Дело двух столиц

      Дождливый вечер легко заставлял верить, что на дворе вовсе никакое не лето, а самая настоящая осень. Пётр в пижаме устроился на постели, положив поверх одеяла книгу и телефонный аппарат — он читал перед сном, когда позвонила Марья. Этот разговор, хоть и походил на все предыдущие, не задался с самого начала. В столице дела шли напряжённо, и Марья нервничала. А Невский в тот вечер просто не был настроен на продолжительную беседу: под влиянием июньской бессонницы и разбушевавшейся погоды он пребывал в скверном настроении. Ко всему прочему, когда, завершив экскурсию, он возвращался домой, то попал под ливень; теперь его промокшие вещи кое-как сохли на подоконниках и холодных батареях…       — …После чего Темсон присылает мне своё скупое: «Ваши условия противоречат конвенции». Противоречат, подумать только. Вот когда нужен его совет, не допросишься, зато нос в наши дела сунуть — это он первый…       — А ты при чём? — перебил Пётр, водя пальцем по книжной обложке. Отвлёкшись на случайную мысль, он потерял нить разговора.       — Наш финансовый аналитик недавно уволился. Я исполняю его обязанности, пока не найдут нового, — терпеливо объяснила Марья. — А при упоминании финансов в восьми случаях из десяти из ниоткуда возникает мистер Темсон.       — Да пусть себе возникает. Аналитик же не единственный на весь отдел. Ты не обязана за всех отдуваться.       Последовавшая пауза затянулась.       — Но это ведь Темсон. С ним мало быть хорошим аналитиком — нужно быть и политиком, и стратегом…       — Он ведь просто пыль в глаза пускает. Не страшный он.       — Конечно, нет. Но он очень ловко манипулирует теми, кто не может ему противостоять.       Залезает к ним в головы, нарушает статус секретности…       Пётр Петрович устало потёр веки и отложил книгу на тумбочку.       — Ну, а кто его не нарушает время от времени… Послушай, люди разберутся, они не беспомощные. А на удочку Темсона регулярно клюёт даже де Лясен.       Марья помолчала, прежде чем ответить.       — Темсон всегда выбирает тех, кто слабее его. Пускай ему хоть раз попадётся кто-то равный и неуступчивый…       — Я ему уже попадался, — сообщил Пётр.       — …Я говорила про себя. По части доверчивости вы с Патрисом очень похожи, — в тоне Марьи слышалась усмешка. — А Темсон — мягкий хищник: выглядит безобидно, пока не вцепится в горло.       — Погоди-ка, с каких пор ты называешь де Лясена Патрисом?..       — Не-а, не вздумай ревновать, — предупредила Марья.       — Я? Я и не ревную. С чего ты?.. — замешкался Пётр, но быстро нашёлся. — Я вообще-то хотел сказать, что ты недооцениваешь людей. Позволь им проявить самостоятельность.       — И отдать на растерзание Темсону, который буквально умеет читать мысли? — недоверчиво переспросила она. — Обычный человек даже не поймёт, что стал его жертвой.       — Да почему на растерзание?.. Не нужно их опекать только потому что они хрупкие и смертные.       — Ты прав, не нужно. — По голосу было понятно, что она улыбнулась. — Но ты недооцениваешь Темсона.       — Мне кажется, это ты переоцениваешь свою роль в ситуации.       Молчание на этот раз было особенно долгим и даже тревожным. Марья заговорила ровным, очень спокойным тоном, от которого почему-то становилось не по себе.       — Я захотела поделиться с тобой, надеясь, что поймёшь — ты знаешь Темсона, к тому же, ты был на моём месте. А даже если не поймёшь, то просто выслушаешь. Но не станешь осуждать выбор, который мне каждый раз и без того непросто сделать: проявить лишнюю заботу о людях или позволить им принимать сложные решения в непростых обстоятельствах.       — Марьюшка…       Она не откликнулась, как будто собиралась сказать что-то ещё, но в итоге повесила трубку. Пётр сперва намеревался перезвонить и помириться. Но отказываться от своих слов он не желал, а потому бросил эту идею. Досадливо вздохнув и сцепив руки в замок на животе, он упал на подушку. Чем больше он думал о её последних словах, тем обиднее становилось ему самому. Он не собирался осуждать никакой выбор, он всего лишь хотел, чтобы Марья не нервничала. Именно потому, что был когда-то на её месте и понимал, как никто другой.       В щелях окна тоскливо свистел ветер, снаружи стеной лил дождь, низкое небо вспыхивало молниями. Пётр накрылся тёплым одеялом с головой, и гроза быстро убаюкала его своим причудливым многоголосием.