Гербарий под курткой

За окном стучит дождь. В комнате серо, сумрачно, холодно и пахнет петрикором: глинистой землёй, мокрым асфальтом. Перси сидит на краю кровати; пружина матраса упирается ему в бедро. Раскрытые на коленях ладони сводит. Он пытается массировать их, но боль, тянущая, нудная, никуда не уходит. Мозоли находят мозоли. Болезненная усталость накапливается в мышцах. Дверь со скрипом отворяется, и Нико появляется в комнате. Его походка бесшумная настолько, что ни одна иссохшая половица не пищит под его ногами. Перси проводит по приводящей мышце большого пальца, даже не поднимая глаз. — Я подумал, что тебе не помешает... — Нико оглядывает его, — встряска. — Решил устроить землетрясение в моей комнате? Валяй. Привычный взмах рукой выходит слишком заторможенный. Слова кислые, вялые, отрешённые, далёкие, сказанные его голосом, но кем-то иным. Звук рикошетом отскакивает от стен и бьёт по слуху. Перси поджимает губы. — Нет. Кое-что получше. Нико кидает ему свёрток фольги — Перси, не задумываясь, ловит — и садится рядом. — Ты стал наркоторговцем. Поздравляю. Классное хобби. — Перси долго смотрит на свёрток размером с половину ладони. Поднимает невыразительный взгляд на Нико. — Как это ощущается? Тот раздумывает: чуть хмурится, отводит взгляд вверх и в сторону — и наконец отвечает: — Это... хорошо. — Насколько хорошо? Нико косится на него, ухмыляется. Его ухмылка режет взгляд. Перси возвращает взгляд к свёртку в своих ладонях. — Попробуй и узнаешь. — Рекламщик из тебя так себе, — бормочет Перси и разворачивает фольгу. Печенье с шоколадной крошкой. На вкус — чистый сахар; так приторно, что тошнит. Исчезает в два укуса, едва не встав комом в горле. Спустя секунды боль в руках растворяется. Нико съедает свой кусок, скидывает кеды и ложится на кровать, кладя руки на живот. Перси следует за ним. Потолок облупленный, куски штукатурки местами обвалились, перестав скрывать внутренности перекрытия; деревянные балки торчат, как раскрытые рёбра, за ними — чернота пустой заброшенной мансарды. Венозная кровь на стенах, хрустящие суставы дверей, ломающиеся кости напольных досок. Они не в доме, а в стылом трупе, не живут, как люди, а червями копаются в плоти, ускоряя процесс разрушения, начатый задолго до их появления. Осознание не порождает никакой реакции. Перси ненадолго закрывает глаза, вспоминая. Фосфорные звёзды на потолке. Запах конфет и пирожных из «Сладостей Америки». Убаюкивающий голос матери, желающий спокойной ночи. Ничего не откликается. Даже тоска больше не душит. — Я ничего не чувствую. Перси переводит глаза на свёрток фольги, в котором остались крошки, на краю кровати, и Нико, не смотря на него, тихо и неспешно произносит: — Немного больше и тебя выжжет изнутри. Подожди. Оно накатит как волна. Дождь за окном колотит. Проходит минута. Вторая. Третья. Четвёртая. Дождь за окном отбивает похоронный марш. Ничего не происходит. И вдруг — Нико выдыхает: — Чувствуешь? Перси обращает к нему взгляд. Нико смотрит прямо на него. В его глазах — мерцающая бездна, в его волосах все тени мира, в крае его бледных губ — лёгкая, завораживающая улыбка. Это вымывает кровавые стены, дырявые потолки, истончившийся плед, дробь дождя за окном. Оставляет заметным и чётким лишь лицо Нико, будто свет маяка в ненастье. — Да. Что-то, — силится Перси подобрать нужные слова; бессильно морщится, — ...что-то. Улыбка на губах Нико становится шире. — Сядь. Закрой глаза. Перси подчиняется. Тьма на внутренней стороне век оставляет его наедине с самим собой и убивает в зародыше тот необъяснимый флёр, что был навеян амброзией. Внутри всё ещё ничего; глухая пустота; вакуум. Нико кладёт прохладные ладони на его горло. Его руки заставляют вздрогнуть, словно Перси бросили на мороз; призрачные круговые движения подушечек больших пальцев по адамову яблоку — отрезветь. Выписанные полумесяцы наливаются теплом. После всё замирает, останавливается — и Перси ощущает нежное прикосновение к своим губам. Губы Нико на вкус как амброзия. Печенье с шоколадной крошкой, но на губах Нико вкус тёплый, живой; сладкий, но не приторный. И Перси, наконец, чувствует. Это не накатывает волной, это обрушивается на него бурей в один миг: когда Нико отрывается от него и, заглядывая в глаза, проводит языком по нижней губе, точно собирая остатки амброзии, бывшей на губах Перси. Выбивает почву из-под ног. Вырывает дыхание из грудной клетки. Завораживает от кончиков пальцев до кончиков волос. Перси подаётся вперёд, вплетая пальцы в волосы Нико; почти невесомые тени ласкают его ладони. Целует его порывисто, жадно. Нико улыбается в поцелуй и отвечает. Перси ведёт по его шершавым перебинтованным запястьям, по гладкой коже плеч. Высекает искры собственных чувств: нежность, привязанность, благодарность, обожание — и на мгновение кажется — любовь. Нико сам — чувство, всепоглощающее, эйфорическое, льнущее к Перси, как пламя к фитилю. Оно под его пальцами, на его губах, в его нервных окончаниях и мыслях. Каждое касание разливается по телу всполохами разномастных ощущений, словно бензин по лужам. И все они — тепло, тягучая истома, утробная дрожь в солнечном сплетении, мурашки по коже, поджатые пальцы ног. Нико, на миг отдалившись, забирается к Перси на колени. Ощущение чужого веса возвращает того на землю совершенно другим человеком: наполненным, ожившим; чувствующим. Огладив рёбра сквозь ткань майки, Перси устраивает ладони на талии Нико. Вновь приникает к его губам, чтобы углубить поцелуй. Нико поддаётся: приоткрывает губы, дарит горячую сладость амброзии, сохранившейся на кончике языка, — и Перси прошивает. Прошивает до исступления, до взрывов на закрытых веках, до самозабвенного «люблю» заевшей пластинкой в голове. Они отстраняются, только когда в лёгких заканчивается воздух. Перси рвано выдыхает, заставляя себя открыть глаза. Нико смотрит на него с поволокой и ожиданием на дне зрачков. Перси не видит ничего, кроме его чернильных глаз. — Как тебе? — Хорошо, — хрипло отвечает Перси, сглатывает. — Боги, это так хорошо. — Я не стал бы тебе лгать, — с улыбкой шепчет Нико в его горящие губы. И вновь целует.