразу целиком, безжалостно и жёстко, оставляя лишь пару сантиметров твёрдой кожи. Вжавшись грудью в спину Виаго (эта близость будоражила, хотелось трахнуть испанца как следует, но Нойманн запретил себе думать об этом, ж е л а т ь этого: не сегодня, наказание), мужчина прошёлся зубами по чувствительной мочке, оттянув её, выдохнул Виаго в висок: - Расскажи, чем ты провинился.       Пальцы, сомкнувшиеся на кончике рукояти, начали неторопливое, но жёстко-резкое движение - не чета горячему, твёрдому, но не разрывающему тугие мышцы члену.       Откашлявшись, когда плеть покинула его рот, Виаго так и не сумел отдышаться: почти сразу он едва не задохнулся криком, когда жесткая, абсолютно не гибкая рукоять рывком проникла в его тело, ничуть не подготовленное к такой пытке. - Я провинился в том, что сказал, не подумав, - с трудом сглотнув и сдерживая стоны боли, прошептал Альварес. - В том, что усомнился в своем хозяине. Я был не прав, не прав... Я могу лишь подчиняться тебе, подставлять зад и благодарить за это. Я хочу этого, мне это нравится!       Всхлипнув, Виаго снова с силой закусил губу, зажмуриваясь, когда рукоять задвигалась в его теле. Кажется, по внутренней стороне бедра уже потекла новая струйка крови из разорванного такой грубостью ануса. - Прошу, папочка, - едва слышно проговорил испанец и запрокинул голову, прижимаясь к Мартину, пытаясь потереться о него, как раньше, через боль, пачкая Нойманна своей же кровью.       Мартин довольно кивнул - хорошо, раз понимает, что натворил. Хорошо, что принимает наказание.       Плохо, что Мартин хочет его до одури.       Пришлось подавить порыв заменить рукоятку собственным членом: не сегодня, маленький. Сегодня ты не получишь ни члена, ни разрядки. Только острую, пронзительную боль во всём теле.       И, может, кое-что ещё.       Взвизгнула, расстёгиваясь, ширинка; Мартин, одной рукой продолжая грубо трахать испанца рукоятью, обхватил пальцами напряжённый член, принялся надрачивать самому себе жёстко, быстро. Хватило пары минут, чтобы кончить и, содрогнувшись в бессильном стоне, выпачкать спермой поясницу мужчины. Лишь после этого влажная от крови - заслужил, маленький - ручка плётки покинула анус Виаго, а кольцо соскочило с члена. - Моя девочка усвоила урок? - спросил Нойманн, втирая горячую сперму в ещё кровоточащую полосу на чужой спине.       Наконец эта пытка, называющаяся наказанием, кончилась на особенно болезненной ноте. Зашипев от того, как свежая рана невыносимо защипала от попавшей в нее спермы, Виаго зажмурился и кивнул. - Усвоила, - тихо ответил испанец, боясь уже даже голос повысить. - Спасибо, папочка...       Благо, больше внутри него ничего не было, а член болезненно не стискивало кольцо.       Осторожно привстав и повернувшись к мужчине, Альварес ласково потерся щекой о грудь Мартина, не поднимая глаз, и осторожно лизнул соленую от пота и собственной крови кожу, словно вновь и вновь прося прощения. - Хорошо, - отозвался он, решив всё же сменить гнев на милость, прижал мужчину к себе, коснувшись губами его макушки, вздохнул; накатившая было ярость спала после разрядки. Теперь можно было позволить себе побыть мягким - пряник после кнута - и коротко поцеловать Альвареса в искусанные, солёные от крови губы.       Получив поцелуй Виаго поспешил поцеловать Мартина в ответ, нежно, чувственно, и немного расслабился, поняв, что его все же простили, и крепче прижался к Нойманну, желая этих объятий, как глотка воды в жару, и испанцу явно было плевать, что от боли перед глазами все плывет, его знобит, мотает, да и вообще - Ви готов был вот-вот отключиться.       О заживляющей мази и прочей "скорой помощи" Мартин думать и не стал - Виаго завтра разберётся сам, чтобы как следует прочувствовал свою вину. Но на сегодня с испанца явно было достаточно, и Нойманн укрыл его одеялом, поцеловал в висок, выдохнул хрипло: - Засыпай, детка. Хоть ты и дурно поступил, - пальцы сжали чужой подбородок, - папочка тебя любит.