Гостеприимство a-la Aljoscha

      Новое десятилетие Feeling B встретила с новым ударником — Кристофом. Точнее, Шнайдером — пару раз, пока он не расставил несколько болезненных точек — вернее, даже синяков, — над «i», его пытались назвать по имени, но теперь хватало одного его недовольного взгляда, чтобы понять: этого человека звать Шнайдер, в крайнем случае — Шнай, но никак иначе.       Несмотря на такую странность, в целом музыкант оказался дружелюбным парнем и удачным приобретением для группы — особенно если учесть, что никто никому не платил. Он уже давно знал Флаке и Пауля, так что не было и особого ощущения «новичка».       ***       На очередную репетицию Шнайдер пришел… Нет, не на бровях от выпитого накануне, и не с парой подружек — с тех пор как ударник решил «немного поработать над техникой», ему перестало хватать времени на что бы то ни было. Пауль на правах старшего как-то раз заявил, что «мальчику хватает траха с установкой». Так вот: Шнайдер пришел, трясясь мелкой дрожью и периодически подскакивая от собственного чихания и кашля. По красным глазам и измотанности было видно, что дома он провел бессонную ночь, явно мучаясь головной болью.       — Речка? — предположил Ромпе после очередного чиха музыканта.       — Слишком холодная подружка? — предположил Флаке. — Ах, да — ее же нет. Извини…       — Иди ты!.. — раздраженно откликнулся, шмыгнув носом, товарищ. — Алеша, готов? Поехали!       Собственно, они могли и не собираться — все равно на концертах они не делали и половины того, что записывалось на пластинки. Там они куда чаще сходили с ума и, когда были деньги, пили — много и весело. Не столько музыка, не песни, даже не выпивка и не известность, а драйв — наверное, для него и была создана их группа. Парни держались за атмосферу и легкую противозаконность: только по случайному стечению обстоятельств они оказались официальной панк-группой. Чем-то вроде диковинной зверюги, которую почему-то решили не трогать.       Примерно так же поначалу решили поступить и с халтурящим согруппником. Шнайдер выколачивал из установки песню за песней, но то и дело сбивался. К четвертому треку стало ясно: это нельзя списать даже на принятый в группе пофигизм.       — Ты чем там занимаешься? — проорал Пауль, перекрикивая музыку. — Месить палками воздух можно и дома!       — Все в порядке, — заявил музыкант, хотя прозвучало это не шибко уверенно. — Я здоров. И менять ничего не намерен: как играю, так и сойдет. Не нравится — мой уши с мылом.       — Лечись давай! — по-прежнему громко, но без особого энтузиазма посоветовал согруппник. Упертость ударника была, пожалуй, тем свойством, идти против которого было если и не самоубийственно, то, по крайней мере, глупо: если тот что-то втемяшивал в голову, планы уже не менялись. Но можно было сменить свои...       Прямо посреди следующей песни ритм-гитарист решил сделать себе небольшой перерыв: взял из предусмотрительно оставленной Лоренцем на синтезаторе пачки сигарету и не спеша затянулся. Его примеру последовали и остальные: тут же нашлась еще одна? и не приконченная в прошлый раз текила. Со стаканами была проблема, так что половина группы приняла решение пить из горла. Как всегда, репетиция стихийно перешла в посиделки, вот только Шнайдер продолжал сидеть на табурете, глядя в никуда — даже не закурил. Циммерман внимательно осмотрел привлекший товарища кусок стены и, не найдя там ничего примечательного, кроме отходящей штукатурки, толкнул Алешу в бок:       — С ним неладное творится, — показал он на Шнайдера.       — Пренебрегает нашим образом жизни! Дезертирует с поля боя! — с деланным возмущением начал Пауль. — Хэ-эй! Ты тут? — Ландерс помахал ладонью перед лицом парня.       Поморщившись, ударник отодвинул руку и продолжил свое бесцельное занятие, теперь уже смотря не то в пол, не то на установку:       — Отвали.       — Нет, если ты продолжишь так залипать, то иди в следующий раз помогать Лоренцу.       — А я тут причем? — оскорбился не ожидавший такой наглости Кристиан.       Под его тяжелым взглядом Шнайдер подобрал с пола успевшую упасть барабанную палочку и продолжил играть. Кризис был позади, и хотя он так и не вернулся к обычной манере игры, выходило довольно прилично — все-таки друзья были отличным обезболивающим, хотя вряд ли музыкант полностью это осознавал. Теперь ему уже не хотелось возвращаться домой. Вот если бы кто-то пригласил его к себе пожить… Дома, в одиночестве, было паршиво, как бы Шнаю ни хотелось это скрыть — крамольные мысли маскировались под практические соображения лентяя: в чужом доме можно надеяться на халявный ужин, а если даже что-то разнесешь ненароком или будешь орать, не придется улаживать проблему с соседями. На то есть хозяин.       Обо всем этом он не преминул заявить, когда согруппники потянулись к выходу. Честно говоря, он рассчитывал на то, что его приютит Циммерман: приходящий басист с небольшим, но стабильным ручейком денег от все еще надеющихся вернуть сына в «нормальное русло» родителей.       Но того, как оказалось, недавно выгнали из занимаемой комнаты в общежитии, и теперь Кристоф работал вахтером чтобы хоть где-то жить: естественно, пойти домой за вариант не считалось.       — Мне пока не шибко доверяют. Есть отчего: как расслабятся — вас приглашу! Там такие хоромы — закачаешься! Ради такого и у друзей перебиться можно будет.       — Добро, — вынес вердикт Ромпе, — только не затягивай. А ты, Шнай, если хочешь, можешь у меня покантоваться: все веселее, чем одному сидеть. И вообще за тобой глаз да глаз теперь нужен.       — Заладили… — пробубнил парень. Но приглашение принял и отправился домой за вещами — надеяться на то, что дома у Ромпе обнаружится рог изобилия — довольно глупо.       — Да, кстати… — подтвердил его мысли голос вокалиста, — спать особо не на чем — тащи с собой.       Два часа спустя Шнай уже сидел в квартире вокалиста. Мужчина встретил гостя по-панковски тепло: жареной картошкой и каким-то мясом. Правда, оно было немного странным…       — Что это? — поинтересовался ударник, прожевав очередной кусок.       — Тебе лучше не знать, — отмахнулся Алеша.       — Ну хотя бы что оно раньше делало?       — Летало. — Шнайдер понял: он действительно не хочет знать подробностей. После неловкой паузы Ромпе спросил гостя, хочет ли тот пить. Ударник оживленно закивал, втайне радуясь возможности прополоскать рот чем-нибудь алкогольным после не внушающего доверия мяса, однако в кофейник были брошены остатки чая. Парень вздохнул, глядя на закипающую жидкость.       Вскоре чуть ли не тягучий от крепости напиток был разлит по стаканам, и в каждый Алеша добавил по несколько ложек сахара.       — А покрепче ничего нет? — деловито осведомился ударник, допивая. — А-апчхи!       — Твой нос в кои-то веки прав: я на мели.       — Или на северном полюсе, — Шнайдер поежился. — Прохладно у тебя.       Мужчина удивился и на всякий случай потрогал батарею: нет, уже топили:       — Да нормально все. Это ты… отмороженный. Ладно, что-нибудь придумаю, — беспечно добавил Ромпе. По правде сказать, он понятия не имел, что можно сделать, да и не особенно планировал задаваться вопросом. — Обустраивайся пока, — вокалист с удивлением, словно в первый раз, поглядел на походный рюкзак Шнайдера. Половина молний разошлась, и теперь тот представлял собой живописнейшую картину с торчащим тут и там хламом: кажется, парень кинул туда все, что попалось под руку, не особо заботясь о нужности.       Шнай последовал совету друга: вещи были немедленно разложены… нет, скорее раскиданы по углам в живописном беспорядке. В процессе поиска оказалось, что взял он действительно все — кроме необходимого: ни в одном кармане не нашлось ни зубной щетки, ни бритвы, ни одеяла.       — Сейчас поищу… — нехотя поднимаясь со стула, произнес Алеша.       На антресолях обнаружился спальный мешок. Его явно давно не использовали по назначению: Ромпе несколько раз чихнул от поднявшейся пыли и поспешил уйти в ванную, чтобы просморкаться как следует. Уже оттуда донесся его голос:       — Полотенец хватит, а щетку если что бери мою, не жалко. — И секунды через две добавил:       — Прибраться, что ли?       Шнайдер вспомнил, что в раковине горой высилась чашки с тарелками: несмотря на свою хваленую нелюбовь к пыли, хозяин явно не заморачивался такими мелочами до тех пор, пока посуда не доходила до крана. Гость неожиданно почувствовал укол совести:       — Я помо… — последнее было от их с Алешей ужина.       — Ложись давай. — Шнайдер, впрочем, нимало не расстроился такому повороту событий: «Дело хозяйское, — рассудил музыкант, устраиваясь настолько удобно, насколько вообще позволял найденный вокалистом мешок. — Нет, все-таки здесь задубеть недолго. Бр-р-р…» — однако, несмотря на холод, он, поворочавшись, уснул.       Среди ночи ударника начало знобить уже по-настоящему. Лежать в спальном мешке на полу оказалось катастрофически холодно, и зубы теперь отбивали только им известный ритм, переходящий в какофонию, наводя своего обладателя на мысли о суициде. Однако пошевелиться казалось непосильной задачей, и барабанщик только вздохнул. Звук получился громче, чем он ожидал: заворочавшись, хозяин квартиры повернулся на бок и сонно спросил:       — Чего тебе?..       — Хол-лодн-но, — простучал зубами Кристоф. Сейчас звучал он действительно неважно, так что Ромпе, поежившись, сел на кровати, свесив на пол ноги, а потом встал и снова сел, уже на корточки, нависая над Шнайдером.       — Да, что-то ты совсем плох, — пробормотал он, приглядевшись в потемках. — Сильно трясет?       — Изд-деваешься? — последние полчаса с ударника градом лился пот, и Алеша, решил вытереть его краем одеяла. Теперь он понял, что ударник имеет в виду: оно было куда теплее, чем выданный гостю мешок. Решение было принято быстро:       — Вылезай.       — Что? — округлил глаза Шнайдер.       — Ты перебираешься ко мне на кровать и получаешь теплое одеяло и грелку с температурой тридцать шесть и шесть.       — У т-тебя есть?..       — Ничего у меня нет, но греть тебя в любом случае надо, а то и до утра не дотянешь. — Барабанщику очень хотелось перебраться куда-нибудь с холодного пола, но Шнай по-прежнему не мог сдвинуться с места. — Ты собираешься выползать из мешка или нет? — полурастерянно-полураздраженно спросил Ромпе. — Ладно, — закинув трясущуюся в ознобе тушку на плечо, он сгрузил согруппника на кровать, сунул под не успевшее остыть одеяло и сам улегся туда же. Из-за поднявшейся температуры ударник напоминал печку, так что Алеша с трудом оставался в постели, мысленно ругаясь и напоминая себе, что должен заботиться о друге. К счастью, он успел вымотаться за день, и вскоре задремал. Правда, ненадолго.       — Черт, что со мной? — прохрипел под ухом Шнайдер.       — Простуда. Или еще какая гадость, — разбуженный второй раз за ночь вокалист не был настроен на разговор.       — И… д-долго будет… так? — ударник явно оценил преимущества лежания под теплым одеялом с согруппником-грелкой, но по-настоящему согреться так и не сумел.       — Дня три-четыре с лечением и полнедели, если не дергаться. А теперь заткнись и дай поспать, — буркнул Алеша и, подавляя в себе желание спихнуть гостя с кровати, сжал того так, что Шнай охнул. Вокалист мстительно ухмыльнулся и уже проваливаясь в сон подумал, что делает что-то неправильное.