И пятый самый верный
1 июля 2016 г., 00:00
Тяжесть последнего визита легла могильной плитой. Люциус Малфой сказался занятым и перенес встречу на удобное для себя время, спросив на всякий случай, что подготовить для отчета. Гермиона отослала совой служебную записку с согласием на корректировку времени и обещанием просто поговорить. В тот же день вернулась сова с ответом: «Поговорить? О чем? Впрочем, конечно же, поговорим. До скорой встречи, миссис, как вас там угораздило, Уизли…»
Угораздило… Тебя угораздило! Тварь-тварь-тварь… Мать твою… ё… Ах, да, она же там, простите, что-то очень давно умерла, в молодости. Тяжелое детство, золотые игрушки прибитые гвоздями к потолку. Не-е-е-т! Не могу! Его не могу простить. Стоял и смотрел сквозь меня. Будто меня там не было на том грязном полу, от моих собственных кровавых слюней грязном!
С дрожью в коленях, на подгибающихся ногах она подходила к кованым воротам, за которыми, прикрытый роскошным парком, высился особняк. Все тело разнылось. Шрам на руке болел со страшной силой. Ее тошнило, мутило, на глаза наворачивались слезы. Никто не шел ей навстречу, даже домовики. А хозяина и не было дома.
Он аппарировал из аэропорта к воротам собственного дома, предупредительно, чтобы не угодить от усталости куда не следует. Даже стоять в фонтане не хотелось, а уж попасть на дерево... Он мог, чего доброго, взорваться. Перелет из Сингапура, пусть и первым классом, – дело не из легких! Однако и здесь можно было нарваться на стресс. Успокаивали только удачно прошедшие переговоры, сулящие очень большую выгоду, да надежда на собственную выдержку, да то, что он нарочно, давно перестал обращать внимание на нее. Персонаж вызывал смутные ассоциации. Он помнил ее довольно маленькой девочкой.
У ворот стояла она. Боль, живописно нарисованная на лице девчонки, заставила его вспомнить, что она могла чувствовать близ этого дома. Что чувствовал он, когда видел ее "у себя в гостях" беспомощную, раненую, такую юную. Зеленоватое кисленькое яблочко... Беллу в тот момент хотелось удушить, но он не мог шелохнуться. Их жизни, всей семьи, висели на волоске. И особенно он не мог так вот просто дать погибнуть их браку под напором недозрелого фрукта, препарируемого на его глазах. А сейчас…
Гермиона видела перед собой совершенно другого Люциуса. Нет, он не постарел, восстановился после всех мрачных событий, кожа почти сияла перламутром, как и волосы. Одет он был просто, но безупречно, в дорогущую маггловскую одежду. Внезапно она поняла, что заставляет его быть бледнее, чем заложено природой. Он смертельно устал. Повинуясь какому-то странному порыву, она синхронно с двинувшимся с места Малфоем шагнула навстречу самому ненавистному из самых отъявленных пожирателей, а этот взрослый мужчина просто подошел и прижал ее к груди, как будто они ужасно соскучились друг по другу.
– Тише! Что я вижу? Ответственное лицо с визитом сейчас свалится в обморок, не дойдя двух шагов до моего дома!
– Почему тебя не было? – спросила она требовательно, как у задержавшегося супруга.
– Ты прибыла на семь минут раньше договоренного, – сказал он, глянув на швейцарские часы, купленные в последний приезд к сыну.
– Дождаться не могла! – парировала задорно Гермиона, приноровившись к тону беседы.
– Оно и видно! Знала бы ты, сколько мне пришлось ждать!
Его слова стали фитилем, догоревшим до бочки с порохом. Гермиону заколотило. Она осознала, куда двигалась все это время, безотчетно выбирая потомственных блондинов. Память услужливо отсортировала все пренеприятнейшие встречи, за всю жизнь. В книжном магазине она заметила дневник в котле Джинни только потому, что глаз не сводила с этого мужчины, как с музейной редкости, и так все время: на казни Клювокрыла, мельком на стадионе чемпионата мира по квиддичу, в Отделе тайн, где она была готова вступить в противоборство с кем угодно, кроме него.
Гермиона была мала и не могла понять природу своего интереса. Иногда ей хотелось перевоспитать его, чтобы не портил Драко жизнь и судьбу, иногда просто убить с особой жестокостью. А вот это ощущение было наполнено голодом совсем иного рода. В этих страшных мечтах их лица оказывались в непосредственной близости, так, что она могла почувствовать остывающее тепло и последний выдох.
О-о… Сейчас ей хотелось, чтобы этот окутывающий жар никогда не заканчивался.
– Идем, выпьем чего-нибудь. Я с дороги и, если честно, больше всего хочу просто упасть где-нибудь. Желательно там, в доме, а не прямо здесь, у ворот. И, клянусь, мы поговорим, о чем там ты собиралась!
– Не помню, – ответила она красноречиво.
Гравий дорожек хрустел под ногами. Двери распахнулись. Навстречу выскочили два домовика, переобули хозяина в домашние туфли со стоптанными задниками. Миг, и один из них вышколенно подал влажное полотенце, а другой, подхватив обоих за края одежды, перенес в гостиную, где уже был накрыт стол с несколькими напитками на выбор.
Люциус растекся по дивану. Гермиона понимала, что он сам по себе предпочел бы душ, немного поесть или отоспаться. А может быть, ему необходимо было немедленно собрать какое-нибудь совещание или мчать в Гринготтс. Вместо этого занятой человек принимал у себя министерскую выскочку со сверхмиссией слежки за правильностью послевоенной жизни некоторых личностей. Ей только непонятны были все эти порывы у ворот. Складывалось стойкое впечатление, что он не просто проявлял элементарную вежливость. Миссис Уизли все еще не могла признаться себе в очевидном: Малфой-старший сдался под напором каких-то чувств.
Разлив вино по бокалам, используя при этом палочку-трость, он стряхнул и откинул в сторону с глухим стуком. Люциус подержал в руках ее бокал некоторое время и только потом передал гостье. Гермиона вдохнула аромат, запах вина усилился, а на вкус оно оказалось чуть терпким и еле теплым. Сделав пару больших глотков, она вновь уставилась на хозяина дома, который не возражал против тишины. Шумная волна немедленного хмеля перехватила горло.
– Почему тебя оправдали? – спросила она, не тушуясь.
– У меня есть копия оправдательного приговора. Хочешь прочесть? – не проявляя эмоций, спросил Люциус.
– Да, хочу! – она сама себе не могла ответить, правду ли сказала сейчас, не все ли было равно.
Он понимал, что найти точки соприкосновения после такой ненависти будет крайне сложно. И, может, не стоит пытаться. Девушка состояла в браке. Трудно сказать, была ли она счастлива, но Малфой просто вспомнил, что всегда получает желаемое. Таким образом, судьба этой встречи, а если и не этой, то всех последующих, была предрешена. Перед лицом смертельной опасности он пересмотрел многие взгляды на жизнь. Еще в зале суда улетучилась вся бравада, он слишком хорошо помнил первое попадание в Азкабан, чтобы не попытаться его избежать путем искреннего раскаяния. И он раскаялся так, что комар носа не подточит, – всеобъемлюще, глубоко в душе. Да он и не был особенным садистом. К окончанию всего фарса глава дома Малфоев скорее ощущал себя выстиранной тряпкой, жестоко использованным и нагнутым во все стороны.
В его доме ели, сорили и гадили сомнительные личности. Энергетический фон совершенно неподобающим способом пятнали мутным развратом и садистскими зверствами, совершали убийства множество раз. Он почти сломался тогда, не имея возможности защитить свою семью. На его место временно пришлось с гордо поднятой головой встать Драко. И он бы гордился сыном, не понимай так четко, что того ждала гибель у них с Нарциссой на глазах. Этот образ долго преследовал его во сне.
Призванная министерская бумага с до боли знакомыми печатями легла в руки Гермионы. Может, от волнения, а скорее всего, от выпитого, она не могла прочитать ни одного слова. Пришлось щуриться и пытаться поймать расстояние, с которого буквы станут различимы.
– Дать тебе очки? – спросил он участливо.
Уизли отметила мимоходом, что возрастные изменения никого не щадят, будь ты магглорожденный волшебник или чистокровный аристократ.
– Я к своему стыду не знаю пока, что у меня, плюс или минус. А у тебя?
– А у меня легилиментативный артефакт. Очки подстроятся под твои глаза, считав настроение. Как только тебе удастся рассмотреть то, что ты хочешь видеть, они сами остановятся и перестанут видоизменяться.
– Здорово! Сколько такие стоят? – деловито осведомилась Гермиона, понимая, что эта беседа непозволительно затягивается.
По невыясненной пока причине она чувствовала себя в этом страшном месте, наполненном воспоминаниями, рядом с этим страшным человеком так комфортно, как больше нигде, даже в родительском доме, до начала учебы в Хогвартсе. Шестым чувством она понимала, что Малфой именно сейчас не прогонит ее, даст ответ на любой самый несуразный вопрос, а если она о чем-то попросит… Она хотела попросить о чем-то? Может быть, это был алкогольный бред! Зачем она согласилась снимать стресс подобным способом? В вино явно подмешано какое-то зелье. И, вероятнее всего, он мог проклясть бокал. А она прикасалась губами к проклятому артефакту. И палочка была у него в руках, он мог наложить невербально Империус, и дело с концом.
Однако рассуждать следует в любой ситуации, пусть и не имеющей выхода. Травить ее было незачем, лорд Малфой себе не враг. Под Империусом сильно не позаумствуешь, выполняя чужие прихоти. И он терпит ее, просто терпит!
– Я понимаю, что в твоем понимании у меня в арсенале всего три заклятия, которые в приличном обществе впрямую не называют, – он снисходительно улыбнулся. – Я лишь заколдовал понравившиеся мне очки изменяться таким образом и реагировать на определенные раздражители.
Гермиона уже надевала на нос безоправные очки с красивой формы стеклами. Не классический рубленный прямоугольник, их края были мягко скруглены. Тоненькие дужки за ушами не мешались. Она подождала, пока текст не стал совершенно четким, и вчиталась в документ. Она так хотела официального подтверждения, что бояться больше нечего, и она его получила. Но становилось ли от этого легче? Гермиона не понимала, что ей так мешает. Слезы скатывались из глаз, зависали на подбородке, падали на пергамент.
– Ой-ой, простите! Я не нарочно!
Люциус осторожно снял очки с ее носа, во второй раз за короткое время приблизил к себе и замер. И такой близости было слишком много. Она не вырывалась, напротив, жалась еще теснее.
Гермиона привыкла всегда брать инициативу на себя. Она была ошарашена столь явным проявлением его расположения и активностью. Девушка позволила себе вдохнуть поглубже, смакуя запах человека рядом. Выбирая духи для Рона, она никогда не натыкалась на подобный аромат. Он мог заказывать его индивидуально у любого парфюмерного гиганта или эксклюзивного мастера. Вдыхая все глубже, она боялась спугнуть его и сама не хотела запереться. Из встречи хотелось выжать все до последней капли. А уж как далеко они шагнут, хотелось отдать на откуп хозяину положения. Ей пришло на ум, что сейчас не помешала бы бравада молодого Нотта. Именно в молодости и зрелости было основное отличие. Скорее всего, он подумать не мог, что привлекает ее физически. А сама она не могла подумать ни о чем другом с некоторых пор.
С того момента, как каждая молекула запаха заполнила ее мозг, как она ощутила тепло именно этих объятий, услышала голос, осознала странность произнесенных слов. Гермиона встрепенулась. Она отстранилась немного, чтобы взглянуть в его лицо и успела поймать тень легкой досады и невесомый вздох.
– Там, у ворот, скажи мне честно, я тебя не поняла, или ты меня ждал все это время? Даже если тебе мой вопрос кажется смешным и глупым, ответь сейчас. Умоляю!
Она сдалась, потупившись, не в силах больше смотреть в спокойное и такое красивое лицо. Смотреть и не видеть ни тени эмоции. Следующее, что она ощутила, было прикосновение руки к волосам. Он погладил ее по голове, сжал волосы в кулаке и заставил запрокинуть голову.
Гермиона задохнулась от нахлынувших переживаний. Он мог ничего не говорить! Он был одинок все эти годы не от своей невостребованности или разборчивости. Он законсервировался, изгнал все чувства в ожидании одной божественной справедливости. Жуткий ураган страстей зарождался в его взгляде. Гермиона не торопила, понимая, что бывают ситуации, когда слова вымолвить нельзя.
Она сама протянула дрожащую ладонь и коснулась его щеки, чувствуя, как ослабевает хватка. Люциус перехватил ее руку и прижал ладонь к губам. Шага не было до этой пропасти. И она не боялась в нее обрушиться, ломая все стереотипы, а с ними и свою жизнь, укатанный быт, дружеские связи, возможно, работу. По большому счету ей было сейчас все равно, какой он любовник и способен ли еще на проявление чувств таким способом. Достаточно было видеть, что он эти самые чувства испытывает.
Больше всего на свете она любила быть кому-то нужной. И Рону она была нужна в свое время: для приготовления домашних работ, для спокойствия перед лицом опасности, немного поначалу и для сексуальных утех. «Я же ничего не умею! Мне нечего предложить!» – с ужасом подумала она.
– Сюда поцелуй, – Гермиона указала на шею, побаиваясь его реакции на свою откровенность.
И вновь она была прижата, но совсем не так, невесомо. А губы заскользили по шее, лаская и дразня. Она издала удовлетворенный вздох. Но разочарование тут же посетило ее, потому что он перестал делать что-либо еще и завершил на этой совсем невинной и горячей одновременно ласке.
– Почему? – простонала героиня разочарованно.
– Я всего лишь пытаюсь выстроить рамки дозволенного. Ведь если ты оскорбишься и уйдешь, то вряд ли вернешься!
– Разве не ясно, что я уже не отступлюсь? – она ощутила нереальную свободу. – Мне плевать, чхать на всех! К Мордреду на х… всех с их общественным мнением! Это кто же мне сказал… Это кто же нам велел…
Она полыхала. Внезапно ее рот был заткнут глубоким ошеломляющим поцелуем, включившим такую химию, которая похлеще магии указала, в чем правда. Отныне правда была у них одна на двоих.
***
Гермиона старалась дышать как можно ровнее, когда они, словно две ложки в наборе, улеглись так тесно прижатые друг к другу, что хотелось только одного: уступить вселенской приятной усталости, но чтобы его обмякший член продолжал ненавязчиво заполнять ее лоно. И уснуть мертвым сном, а разбудит ее поутру или еще ночью чувство удивительной переполненности им. Пока выпадала такая возможность, слияние должно было длиться вечно. Она могла описать детально каждое движение, каждый поворот, каждый вздох. Вспомнить каждое слово, сказанное с момента первой встречи, нетривиально продолжившейся прямо в гостиной на диванчике, а после на полу и на ближайшем из полноценных лож в доме, куда они смогли доползти, теряя рассудок от страсти и невозможности пресытиться. Она не вернулась домой в тот день. Героиня войны растерла и испепелила правила приличия. Нарушила естественный для себя законный ход событий, чтобы вдоволь насладиться торжеством жизни. Она не хотела анализировать, благодаря чему бывает так хорошо. Их первый раз обошелся без прелюдий. Люциус не хотел после такого приглашения ждать и терпеть. Захлестнутый жаркой волной желания, он опрокинул ее, распял, испортил одежду, натянул с усилием, как тесную перчатку. Она должна была испытать только боль. Изготовившись извиняться за свою несдержанность и лечить возможные травмы, он кончил, не подавляя животные порывы. Каково же было его удивление, когда она прошептала в плечо, придушенная тяжестью: «Божественно…» – Ну, кхм, если ты так считаешь… – Да, потому что это был ты! Ее теснота, нагота, положение, открытость и в не меньшей степени голос и сказанные слова возымели действие. Он прижал свое сокровище, свой трофей, не разрывая связи, не желая терять ни сантиметра объединяющего их, переместил на пол и принялся за искупление грехов, для начала поцелуями. Ведьма отреагировала бурно. Жадно впиваясь, кружа, не позволяя разорвать поцелуй. Пока сама не стукнулась сухо затылком о ковер. Он получил возможность немного разглядеть девушку, смутно представляя ее прелести. В любую из прошлых встреч она была довольно скромно одета. Да и с тех пор она росла. Гермиона прошептала сдавленно: – Ты что, уже? Второй раз будет?! – она не могла поверить, что у кого-то не на словах бывает этот второй раз, во время которого она, даст Мерлин, наконец-то… Нет, ей не было мало. Краткий миг животного слияния все же вышел лучше, чем с мужем. Она не могла понять, в чем была разница. Конечно, достоинство у Люциуса было более впечатляющим, правда, его применение явно подкачало. И все же она так хотела его, что мимолетного, но всепоглощающего желания, тех нескольких мгновений искушения и ожидания хватило, чтобы достаточно подготовиться и принять его почти безболезненно. – У меня такое впечатление, что будет столько раз, пока я не издохну. А на моей памяти… – Ой, не хвались! Она поняла, что сейчас ее сомнут и уничтожат за такие слова, и будет по-настоящему больно! Но последовало иное. Оказывается, этот бесстрастный холодный человек мог одним взглядом выразить столько эмоций. Из лукавого он стал ласковым, мягким и таким просящим. Он умолял сдаться, довериться ему еще раз. Он сулил нечто… И Гермиона сдалась. Упоительная, нежная и горячая магия сплетения двух тел начала разворачиваться во всей красе: в изменяющемся темпе, в оглушающей резкости и амплитуде, в странной, мягкой, укачивающей глубине, она и представить себе не могла, что мужчина может совершать столь нестереотипные движения и руководить собой в интимном процессе. А еще он ласкал ее. Все грехи праотцев! Тело может и должно плавиться под руками и губами, блуждающими не бестолково, а именно там, где нужно. Когда он менял ракурс, переставал быть обжигающе близко и отстранялся, Гермиона понимала, что может вдоволь насладиться зрелищем их воссоединения, она раскрылась и приняла его без остатка, а их тела соединены, как распустившийся цветок. К всевозможной красоте процесса примешивалось вполне реальное странное наслаждение, глубокое и мягкое, заставляющее сжиматься и не отпускать, но это было нетрудно, и шло не от разума, а получалось само собой. Гермиона чувствовала, что устает. В прямом смысле устает наслаждаться, истощается морально и физически, а еще не была пройдена какая-то грань, что на чужих словах порождала стоны и крики. Она и не собиралась верещать и извиваться, как полоумная. Только глаза чуть закатывались и прикрывались сами собой, а замок соития повторял и повторял наслаждение, как раскатистый прибой. – Устала? Хочешь, закончим? – угадал он. – Нет… – простонала Гермиона, а посчитав неубедительным, прохрипела: - Нет. Малфой вновь стал двигаться быстрее, а большой палец, вложенный у сращения раскрытых, переполненных приливом крови, разнеженных губ, привел ее к конвульсивной, припадочной и столь сильной разрядке, что она еле могла обрадоваться, что почувствовала все градации сладкого. Собственное удовольствие нещадно мешало рассмотреть, какое бывает лицо у столь успешно щегольнувшего мужчины. Наверно, самодовольное. Как она ошибалась: удовольствие исказило его черты, словно мука. Она судорожно притянула любовника к себе, не зная, как реагировать. От нее мало что зависело в этом случае. А могло ведь ему и не понравиться особо! «Я холодная!» – заключила девушка. – Прости, я, наверно, не совсем… То есть… в смысле… тебе, кажется, не понравилось… Я такая холодная, – пробубнила она. – Холодная? Не беда! – он явно издевался. – Будем разогревать. Как тебе нравится, на медленном огне или на быстром? – Не знаю! – взвыла Гермиона. Она была перевернута, словно тряпичная кукла, лицом вниз, покорно раздвинула ноги так широко, как он предложил, почувствовала, что зияет, а переполняющая ее вязкая сперма сочится и стекает. Он целовал ее спину, проходился по позвоночнику, расслабляя, снимая напряжение и одновременно кружа по перевозбужденному клитору и влажному, скользкому преддверию кончиками пальцев. Движение было настолько прицельным, что очень скоро она принялась вздрагивать и извиваться, пока не догадалась попросить о необходимом вслух. – Люциус, пожалуйста… – Не хнычь, не верю, ты же холодная, – он влез в ее ухо кончиком языка, заставив дергаться и трепыхаться от страшной щекотки, берущей клещами за сердце. – Люциус, сейчас же! – приказала она. – Не заставляй меня ждать! Что же это поперли за демоны из самых далеких уголков разума, души и тела? Он поднялся, кинул свою и больше ничью Гермиону на плечо, получил укус чуть ниже лопатки, она взвизгнула от обжигающего шлепка, но искомое место преткновения тел сошедших с ума людей было так далеко, что пришлось ползти по лестнице, где она запросилась слезть сама, украшая весь путь уютными глубоким поцелуями и страстными объятиями, от одного этого отдышаться было невозможно…***
Они, словно две ложки в наборе, улеглись так тесно прижатые… – Люциус, можно тебя кое о чем попросить? – Что угодно! А если это не в моих силах, подыщем возможность. – Я покажусь тебе гадкой, малодушной и трусливой. Но пусть так… Я пошлю завтра уведомление Рону об официальном прекращении наших отношений отсюда, твоей совой. – Сегодня, – деловито поправил Люциус. – Ты просишь у меня сову или разрешение распоряжаться своей жизнью? – Я прошу помощи твоих адвокатов, и лучше бы не одного. Чтобы дело не затянулось. Не хочу никаких формальностей. Достаточно того, что формальностью чистой воды был наш брак! – Ну, что ж, раз сегодня уже наступило, сегодня и будем действовать. Сегодня все и получишь… – Ох, черт, Люциус! Люциус, да ты и есть черт! А знаешь, это возбуждает… – Знаю, – согласился он покорно.
