Гербарий под курткой

...рот Нико на вкус как сладкая мята. Я целую его, держа его лицо в ладонях, пока Нико цепляется за мои бока под футболкой и тянет на себя. Он восхитительный, правда. Так что нет ничего удивительного в том, что я скучаю по нему каждый раз, когда остаюсь один. Он касается прохладными пальцами местечка напротив пупка, и меня прошивает нежностью от затылка до пяток. Вконец разомлев, я соскальзываю ладонями до его горла, и — Нико отшатывается. Делает ещё один шаг назад. Смотрит на мои замершие руки, сглатывает. Отводит взгляд в район моего виска. — Показалось, что... Мотает головой. Морщится, как от боли. Его покрасневшие губы блестят от слюны. Тяжело сосредоточиться, когда я до сих пор чувствую их тепло на своих. Что произошло? — Прости, — сбито и сипло добавляет он. Больше он ничего не говорит. Я смотрю на свои ладони, как будто вижу их впервые. В домике Посейдона никого, кроме нас двоих, — выходит, дело во мне. Выдавливаю из себя: — Я что-то сделал не так? — Нет, всё в порядке. Он всё так же не смотрит мне в глаза. Я бросаю последний взгляд на свои руки, прежде чем опустить их. Кажется... кажется, всё дело в этом. В том, что я коснулся его так, будто мог бы. Будто мог бы придушить его. От одной только мысли тошнит. — Кто это был? — мрачно спрашиваю я. — Это неважно. — Как раз таки это важно, чёрт побери. Кто это был, Нико? На секунду кажется, что я убью любого, на кого он укажет. Поднимусь на Олимп или спущусь в Аид и придушу голыми руками. Я сжимаю от злости челюсти, а море за окном рвётся на берег, как одичавшая лошадь. Боги, кто мог только посметь тронуть Нико, каким же нужно быть конченым отморозком, чтобы... Нико поднимает на меня чёрные глаза и почему-то выглядит виноватым. — Я знаю, это ничего не значило, — просто не могу забыть, — вновь опуская взгляд, негромко, бесцветно отвечает он. И почти сразу же с решительностью добавляет: — Пошли, иначе арену снова займёт пятый домик. Я очухиваюсь. Да, в этом и состоял изначальный план: встретиться в моём домике и пойти надрать друг другу зад. Это я полез к Нико с тисканьями, едва он вышел из тени у двери. Нико осторожно берёт меня за запястье и, не давая опомниться, утягивает из домика.

***

Ночью я пялюсь в потолок до тех пор, пока бронзовые гиппокампы не начинают надо мной ржать. Нико дёрнулся от меня, как кипятком ошпаренный. А потом выглядел виноватым, как будто это его вина в том, что он не может забыть, как его душили. Бред. Чёрт подери, какой же бред. Почему он не сказал, кто это был? Он уже расправился с этим человеком сам? Тогда было бы проще рассказать как есть и закрыть тему, разве нет? Или это был кто-то из божеств? Кто-то из... близких? Поэтому он не захотел говорить — потому что это был кто-то, кто ему важен? До того мерзко, что передёргивает. Однако в этом есть смысл. Аид и Персефона? Но зачем им его душить, когда они буквально могут натравить на него армии или бросить в темницу по щелчку пальцев. И я. Но я никогда не... Темница. Точно. Его горло издавало такие звуки, будто его выворачивало наизнанку, а потом он кашлял, кашлял, кашлял и хрипел, свернувшись в комок. Из-за меня. Чёрт возьми, из-за меня. Я закрываю глаза замёрзшими руками. Это воспоминание продолжает гореть в башке, как свежее клеймо. Лучше бы Нико придушил меня в ответ, чем делал вид, что ничего не произошло.

***

Я порываюсь прийти к Нико, едва трубит первый горн на завтрак, но одёргиваю себя: он ещё спит, он будет спать до обеда, удачи не сойти с ума. Мысль крутится в башке волчком, и меня мутит сильнее прежнего. Я набираю ванну и ложусь, то ли надеясь, что меня попустит, то ли — что я усну и в качестве разнообразия наконец захлебнусь. По итогу меня немного отпускает. Да, я придушил Нико, наставил на него Анаклузмос и был ничем не лучше какой-нибудь фурии. Но он не пытался мстить мне, никак не напоминал об этом и… вообще-то признался, что влюблён в меня. Несмотря на то, что я сделал. Отвратительно, насколько я не заслуживаю его. (Так, стоп. Мы это уже проходили. Ты правда хочешь, чтобы все старания Нико по починке твоей самооценки пошли прахом? Уважай чужой труд, чувак, серьёзно.) В общем, я не совсем пропащий человек, но я кровь из носа должен извиниться перед Нико, даже если он снова скажет, что всё в порядке. Ни черта не в порядке, но я сделаю всё, чтобы стало. Придя к такому выводу, я задрёмываю прямо в ванне и просыпаюсь только за полчаса до горна, объявляющего обед. Уже через десять минут я оказываюсь в домике Аида, сидя на краю незаправленной кровати. Нико шумит водой в ванной, наверняка умываясь после сна. Я редко прихожу к нему без его ведома, хотя он и разрешил чуть ли не поселиться здесь, но сейчас я просто не мог заставить себя подождать ещё хоть чуть-чуть. Я смотрю на свои руки, и мне хочется содрать с них кожу. Едва Нико выходит из ванной, я сбивчиво, мучительно, словно горло набито галькой, говорю: — Извини, что напугал тебя вчера. Я не хотел, я и не знал, что... Тогда в тюрьме Аида я правда не должен был этого делать. Я был зол и совершенно не соображал, и повёл себя как распоследний урод. Ты не заслужил. Пожалуйста, извини, я... Нико садится рядом, и матрас прогибается под его весом. Мне тяжело поднять на него глаза. — Перси, я понимаю, почему ты так сделал. Я бы поступил точно так же. Он аккуратно обхватывает мои ладони, и я следую за ними взглядом. Нико поднимает их к своим ключицам и немного подержав, тянет к своему горлу. Я затаиваю дыхание. Пальцы, а затем середина ладони осторожно ложатся на тонкую тёплую кожу. Нико не давит — только обозначает жест. Закрывает глаза и морщится, будто переступает через себя, а после слегка надавливает на мои ладони своими, заставляя прижаться к горлу так, что ощущается не только кожа, но и мышцы. Я боюсь даже пошевелиться. Лишь смотрю на то, как у него подрагивают ресницы и постепенно разглаживается складка между бровей. Какое-то время мы сидим так. Нико медленно дышит, а у меня понемногу принимаются подрагивать кончики пальцев. Наконец Нико выдыхает полной грудью и открывает глаза. Задумчиво, хрипловато произносит: — Думаю, мы можем попытаться это исправить. — Я никогда не буду тебя трогать без разрешения, — шёпотом выпаливаю я. — Звучит скучно, не находишь? — слабо усмехается он; я чувствую каждое его слово: его гортань толкается мне в ладони, а пульс стучит под пальцами. — Мне нравилось, когда ты делал это без предупреждения. Я сглатываю, и тяжесть в горле исчезает. — Никогда не буду трогать горло без разрешения. Ударь меня, если забуду. Нико аккуратно кивает. — Хорошо. Оглаживает подушечками больших пальцев пясти моих и отпускает мои ладони. Я медленно отвожу их и кладу на свои колени. Становится тихо и спокойно, и я решаю, что, наверное, нужно что-то сказать, чтобы закрыть тему, — хотя бы спросить, как ему спалось. Вдруг раздаётся голодное урчание. — Если на обед снова будет правильная еда, я клянусь, кто-нибудь умрёт, — спокойно говорит Нико. — Так там всегда правильная еда. — Тогда нам лучше не портить Хирону статистику выживаемости и сразу отправиться в «Макдональдс». — Чувак, я обожаю тебя, честное слово. Нико мягко улыбается, его глаза по-тёплому блестят, и я думаю, что всё в порядке. Он тоже обожает меня, несмотря на всю ту дрянь, что я в прошлом делал по отношению к нему.

***

Поначалу это немного больно. Я каждый раз спрашиваю его: «Можно я дотронусь до тебя?» И он кивает или говорит: «Конечно», словно это само собой разумеющееся. Но затем он вздрагивает или застывает под моими руками, и мне кажется, будто меня самого кто-то душит. Больнее только тогда, когда он сам берёт мои ладони и тянет их к своему горлу. Он выглядит ужасно уязвимым с закрытыми глазами, пока делает медленные глотки воздуха, а его пульс лихорадочно бьётся о мои пальцы. От его доверия у меня ноет сердце. Потом становится легче. Я всё так же спрашиваю у него разрешения, но он фыркает: «Я же говорил: это быстро приестся» и «Ты же знаешь, что я отвечу». Он больше не замирает, а пытается гладить мои руки или кладёт ладони на колени, будто это входит в программу наших телячьих нежностей. Я боюсь его целовать и, забывшись, нажать чуть сильнее, чем обычно, хотя он изо всех сил старается меня спровоцировать — так, что иногда приходится отдирать его ладонь от моего бедра. Однажды мы выбираемся глубокой ночью на крышу домика Аида, чтобы нарушить пару-тройку правил и посмотреть на напророченный детьми Аполлона звездопад. Крыша отвратительная даже для того, чтобы просто на ней сидеть, но Нико тянется ко мне, и я не могу ему отказать. Мы целуемся так долго, что я забываю и про звездопад, и про то, что не должен касаться Нико, где и как мне вздумается. Когда он на миг отрывается от меня, опаляя дыханием губы, я чувствую свои руки на его горле и вздрагиваю. Но Нико, будто не заметив этого, лишь прижимается ко мне вновь, углубляя поцелуй. Звездопада не случается, Хирон делает нам выволочку за «осквернение домика Аида ритуалами, больше подходящими для домика Афродиты», но всё это неважно. Главное, что на следующий день Нико запрещает просить у него разрешения. И всё в конце концов становится в порядке.