О мифах и магии

Гермионе часто снилось, как у неё выпадают зубы — она складывала руки чашечкой вокруг рта, и все зубы, от передних до задних коренных, сыпались в подставленные ладони. Она знала, что такие сны нередки: тетя говорила, что видела точно такой же сон перед тем, как узнала, что беременна (крайне маловероятно в случае Гермионы, слава Богу), и мама говорила, что ей такое постоянно снилось перед экзаменами в стоматологической школе. Но и тетя, и мама говорили об этом с какой-то опаской, тревогой — им определённо не хотелось бы, чтобы такие сны повторялись. Гермиона же во сне, смотря на выпавшие зубы в своих сложенных в пригоршню руках, думала только: как хорошо, что теперь можно поставить новые. Но не такой сон Гермиона видела этой ночью. Это был другой сон, похожий и в то же время непохожий, такой реалистичный, что, очнувшись, она чувствовала в воздухе древесный дым, и паника и боль пронзили всё её тело с головы до ног. Рядом были и другие люди, пустые лица и камень вокруг. Злые слова, которые она не могла разобрать. Крики, полные досады и ненависти, и бранью звучавшие слова: «Денсагео!». И Гермиона опять сложила ладони вокруг рта в полной уверенности, что, как и много раз прежде, она отнимет их и увидит в ладони свои передние зубы. Но зубы не выпали, а наоборот, начали расти, удлиняться, вытягиваться. Они скользнули за нижнюю губу, за подбородок, продолжая расти, ткнулись в ложбинку между грудями. Гермиона вскрикнула, вернее, сдавленно пискнула, потому что не могла открыть и закрыть рот, слёзы навернулись ей на глаза. Что делать? Отпилить, бежать к родителям и умолять, чтобы они приняли её в качестве пациента и выдрали ей эти зубы своими щипцами? Она пыталась прикрыть их, но её руки были слишком малы, а пустые лица меж тем дразнили, кричали и смеялись над ней. Вдруг смех прекратился. Гермиона отступила назад, подняла слезящиеся глаза, безуспешно пытаясь прикрыть зубы от дальнейших оскорблений. Перед ней возникла тёмная фигура, огромное чёрное пятно, так хорошо ей знакомое. Она моргнула три раза, и очертания возвышающегося над ней Снейпа приобрели резкость. Снейп смотрел на неё холодно, с омерзением, скользя взглядом от глаз к носу и к краям двух передних зубов. Его ледяной голос пронзал её насквозь, сосулькой впиваясь в сердце. — Не вижу разницы. Гермиона, резко проснувшись, вздрогнула. Снейп всё ещё спал. Его глаза не светились в темноте, и дыхание его было замедленным, глубоким и ровным. Она уснула, прижавшись лбом к прохладной коже его плеча, но в какой-то момент ночью он отвернулся лицом к противоположной стене своей крохотной спальни, оставляя в полное и свободное её распоряжение больше половины кровати. «Вот скотина», — с жаркой ненавистью подумала Гермиона, отчаянно желая столкнуть его с кровати и посмотреть, как он, громко выругавшись, рухнет в промежуток между рамой кровати и стеной. Конечно, глупо было позволить обычному сну так сильно её задеть, но видение было таким реальным. Его голос, такой суровый, такой жестоко точный в своём холодном расчете, словно был предназначен для того, чтобы пробивать самые уязвимые её места и разрывать в клочья её хрупкое, невесомое тщеславие. Снейп шевельнулся — Гермиона в панике подумала, что он сейчас проснётся — но он только толкнулся боком в её бедро и продолжил спокойно спать. «Он не делал этого, — подумала Гермиона. — Он никогда не пытался намеренно меня обидеть». И всё же в комнате пахло древесным дымом, старый кирпичный дом был сырым, как разваливающийся средневековый камень, и Гермиона могла поклясться, что слышала уханье совы, перед тем, как снова уснула рядом со Снейпом, когда свет за мутным окном наконец стал темно-серым.

***

Она проснулась раньше Снейпа, оделась раньше него и вышла из дома, пока он ещё спал. Только на полпути к магазину она вспомнила, что на дворе первое января и магазины не работают. Окоченевшая от холода и досады, Гермиона нашла парк и уселась на твёрдую холодную землю под хилым рододендроном, смотря, как молчаливые люди — призраки ночного загула и раннего продуктивного утра, бредут мимо в зимних пальто или вчерашних коротких платьях и на высоченных каблуках. Только одна мысль стучала в голове: Снейп. Она все ещё чувствовала себя потрясённой, раздавленной (проклятая простуда только теперь по-настоящему дала знать о себе, захватив голосовые связки, скребя в горле длинными острыми когтями). В голове стоял туман, но не только из-за вчерашней выпивки. Она переспала со Снейпом. Гермиона соврала бы, сказав, что не думала об этом раньше. Ещё до того, как она схватила и притянула его лицо к своему в том пансионе в Уилтшире, она представляла себе, каково это — быть с кем-то, кто знает её, понимает её и, кажется, не испытывает к ней жалости, в отличие от вереницы её рыжих бойфрендов и случайных связей. Снейп был не очень опытен — он примерно так и сказал ей сразу, прежде чем вообще пустил её подняться по лестнице. А потом кровь вдруг прилила к его бледному лицу от ужаса, что он неправильно понял её просьбу. Но он всё правильно понял. И он повел её в свою маленькую спальню, шумно дыша, по-прежнему пряча свое тонкое тело в глубинах чёрного шерстяного пальто. Гермиона гадала, как Снейп отнесётся к произошедшему в свете дня. Что он сделает, когда она вернется в тупик Прядильщика? Выставит её вон, закроет дверь на засов, прокричит через исцарапанное окно, чтобы она уезжала домой и не возвращалась больше? Сейчас Гермиона полностью отдавала себе отчет в том, что вчера они оба были пьяны. Но Гермиона знала, что инициатором была она, это она дала делу ход. Муть, кружащаяся в желудке, остро напоминала о том, что, во-первых, ей хотелось бы, чтобы они оба были при этом трезвы, а во-вторых, ей казалось, самую чуточку, будто она воспользовалась ситуацией. По какой-то глупой причине она надеялась, что полная сумка продуктов и жирный, плотный английский завтрак отчасти сгладят неопределённость их связи и вернут их на прежние позиции. Но магазины были закрыты, а местные ресторанчики ещё не распахнули свои двери навстречу похмельным гулякам, отмечавшим Новый Год. Когда холод стал нестерпимым, Гермиона постучалась в дверь дома в тупике Прядильщика. — Магазины закрыты, — сказала она, прежде чем Снейп успел спросить, где она была. Он не выглядел ни озабоченным, ни раздражённым, его лицо просто… ничего не выражало. Дело было ещё хуже, чем она думала. Тем не менее, он заварил чай, они позавтракали сухими хлопьями, и никто не проронил ни слова о прошлой ночи. День прошёл почти так же, как все предыдущие дни: в тишине за книгами, теориями и замечаниями. Гермиона посасывала липкие леденцы, которые нашла на дне своего рюкзака. Снейп не ворчал, когда она кашляла, забыв прикрыть рот рукавом. В какой-то момент она обнаружила, что рисует карикатурную Гермиону в своём дневнике, а Снейп низко склонился над её плечом, дыша ей в ухо и, видимо, не замечая, как она напряглась от его близости. — Что вы делаете? — спросил он. — Это Другая Гермиона. — У Другой Гермионы была такая же огромная копна волос, но два её передних зуба не доставали до нижней губы, как было в реальности. — Если она существует или существовала, эта другая Гермиона. Я записываю всё, что мы знаем обо мне — о ней, о её мыслях, чувствах, прошлом и так далее. То, что я помню и что оказывается бессмысленным применительно к моей жизни. — Годная мысль, — заметил Снейп, и она покраснела от неявной похвалы. Она продолжила рисовать. Рисовала Гермиона не так хорошо, как Дин — это он сделал набросок единорога от 20 мая и грифона от 3 июня. Но таким удовлетворением было излить своё разочарование чёрными чернилами, сделав глаза Другой Гермионы тёмными, изогнув уголки её губ во всезнающей ухмылке. Рядом с рисунком она начала свой список: Другая Гермиона Грейнджер: Волшебница, в некотором роде. Владеет орудием того, что мы можем называть «магией», и умеет делать то, чего не умею я. По-видимому, влюблена в парня по имени Рон, что объясняет мою склонность к рыжеволосым. Знает Северуса Снейпа? Не сумасшедшая. На предпоследней строчке она заколебалась, почти написала «Боится Северуса Снейпа», но передумала. Впрочем, Снейп увидел своё имя и спросил: — Что вы помните обо мне? — Вы появлялись в моем сне. Не знаю, реальным ли он был, то есть — не знаю, свидетельствовал ли он о том, что мы… не можем… вспомнить. — Она нажала на бумагу сильнее, и над «С» в слове «Снейп» расцвела клякса. — Думаете, мы с вами встречались? — Мне не снятся сны, — ответил Снейп. Гермиона уже рисовала его, обращаясь с чертами его лица гораздо бережнее, чем обошлась со своими. «Другой Северус Снейп», — написала она большими буквами и подчеркнула длинной летящей вниз линией. Затем взглянула на Снейпа, не представляя, что писать дальше, кроме «Профессор?» — и даже это она написала с неким трепетом, начиная подозревать, без всяких доказательств противного, что Снейп должен быть именно её профессором. Об этом она совершенно не желала думать сейчас, только не сейчас, не после, не… никогда. Снейп глянул на страницу, насупился. — Я не знаю, — сказал он. «Лили Эванс», — написала Гермиона под его именем, и Снейп издал неопределённый звук, но не возразил. — Неприязнь к змеям, — признался Снейп, и Гермиона записала это под именем Лили, а также «Олень» и «Неверный Дом?». Помолчав ещё немного, Снейп вздохнул: — Иногда мне кажется, что этот мир ещё добр ко мне — добрее, чем был бы мир магический. — Это почему? — спросила Гермиона, по-прежнему держа перо наготове и не зная, что писать. — Не думаю, что магия мне помогла бы. Она постучала кончиком пера по бумаге, и чернила расплылись по полям страницы. — Вы мне не верите, — сказал он. — Не знаю. — Если Другой Северус Снейп, — его голос был ироничным и слегка горчил, — родился от того же отца, сомневаюсь, что его детство было чем-то лучше моего. — Может быть, вы бы завели друзей получше, — сказала Гермиона, пытаясь приглушить свое разочарование. Ведь именно он, когда развеялись первые сомнения, казалось, так жаждал найти то, что они искали. Именно он, когда она никак не могла подобрать слово для этого ощущения иного, так быстро предложил слово «Власть». — И не попали бы в тюрьму, и имели бы успешную, приносящую удовлетворение карьеру. Она была уверена, что было ещё что записать, но Снейп больше ничего не предлагал. Гермиона набросала несколько их теорий под заголовком «Что с нами произошло?» (все они казались глупыми): изощрённая теория о потере памяти и заговоре, теория о путешествии во времени и (Снейп хохотал) теория о клонах. «Коллективное безумие» попало в список тоже, но только в самый его конец. Потом Гермиона быстро начеркала список предметов. Деньги — потому что её всё поражало, что Снейп, похоже, был очень плохо знаком с британской валютой, при том, что прожил в Англии всю жизнь. Палочки — рассказ Снейпа о рождественском подарке от Лили задел какую-то знакомую струну. И фамильяры. Косолапка. Снейп упоминал о её кошке раньше: он думал, что Косолапка должна быть не женского пола, более того, что она должна была уже помереть от старости. Возможно, предположил он (уже мягче, когда она перестала неистовствовать при мысли, что её ненаглядная питомица должна гнить в земле), у Другой Гермионы тоже была Косолапка, но та Косолапка была самцом. Вроде и глупо, но Гермиона всё равно записала. В Косолапке, пустоголовой кошке с приплюснутой мордой, имевшей привычку неверно рассчитывать расстояние между кухонным столом и стойкой, определённо не было ничего похожего на магию — или мозги, если на то пошло. Впрочем, наверное, так и должно быть, если кошка — всего лишь оттиск жизни Другой Гермионы, а не Настоящей Гермионы. Кем бы ни была Настоящая Гермиона. Снейп вернулся к своей книге, и Гермиона почти уже снова взялась за толстый том Батильды Бэгшот, но вместо этого перевернула страницу в дневнике и нарисовала пару глаз. У неё не было зелёных чернил, но она нарисовала глаза так точно, как могла: миндалевидной формы, поразительно знакомые и мгновенно узнаваемые — хотя она встречала их обладательницу всего два раза в жизни. «Другая Лили Эванс», — записала она над чернильным взглядом, а ниже — когда была твёрдо уверена, что Снейп погружен в собственную работу и непоколебимо сосредоточен: «Убита».

***

Гермиона не думала, что Снейп пригласит её в свою комнату ночью. День прошёл в комфортном негласном соглашении не обсуждать чувства, и ни в один из их разговоров не закралось ни единое упоминание секса. Поэтому она так удивилась, когда — огонь еле теплился, и старые гниющие часы на каминной полке били полночь — Снейп отодвинул свои книги и кружку с чаем в сторону и спросил, готова ли она идти спать. — О. Ой! — сказала Гермиона, и Снейп широко раскрыл глаза. — Вы не обязаны, если не хотите, — сказал он. — Само собой. — Нет, — поспешила разуверить его Гермиона. — Нет. Я хочу. Потом, после того, как их дыхание замедлилось, и перед тем, как они уснули сном без сновидений, но полным надежды, Гермиона сказала: — Это словно очень хорошая книга. Шелест простыней в темноте — Снейп повернулся к ней лицом, тихонько придвинувшись. Покрывало соскользнуло с их плеч. — Вы о чём? — Он ёрзал, комкая руками простыню — нервная привычка, которую Гермиона не замечала, когда они просто спали в одной комнате. Скрывал он свой дискомфорт раньше или нервничал как раз от её близости? — То, что я помню, — ответила она. — Сны, ощущения. Нереальные и реальные одновременно. Не всегда хорошие. Но всегда с оттенком разочарования, что однажды история закончится. Снейп никак не отозвался, только откинулся обратно на подушку, тяжело вжимаясь в неё макушкой, прогибая изголовье. — С вами когда-нибудь такое бывает? Я знаю, что у вас был… олень. А в Неверном Доме что-то произошло с нами обоими. Но какая часть Другого Снейпа — книга, которую вам не хочется закрывать? — Вы смешали свои метафоры в кучу, — проворчал Снейп. — Неправда. Вы просто хотите, чтобы я замолчала. Она протянула руку и нерешительно положила её ему на бок, притягивая его бедро обратно, прижавшись пальцами ног к его икре. Их близость всё ещё ощущалась хрупкой, способной рассыпаться от одного неверного слова или непродуманного прикосновения в темноте. Её запястье было расслаблено, подушечки пальцев мягко касались его выступающего ребра. Снейп не возражал. Но и не такого ответа она от него ждала. — Лили Эванс, — сказал он, наконец, сухим шелестом, шёпотом. Его тело лежало неподвижно под её рукой, будто сердце его перестало биться, и кровь перестала течь под кожей. — Самое правильное, что было в моей жизни. — Лили Эванс, — повторила Гермиона. Конечно, Лили Эванс. — Вы сами спросили. — По его голосу не похоже было, чтобы он сожалел о сказанном. — Знаю, — откликнулась Гермиона, пытаясь придушить внезапную боль не только от его ответа, но и от того, что она знала заранее, каким этот ответ будет, точно знала имя, которое произнесут его губы, прежде чем сам он даже подумать успел.

***

Гермиона вела себя странно. Снейп полагал, что странно она себя вела часто, и простуда, скорее всего, делу не помогала. Однако он догадывался, что лгать она не очень умеет, а чихание, кашель и сморкание не объясняли того, что она стала избегать его взгляда после третьей вместе проведённой ночи. Неужели всё было так уж плохо? Она не возражала. Она даже сама это предложила — слава Богу. Да, это было странно, эта их… близость. Относительно внезапный скачок — из натянутой дружбы в его скрипучую узкую кровать. Она бодрилась, несмотря на простуду (и на то, что второго января проснулась в одиночестве, потому что ему мешал спать её храп)… но что-то она утаивала, что-то было не так в том, как она говорила с ним, вернувшись из магазина с контейнером молока к чаю на следующий после Нового Года день. — Надо было мне сходить, — сказал Снейп. Гермиона открыла дверцу холодильника, прилагая чрезмерную силу, швырнула пластиковую емкость на пустую полку и снова захлопнула дверцу. — В чём дело? — Ни в чём, — пробурчала она. Не глядя на него, Гермиона сбежала в прихожую и взлетела вверх по лестнице. Пол над его головой заскрипел и успокоился — она плюхнулась в кровать. Снейп постоял, положив руку на холодильник, шатавшийся на неодинаковых ножках, и раздумывая, не был ли приглашением стук стойки кровати о пол, но, услышав сверху отрывистый кашель, устроился на диване в гостиной с одной из похищенных Гермионой библиотечных книг. — Я купила билеты на поезд, — сказала она, спустившись в гостиную через несколько часов, когда Снейп как раз начал готовить ужин (запеченная фасоль на тостах). Гермиона тяжело сопела. — На полдесятого завтра утром. Сердитый у неё голос или просто сиплый? — Спасибо, — почему-то чувствуя раздражение, Снейп выложил половину фасоли на кусок белого хлеба. — Поездом мы проедем большую часть пути. Дальше автобус и такси. Согласно промычав, он протянул ей её тарелку. Она взяла. Гермиона не двигалась с места. Она приподняла тарелку обеими руками, словно благодаря его, затем сказала: — Когда вы сделали себе татуировку? Снейп вздрогнул от неожиданности, но старательно не смотрел ей в глаза, накладывая себе свою порцию ужина. — Вы бы поверили, если бы я сказал, что в тюрьме? — Разве что вы сидели вместе с очень талантливым мастером-татуировщиком, — ответила Гермиона. Она отставила свою тарелку в сторону и, не спрашивая разрешения, схватила его за руку. Пальчики заскользили по его большому пальцу, мимо костяшек, по чувствительному к щекотке сгиба запястья, самому запястью — сдвигая его рукав к локтю. Татуировка выцвела, но оставалась на месте — и всё ещё горела порой, хотя Снейп знал, что ему это только кажется. Гермиона провела ногтями по внутренней стороне предплечья, обводя стилизованные крылья, крючковатый клюв, тронув кончиком пальца бусинку глаза. — Ворона? — спросила она. — Ворон, — ответил Снейп, резко вдохнув, когда она ухватилась за его локоть другой рукой и провела пальцами по сухожилиям. От неё сильно пахло эфирными маслами — ментол, чайное дерево — и голос её звучал лучше, чем днём, чище, носом она шмыгала гораздо реже. — В школе? — Она наконец встретилась с ним взглядом. Её глаза уже не слезились, были ясными, искренними и блестящими, без единого намека на прежнюю странность. — Мы с друзьями питали некоторое пристрастие к По. — Унылый товарищ, — улыбнулась Гермиона. — Весьма. — Знаете, — Гермиона дёргала за одну из его пуговиц, распуская петлю, — так уж получилось, что мне нравятся врановые. Непонятые существа. — Очень похоже на моих школьных товарищей, — горько отозвался Снейп. Гермиона нахмурилась. — Думали когда-нибудь свести? — Она опускала его рукав обратно к запястью, разворачивая ткань («Как презерватив», — почему-то подумал он). Похлопав его по руке, она сунула руки в карманы, и оказалось, что Снейпу не хватает ощущения её тёплых рук на своей прохладной коже. В последние две ночи наверху (только наверху, только в его кровати, только ночью, только в умирающем свете уличных фонарей, сочащемся сквозь тонкие занавеси) она взяла в привычку искать на нем шрамы, жемчужные рубцы, тонко змеящиеся под кончиками её пальцев. Её губы касались его спины, рук, бугорков на шее — воспоминание о ночи, когда местной шпане попал в руки пневматический пистолет. Уважительно, словно Снейп был солдатом, вернувшимся домой с войны. Она тогда трогала отметины его бурного детства с таким благоговением, с таким печальным пониманием. А теперь её глаза, прикованные к ткани его рукава над вытатуированным вороном, горели яростью. — Это сейчас возможно. Лазером. — Не было финансов, — ответил Снейп, быстро застегивая манжет рубашки. — Ну конечно, — смутилась Гермиона. Она отступила и схватила свою тарелку с кухонной стойки. — Извините. — Простите, — тоже извинился Снейп, не совсем понимая почему. Они ели фасоль с хлебом, стоя на кухне друг напротив друга, прислонившись каждый к шкафчику со своей стороны, в странной, плотной, компанейской тишине. Снейп наблюдал за ней, но она на него не смотрела — хмурилась на стену, очевидно, задумавшись о чем-то далёком, далёком от этой замызганной кухни, далёком от него. Закончив, они переместились обратно в гостиную, но уселись по-прежнему каждый по отдельности, не выказывая друг другу никаких знаков нежности и симпатии, почти не обращая на книги внимания, увлекаемые куда-то своими мыслями под щелчки и вспышки пламени. Снейп всегда ненавидел свой дом. У него не было причин испытывать к нему какую-либо приязнь, особенно учитывая прошлое. Время от времени он подумывал о продаже, но знал, что не может себе позволить сделать ремонт, а за цену, которую он получил бы за дом в его текущем состоянии, он нашел бы себе только такую же ветошь, да ещё и меньше размером. Дом принадлежал ему, и он им довольствовался, но удовольствия жизнь тут ему никогда не приносила. И всё же у него было такое чувство, что завтра утром, возможно, ему будет слегка жаль уезжать. Гермиона, кутаясь в одеяло, отправилась в постель раньше него. — Спокойной ночи, — пожелала ему она. — Добрых снов, — откликнулся он, но она уже исчезла в прихожей. Когда он тоже поднялся в спальню и скользнул под одеяло, она не пошевелилась. «Происходит ли всё это на самом деле?» — подумал он, прежде чем уснул рядом с ней. Гермиона разбудила его утром. Она либо не храпела, либо он этого не слышал. В глазах её металась истерика. — Я проспала! Снейп резко привстал в кровати. Крохотные стрелки будильника в утреннем свете ясно показывали время: восемь пятьдесят пять. Она швырнула ему его сумку и взвалила свою себе на плечо. — Обувайтесь, пойдём. Её ноги были короче — она почти бежала, а он просто шёл. На поезд они успели, правда, только едва-едва. Выдохшись и пыхтя, они нашли пару свободных мест, и Снейп устроил свою сумку, а Гермиона плюхнулась на сиденье у окна с атласом. Она улыбнулась, глядя на него многозначительно. — Успели. — Действительно. — Снейп уселся рядом с ней, всё ещё пытаясь сфокусировать взгляд. Сидевший напротив мужчина зашуршал газетой, прочистил горло, очевидно намекая, чтобы они вели себя тише. — У вас в сумке овсянка, — прошептала Гермиона. И правда, там она и была — герметично запаянный пакетик лежал в чашке, точно, как и планировалось. Снейп бросил овсянку на стол и подавил зевок, в то время как Гермиона села очень прямо, всматриваясь в размывающийся пейзаж за окном. Она совсем не выглядела усталой. Тогда он и почувствовал — в сумке было что-то ещё, чего раньше там не было, что-то, что она сунула туда, пока он спал. Приткнула с краешка, между свитером и парой брюк: узкая коробочка, покрытая облезающим бархатом. — Гермиона… — начал он, но она не обращала на него внимания, листая страницы дорожного атласа, углубившись в жёлтые строчки дорог, голубые озера, темно-зелёные леса. Снейп вытянул коробочку из сумки и чуть приподнял крышку, прекрасно зная, что обнаружит внутри — белый резиновый наконечник, отслаивающаяся краска, хотя он ни разу ею не пользовался, пустая выемка с одного конца коробки, где полагалось лежать колоде карт — и запихнул обратно в сумку. Гермиона меж тем блуждала по шотландскому высокогорью, ведя пальцем по линии железнодорожных путей, устремляясь вперёд к двум звёздочкам-близнецам на карте.