Гербарий под курткой

За спиной — домик детей Аполлона, за спиной — светомузыка детей Гефеста, за спиной — пары фруктово-ягодного вина детей Диониса. Перед глазами — иссиня-чёрный хвойный лес, звёздное небо, сияние лимонных светлячков, любая страна, любой континент мира, лифт на последний этаж Эмпайр-стейт-билдинг, стеклянные двери в Звукозаписывающую студию ДОА, все люди, вся жизнь — — и Перси Джексон с красным стаканом в правой ладони. Это смешно — каждый раз спотыкаться взглядом о него и падать, пытаться оттолкнуть его и обдирать руки и ноги в кровь, клясться себе забыть о нём и забыть, как думать о чём-то, кроме него. Я привык — за столько-то лет. Неудивительно, что вместо того чтобы идти куда, чёрт возьми, угодно, я иду к нему. Остатки вина призывно плескаются в моём стакане — на ходу делаю глоток; сладость заставляет поморщиться. Джексон выглядит одиноко. Мне хочется это исправить. Я встаю по его левую руку и говорю: «Привет». На деле это звучит как: — Я бы умер, чтобы поцеловать тебя. Он вздрагивает. Любезно обозначив своё присутствие, спрашиваю: «Как дела?» Это звучит как: — Ты знаешь об этом? Он медленно поворачивает голову в мою сторону. Вино добавляет блеска морю в его глазах. В его загорелых чертах что-то между оцепенением и ужасом, серьёзностью и непониманием. Раньше, чтобы заметить это, мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Я слышу взрыв смеха в домике Аполлона. Я надеюсь, что он ударит меня по лицу. — Что тебя останавливает? — едва ли не по слогам произносит он. — Ты не ответил бы мне. Он так же медленно отворачивается. Постукивает мизинцем по боку стакана. Проходит то ли вечность, то ли пара секунд. Джексон вдруг усмехается — горько и сухо. Смотря прямо перед собой, на линию леса. Не глядя на меня. — Да, — соглашается он. — Не ответил бы. Нико, я... — Ты любишь Аннабет. Я знаю. Просто хотел, чтобы ты знал. Лёгкая задачка. Верить, что Джексон может разлюбить Аннабет так же тупо, как верить, что Джексон может полюбить меня. Неопровержимый факт, аксиома. Но всё равно что-то чёрное, мерзкое подмывает спросить: — А она бы сделала это для тебя? Она бы умерла ради тебя? — Нет. Я надеюсь. Я никогда, — нечаянный, нервный, отчаянный смешок, — никогда не хотел, чтобы кто-то умирал из-за меня. Усмехаюсь и протягиваю руку, чтобы чокнуться с ним стаканом. Он, наконец, заглядывает мне в глаза. Я улыбаюсь, подмигиваю. — Как будто тебя кто-то спрашивал.