Эпидемия

Лешкин адрес Зинченко запомнил еще в первый день, когда листал личное дело, испещренное яркими и сочными характеристиками. Все как одна со знаком минус. Но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы стало понятно – Гущин, скорее всего, прижился в «Пегасе». А самое главное, в экипаже Зинченко. И чем больше рушился его первоначальный имидж самоуверенного, пусть и талантливого пилота, тем сильнее привыкал к нему Зинченко, который характеризовал про себя стажера странноватым, но ёмким определением - вдумчивый оболтус. Потому что сочеталось в нем несочетаемое – абсолютная сосредоточенность в кабине в любых ситуациях и какая-то расхлябанность в более приземленных вопросах. Но в самом главном капитан был уверен – парень ему достался правильный. Один только визит с индийской травкой наперевес говорил о многом. Наверное, поэтому услышав от Сергей Саныча ироничное «Пост сдал, пост принял. Ты вышел, а стажер твой допрыгался!», Зинченко попытался найти в памяти хоть какую-то зацепку, свидетельствующую о том, что живет Гущин не один. Конечно, он подмечал все переглядки и эксцентричные пантомимы у окна, адресованные Кузьминой, но при мысли о том, как подойдет к девушке и спросит, сожительствует ли она с его стажером, к щекам приливала кровь. В свете этих терзаний идея нагрянуть к Гущину домой без приглашения выглядела более приличной. Три дня его телефон молчал, а потом и вовсе отключился. Когда это произошло, Зинченко решился на беседу с Сашей, но в графике значилось, что она отбыла из Москвы далеко и надолго. И он отправился в гости. Не стал повторять геройство стажера, заявившегося сразу же после рейса. Вернувшись из Барнаула, съездил домой, поспал, поел, аккуратно упаковал в пакет верное средство от простуды и только к вечеру добрался до места обитания Гущина. Стоя перед внушительной дверью с тремя аккуратными единичками, Зинченко невольно напряг слух, пытаясь понять, есть ли в квартире хоть кто-то. Уловил редкий, какой-то прыгающий звук, похожий на сочное щелканье. Спустя несколько секунд обалдело сообразил, что это печатная машинка. Чтобы поскорее избавиться от образа Гущина, закутанного в плед, кашляющего как старый шахтер и печатающего «Записки вдумчивого оболтуса», нервно надавил на кнопку звонка. Медленные, шаркающие шаги, раздавшиеся за дверью, даже со скидкой на болезнь не были похожи на манеру стажера передвигаться порывисто и быстро. Скорее, то были шаги усталого пожилого человека. Поэтому Зинченко не очень удивился, когда дверь ему открыл не Алексей, а смутно знакомый мужчина пенсионного возраста. Памятью на лица Зинченко обладал хорошей и через две секунды молчания вспомнил, что видел его в офисе «Пегаса» чинно шагающим рядом с Переверзевым. Они тогда даже обменялись рукопожатиями. И начальник представил гостя как «самого знаменитого авиаконструктора» или что-то вроде того. Вот только Зинченко не смог вспомнить, когда именно это было. По ощущениям, что-то около года назад. В небольших, льдисто-серых глазах авиаконструктора на удивление тоже мелькнуло узнавание. Он взмахнул рукой с зажатыми в ней очками и строго спросил: - Пегасовский? - Да. Зинченко Леонид Саввич, - отрекомендовался по полной слегка изумленный КВС. - Игорь Николаевич Гущин, - протянул ладонь с очками авиаконструктор, спохватился, сунул их в карман длинного вязаного жилета, откуда торчала свернутая в трубку газета, и вдруг удивил еще больше, спросив. - Это же ты наставник моего охламона? - Ну, если охламона зовут Алексей Гущин, тогда это я, - улыбнулся Зинченко. - Натворил он что? - Как бы он мог натворить, если заболел. - Ох, плохо ты его знаешь, - вздохнул Гущин-старший и отступил в сторону, пропуская гостя. В прихожей было темновато, и Зинченко не сразу сообразил, где вешалка. К тому же, в голове тучей роились вопросы и все без ответов. Значит в «Пегасе» точно знали, кто такой Лешка, чей он сын и все равно не препятствовали гонять его по полной. И вообще сам Лешка ни словом, ни полсловом не обмолвился о таком родственнике. Игорь Николаевич сам взял у него куртку, накинул на деревянный штырь и Зинченко решил оставить на потом мысли и вопросы о Гущине-старшем и его влиянии на карьеру сына. Вернулся к цели визита: - На звонки он не отвечает, чем конкретно заболел, неизвестно. Ну я и подумал, может, помощь нужна какая. - Я и не знаю, где его телефон. А сам он спит все время, - отмахнулся Игорь Николаевич. - Даже не ест толком ничего. Температура шарашит под сорок. Во взмахе и досадливом тоне Зинченко уловил неуклюже скрытую тревогу. - Ну это и понятно, не до еды ему пока. Ничего, температура спадет, начнет за двоих лопать, - попытался успокоить Зинченко, выпрямляясь. – Врача вызывали? Гущин еще раз досадливо махнул, развернулся и неторопливо, основательно даже направился вглубь квартиры, отвечая на ходу: - Вызывали. Пришел какой-то…охламон. По телефону диагноз ставил. Сам легкие ему слушает и тут же в телефон кому-то рассказывает, есть хрипы или нет. В итоге родил наконец – ОРВИ. Спрашиваю, чем ему температуру сбивать? Все жаропонижающие перепробовал, ничего не помогает. А вы, говорит, скорую вызовите, они вам собьют хорошо. Раз такое дело, спрашиваю, может, в больницу его? Говорит, можно и в больницу, но лучше не надо. Класть некуда, в три ряда люди в коридорах лежат. Они пересекли широкую комнату со скрипучим паркетом, длинным столом, украшенным допотопной печатной машинкой, после чего образ Лешки в пледе, печатающего «Записки вдумчивого оболтуса», окончательно померк. - Пришлось скорую вызвать. Сбили действительно хорошо, да только ненадолго. Тут еще уколы прописали, а я ему кто, медбрат? - ворчливо продолжил Гущин-старший. - Да и вообще, кто меня учил уколы делать живому-то человеку? - И как успехи? Человек жив? - с опаской уточнил Зинченко, вспоминая собственные недавние мучения. Хотя ему жаловаться было не на что, жена за годы семейной жизни освоила немало сопутствующих навыков, в том числе, и медицинских. Поэтому командир зябко поежился, услышав самокритичный ответ: - Ну, мертвый точно бы не орал как резаный «ой, мамочки». В комнате, куда они пришли, царил тот же полумрак, разгоняемый теплым светом настольной лампы, притулившейся на углу тумбочки. Натюрморт под лампой вновь заставил капитана передернуть плечами — вся поверхность была густо заставлена различными пузырьками, начатыми блистерами с таблетками, невскрытыми упаковками шприцев. Лешка, по самую шею укрытый клетчатым пледом с бахромой, спал на животе на узком диванчике, обнимая подушку с таким несчастным выражением лица, что у не отличающегося сентиментальностью Зинченко дрогнул подбородок. Почему-то в ретро-интерьере просторной «сталинки» стажер казался совсем юным. Не помогла ни щетина, ни выглядывающий из шкафа рукав кителя. Зинченко скорее бы поверил, что форма принадлежит Гущину-старшему. Возле шкафа стоял собранный чемодан, а сверху лежал пропуск и паспорт. Видимо, в рейс парень все же собирался. - Ты чего опять закутался? - громко спросил Игорь Николаевич, подходя к диванчику. Легонько шлепнул отпрыска газетой по пятой точке. Лешка тоненько всхлипнул во сне и покрепче обнял подушку. - Тьфу ты, забыл совсем, - сконфуженно признался Гущин-старший. – Сам ему там фингалов понаставил. Мимолетно тронул тыльной стороной ладони лоб сына, легонько потряс за плечо. - Подъем, вечер уже и гости вон к тебе. - Да пусть спит, - полушепотом посоветовал Зинченко. - Надо же поесть хоть раз за день. Слушай, Леонид Саввич, потормоши его как следует, а я пока в магазин схожу да в аптеку. - Может, я схожу? - Нет уж, работы тебе и тут хватит, - хитровато хмыкнул Игорь Николаевич и вышел. Зинченко подтащил к диванчику скрипучий стул и нарочно поерзал, извлекая из рассохшейся фанеры звуки погромче. Но с таким успехом он мог проскрипеть хоть «Авиационный марш»: у вымотанного температурой Лешки даже ритм дыхания не изменился. - Гущин, Гущин, - негромко позвал он. Горестно поднятые уголки бровей Лешки дрогнули, наконец опустились. С легким стоном он попытался открыть глаза и, словно обжегшись о свет ночника, снова крепко зажмурился. С усилием, звучно сглотнул. Видимо, горло ободрало, потому что он застонал еще раз и закашлялся мучительным, сухим кашлем, тоже отозвавшимся у Леонида Саввича вспоминанием о не так давно закончившемся больничном. - Гущин, - позвал он еще раз негромко, до конца не определившись со своими действиями. Четко понимал, что разбудить парня действительно надо, но по-настоящему тормошить было откровенно жалко. Почему-то оглянувшись на открытую дверь, Зинченко забрался прохладной ладонью под взмокшую челку Лешки и даже вздрогнул от горячей влажности лба. Не сорок, конечно, но стабильные тридцать восемь. Откинул ему плед до пояса и сразу же на руке парня от самой кромки рукава мятой футболки до запястья выступили мурашки. - Ну что, спит? – появился в дверях Игорь Николаевич уже в куртке. - Не сплю, - неожиданно подал хриплый голос Лешка. - Так глаза открой, посмотри, кто пришел, - посоветовал отец и перед тем, как уйти, уже чуть тише добавил. - Я быстро, Леонид Саввич. Лешка, болезненно щурясь, с трудом сфокусировался на командире и выдохнул: - Ого! Резко встал на локтях и залепетал сиплым голосом, жмурясь и растирая ладонью глаза: - Леонид Саввич, вы...вы зачем...тут, вы же только переболели, а я только начал. - Ничего, я на пять минут зашел, - улыбнулся Зинченко и неожиданно легко перешел на «ты». – Ты чего на звонки не отвечаешь? У Гущина на лице написалось такое изумление, будто впервые услышал слово «звонок». - А я даже не слышал! Позвонил в первый день Сергей Санычу, сказал, что выбыл из строя…ну и все. Дальше – как провал какой-то, - он неловко мазнул взмокшим лбом по подушке и беспомощно улыбнулся. – Извините. На впалых, порядком заросших щеках виднелись рваные пятна лихорадочного румянца, под глазами отчетливо залегли тени, над правой бровью волосы стояли торчком, слева прилипли стрелами и вообще на голове царил такой хаос, будто все четыре дня Гущин только и делал, что специально приминал волосы и фиксировал их подушкой. Что-то совершенно нехарактерное в долгом взгляде командира Лешка, видимо, рассмотрел, потому что вдруг с непонятным вызовом объявил: - Да я в порядке! - А я вижу, - невозмутимо пожал плечами Зинченко, решив, что спорить с насквозь больным стажером себе дороже. Вместо этого торжественно водрузил на тумбочку литровую банку, наполненную до краев темно-золотым душистым медом. Лешка заметно оживился, сразу же сдвинул крышку и полез любопытным носом. - Это что? Ух ты, мед! Спасибо! Сто лет его не ел. - В Индию слетать не успел, - улыбнулся Зинченко. - Но в Барнауле побывал. Говорят, здорово на ноги ставит, в чай добавляйте или в моло... Ложка есть для этого, Гущин, ложка! Пока он читал лекцию по мёдотерапии, нетерпеливый Лешка прошелся пальцем по краю, зачерпнул немного и с наслаждением отправил в рот. После окрика вздрогнул и, не вынимая пальца изо рта, сказал: - Ыныните. - В детский сад тебя отправить, в младшую группу, кажется, там учат со столовыми приборами обращаться, - решительно закрывая банку, с легким раздражением резюмировал Зинченко. - И вообще, сначала обед хотя бы раз за день, а потом уже сладкое. - Отец нажаловался уже, - смутился парень. - Точно прямая дорога в детский сад. «Нажаловался»! - фыркнул Зинченко. - Рассказал! Раз уж ты не в состоянии трубку снять. - Лучше бы похвастался, как он лихо уколы делает, - с непередаваемой обидой в голосе сказал Лешка. - Нет, в сад, пожалуй, не возьмут, а вот в ясли, - пробормотал как бы про себя Зинченко. - Встать-то сможешь? - Сказал же, что в порядке, - решительно обрубил Лешка. Он медленно сел, шипя от каждого движения, спустил босые ноги на пол и размашистым движением скинул плед на подлокотник, словно подвыпивший барин, жалующий холопу шубу. Из одежды на нем остались мятая футболка с промокшим от пота воротом и трусы. - Бррр! - тут же передернул плечами «барин», судорожно закутываясь обратно с головой. Только через полминуты его перестало колотить, зато вернулось несчастное выражение на лицо, обрамленное бахромой, лезущей в глаза и рот, падающей на брови. - Зябко у нас что-то, - промямлил он, отдувая бахрому. - Вот как раз перекусишь, чаем с медом запьешь и согреешься, - с наставительной ноткой в голосе сказал Зинченко. - Да можете не уговаривать, я проголодался. А отец ушел что ли? – глянул в соседнюю комнату Лешка. – Я его, видимо, окончательно достал своими проблемами. - Какими проблемами? – машинально спросил Зинченко. - Вечными. - Он вообще-то в магазин пошел, - мягко пояснил командир. Тяжело, видимо, жилось бесшабашному и лихому Лешке в одном пространстве со спокойным, суровым Игорем Николаевичем. И ведь наверняка парень был уверен, что особой любви тот к нему не испытывает, потому что не за что. Зинченко внезапно осознал, что становится настоящим экспертом в тонкостях психологии семейства Гущиных. Правда, не мог отнести это открытие в заслугу собственной проницательности. Просто провел очевидные аналогии с самим собой и Валеркой. «Нормальная у нас семья, муж работает, жена тоже, сын балбес». Но ведь это не означает, что он не любил Валерку. Скорее, наоборот. Сомнения брали относительно Валерки. Иногда, после особенно громких перепалок, долго размышлял, почему в его «нормальной» семье вырос настоящий оболтус, не перенявший от собственного отца ни врожденной аккуратности, ни строгости, ни серьезности. Перебрав все причины, останавливался на самой очевидной — вся его жизнь принадлежала небу, только оно его и видело. А Валерка нет. Отголоски этой ситуации виделись ему и у Гущиных. Интересно, знал ли Лешка хоть немного о совершенно неподдельной тревоге отца? Может, если бы знал, ему бы стало легче. Зинченко чувствовал острое желание хоть как-то действительно помочь своему стажеру, не просто визитом, алтайским медом, или каким-то медикаментами. Он готов был сделать что-то невероятное, нехарактерное, поступиться принципами, чтобы хоть ненадолго исчезло это горестное выражение с обычно веселого и подвижного лица. - А почему ты не сказал, кто у тебя отец? - начал свой первый в жизни сеанс психотерапии Зинченко. Лешка неожиданно хихикнул, выпростал руку из-под пледа, протянул как для приветствия. Зинченко машинально пожал ее. - Здрасте, я Алексей Гущин, вот мои крайне хреновые характеристики и, кстати, мой отец – знаменитый авиаконструктор. - Не ерничай. - Не буду, - втягивая руку обратно, с ненатуральным весельем пообещал Лешка. - Просто у нас с ним негласная договоренность: держать в секрете родственные связи. Зачем кому-то знать, что у авиаконструктора, которого когда-то Брежнев целовал за великие достижения, сын — порядочный балбес? Я молчу по той же причине. Не хочу чернить его доброе имя своими характеристиками. В глазах у него что-то остро отсвечивало, давнее и едва сдерживаемое. Обида? Горечь? Тревога? Как бы там ни было, скрывать он ничего не мог, словно от температуры перегорели все эмоциональные рецепторы. - Он же любит тебя, - брякнул Зинченко главный аргумент. - Любит, - медленно кивнул Лешка. - Но не верит в меня. Он задумчиво потерся подбородком о плечо и твердо добавил: - Ну и правильно делает, - только после этого наконец спохватился. - Вы к чему клоните-то? Странно, что не задал этот вопрос первым и только сейчас среагировал на довольно бесцеремонное вторжение в личную жизнь. - Ни к чему. Пойдем ужинать, - краснея от собственной беспомощности, свернул тему Зинченко. Лешка с легким удивлением пожал плечами и встал, чуть пошатнувшись. Чтобы удержать на плечах плед, сцепил ладонью его края и, разыскав ногой сбежавшие под диван тапки, покорно отправился на кухню. Там он первым делом едва не протаранил головой холодильник, запутавшись в полах своего одеяния и одновременно наступив на бахрому. Зинченко еле успел его перехватить поперек груди. - Простите, - выдохнул Лешка. - У меня вместе с температурой повышается неуклюжесть. - Оделся бы по-нормальному, - гася раздражением молниеносный испуг, буркнул Зинченко. Но Лешка обмотался пледом наподобие римской тоги немыслимой клетчатой расцветки, а для верности завязал узелок на боку из мохнатых концов. После чего все же добрался до холодильника, дернул дверцу и прокомментировал: - О, супчик. На нижней полке в глубокой тарелке, украшенной тривиальным цветочком, действительно был суп, видимо, тот, от которого Лешка отбрыкался еще утром. Остальные полки были пусты. - Леонид Саввич, а вас и угостить-то нечем, - огорченно признался он, запихивая тарелку в микроволновку. - А я не угощаться пришел, - немедленно отозвался Зинченко. - А зачем? - наивно спросил Лешка, тут же понял, что сморозил откровенную глупость, поспешил оправдаться и сморозил еще одну. - Нет, понятно, что это ответный визит вежливости... - Выражаясь твоим языком, я «ну это, беспокоюсь за тебя», - довольно сухо ответил Зинченко. - По себе знаю, как тяжело соображается с высокой температурой, и как совсем никуда не ходится, ни за лекарствами, ни за продуктами. А так как я понятия не имел, живет ли с тобой хоть кто-то, то пришлось нанести личный визит. Эта резкая отповедь наконец слегка вправила Лешке мозги. Он потер заросшую щеку и смущенно уточнил: - То есть вы меня спасать ехали? - Как минимум поинтересоваться самочувствием. Ну и все-таки в твоей болезни есть моя вина. - Да какая еще вина! Я сам в гости напросился! - Хм, ну допустим, что ситуация тогда была патовая. Выгнать тебя на мороз в том виде, в котором ты пришел, я бы точно не смог, - Зинченко хмыкнул и нараспев процитировал. - Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал. - Никто не посинел, - с детским упрямством сообщил Лешка. - То есть насчет «дрожал» возражений нет, - улыбнулся Зинченко, выключая газ под засвистевшим чайником, который поставил перед уходом Игорь Николаевич. Он проделал это небрежно, практически не глядя, словно бывал в гостях у своего стажера не раз. И почему-то этот маленький факт отозвался в Лешке теплой волной всколыхнувшегося уюта, чего он давно не испытывал в отцовской квартире. Присутствие командира, совершенно домашнего, приехавшего с медом и совершенно искренней тревогой в темных глазах, грело не хуже пледа, а еще толкало на дурацкие, откровенные мысли, которые доверить Лешка мог бы только другу. Из подходящих кандидатур на роль друга в данный момент был только один человек. - Чашки тут? – кивнул на шкаф Зинченко. - Да я сам, - спохватился Лешка. - Я в курсе, что ты большой мальчик, Гущин, но у тебе же неуклюжесть повышенная, сам признался. Да и руки что-то дрожат, я бы не доверил тебе ни чайник, ни кружки... - Ни штурвала, - полувопросительно сказал Лешка. Зинченко, уже обнаруживший прихватку и взявшийся за ручку чайника, бросил на парня короткий озадаченный взгляд и довольно бодро осведомился. - Что за упаднические настроения? Поваляешься недельку-другую и будет тебе штурвал. Суп, кстати, не перегрел? Лешка повернулся к микроволновке и понял, что так и не включил ее. Он выставил таймер, сложил руки на груди, и хотел было опереться на столешницу, но тут же от нее отшатнулся с шипением, сполна ощутив весь масштаб трагедии неумелой медицинской помощи, регулярно поставляемой два раза в день. Как и предрекал не так давно командир, после уколов в место, непредназначенное для мыслей, думать было больно. А еще больно было лежать, сидеть и прислоняться к чему-либо. Зинченко деликатно сделал вид, что ничего не заметил. Подхватил кружки с чаем и понес в зал, сгрузил их там на свободный от бумаг край стола. Лешка приплелся следом, аккуратно сел на уголок крепкого еще, но скрипучего стула, чинно положил руки на колени. Молча следил глазами за Зинченко, который сходил в комнату за банкой с медом. Потом самостоятельно нашел в кухонному шкафу пиалку, ложечку, демонстративно повертел ложечкой у Лешки перед лицом. - Да понял я, - с виноватой улыбкой пробормотал тот. Он чуть покачивался, меланхолично рассматривая лакированную поверхность стола с небольшими трещинами. В его молчании и равномерном покачивании Зинченко видел какую-то непривычную нерешительность, словно Лешка собирался спросить о чем-то таком, что точно было за гранью их привычных отношений. Впрочем, эту грань Лешка давно и успешно перешагнул вместе с порогом квартиры своего командира. Чтобы дать ему собраться с духом, Зинченко даже не смотрел в его сторону, вроде бы увлекшись нехитрой сервировкой. - Леонид Саввич, - начал Лешка в полнейшем смущении, с легкой опаской и даже тревогой. – Вы бы мне доверили штурвал в критической ситуации? Зинченко тут же вспомнил, как резво и без спроса Лешка сам «доверил» себе штурвал, уворачиваясь от турецкого «Боинга», хотел было отшутиться, но понял, что подоплека вопроса кроется в другом. С ответом торопиться не стал, в очередной раз негласно экзаменуя выдержку стажера. Зачерпнул ложечкой мед, уложил на язык моментально растекшуюся вязкую сладость с легкой горчинкой и сделал глоток чая. - Ты многое хочешь услышать. А сейчас не время и не место. Мы же только начали летать, я и половины твоих навыков не знаю. - Мне кажется, я все свои навыки еще на тренажере в первый раз продемонстрировал, - усмехнулся Лешка. - Не считается. Ну чего тебе сейчас вздумалось с меня требовать какой-то ответ? Дойдешь до конца испытательного срока, сам все узнаешь. Лешка поник головой, взялся перебирать бахрому пледа, наконец выдавил: - Отец как-то сказал, что не сел бы в мой самолет, пока у меня в голове полно завиральных идей. - Он ни разу с тобой не летал? – почему-то удивленно спросил Зинченко. Лешка качнул головой отрицательно, отвернулся к окну, утопающему в темной завесе осеннего вечера. - А что за идеи? - Ой, лучше вам не знать, - губы парня тронула тень улыбки. - И все же. А то я сюрпризов не люблю, - добывая себе еще ложечку меда, заинтересовался Зинченко. - Ну из самых безумных — переправить людей из самолета в самолет в воздухе. Тихо звякнувшая ложка, выпавшая из руки в кружку, и округлившиеся глаза яснее ясного сказали Лешке, что командир изумлен до крайности. Он вспомнил куда более сдержанную реакцию от Саши и пришел к выводу, что девушка просто не поверила в эту историю. - Я надеюсь, до практики дело не дошло? - Не успели. Начальство узнало. Лешка смущенно потер нос и решил пояснить: - Мы же не ради забавы. - Еще не хватало, чтобы ради забавы, - выпалил Зинченко. - Спасибо, что поделился. Буду теперь иметь в виду, что в случае безвыходной ситуации у меня в экипаже работает фантаст-теоретик. Телепорт не пробовал изобрести? - Мы все точно рассчитали! - с внезапной горячностью вскинулся Лешка. - Главное — дистанцию соблюдать и держаться нижнего эшелона.... - Я даже слушать не хочу! - обрубил Зинченко. Лешка покорно замолк, отвернулся к окну, наматывая на палец бахрому пледа. Вдруг резко повернул голову и требовательно спросил: - Вы летели когда-нибудь на неисправном самолете с сотней пассажиров? С пониманием, что в любую секунду рухнете, а рядом в небе есть другие самолеты, но помочь они вам ничем не могут? - Нет, - честно признался Зинченко. - Поломки были, но не критичные. - А я летел. Знаете, что хуже всего? Что могли погибнуть люди из-за того, что я не сделал все, что мог. Замечал ли Зинченко до этого, насколько его стажер нетерпим к своим ошибкам? Много раз. Когда заставал его в тренажере, раз за разом штурмующим адский маршрут, заканчивающийся алым всполохом экранов. Так почему он сейчас поражен открытию, что в случае повтора ситуации со сломанным самолетом полным пассажиров, Гущин будет готов воплотить в жизнь свою завиральную идею? Может, поэтому и нужна суровость и холодность Игоря Николаевича, чтобы хоть немного охлаждать эту горячую головушку? - Если не дай Бог, мы попадем в такой переплет, никто не даст нам разрешения на проверку вашей теории, - решил тоже подсыпать немного льда на разгоряченного стажера Зинченко. - А вам всегда нужны разрешения? Даже на то, чтобы спасти людей? В ломком, чуть осипшем голосе Лешки смешались и удивление, и разочарование. Вопрос был пиковый, слукавить нельзя. - Странно, что ты этого еще не понял. Да, всегда, - отчеканил Зинченко, давая себе отчет, что после ответа между ним и Гущиным может пролечь дистанция, которую уже нельзя будет преодолеть ни с помощью индийской травки, ни с помощью алтайского меда. Но Лешка сделал то, что делал с успехом с самого первого дня — удивил. Усмехнулся уголком рта и сказал раздражающе-снисходительным тоном: - Вернемся к этому разговору в падающем самолете. Синхронно с командиром постучал по деревянной поверхности стола, а потом, чуть прищурившись, с виноватой улыбкой, вытерпел легкое постукивание командирским кулаком по собственному взмокшему лбу. - Даже не шути так, - строго приказал Зинченко. - И вообще, ты есть собираешься или нет? Есть он собирался, успел расправиться с супом и с полным правом наслаждался медом, когда вернулся Гущин-старший. Едва услышав, как в замке поворачивается ключ, Лешка вскочил так стремительно, будто его кто-то укусил. Переждал секундный приступ головокружения и, опрокинув стул, поспешно ушел в коридор. До Зинченко донесся глуховатый, ворчливый голос Игоря Николаевича: - А по нормальному одеться нельзя было, что за хламида? Перед командиром не стыдно? Лешка что-то ответил тихо и виновато, прошел на кухню с двумя пакетами. Практически идеально вписался в дверной проем, только все равно Зинченко видел, что шел парень неуверенными шагами, будто не по ровному полу, а по бугристой земле. Уложить бы его теперь обратно в постель, напичкать жаропонижающим и прочими лекарствами по списку. Однако Зинченко плохо представлял, как будет запихивать эту упрямую двухметровую башню обратно на диван, когда она, кажется, твердо вознамерилась кулинарить, реабилитируясь за вынужденное негостеприимство. Проблему неожиданно быстро решил Игорь Николаевич. Хлопком кухонного полотенца промеж лопаток и коротким «брысь!» он выставил сына из кухни. Тот покорно вернулся на свой стул и продолжил карьеру Винни Пуха, присоседившись к пустеющей пиалке с медом. Игорь Николаевич устало присел на другой край стола, принял пододвинутую Зинченко чашку с уже остывшим чаем. - Ну, я, пожалуй, пойду, - с чувством выполненного долга объявил Зинченко. - Куда? – хором спросили Гущины. - Домой мне пора, завтра подъем ранний. - Леонид Саввич, ну ты как-то быстро, может, побудешь еще, - начал Игорь Николаевич, а потом спохватился. – А вообще правильно, еще нацепляешь от этого чахоточного вирусов, сам свалишься. Командир со стажером обменялись быстрыми улыбками. - Да, надо поберечься, - подтвердил Зинченко, вставая. – Выздоравливай, Гущин. А самое главное, ешь. - Я же поел! - Неужели? – вскинулся Игорь Николаевич. - Ну и что мне теперь три раза в день Леонида Саввича звать, чтобы он тебя покушать уговаривал? Ложечку за Чкалова, ложечку за Туполева? У Лешки отчаянно заалели уши. - Три раза в день я не смогу, учти, - поддержал Зинченко суровую отповедь. - Если только по мобильному буду звонить. - Да понял я! – совсем смутился парень. - Ладно, - смягчился отец. – Хоть сейчас вовремя поел, как раз перед уколом. - Перед уколом, - упавшим голосом повторил Лешка и бросил взгляд на настенные часы. - Значит, сейчас опять меня будешь мучить. Игорь Николаевич с прорвавшейся досадой хлопнул ладонью по столу: - Да кому ты нужен, мучить тебя! Мне как будто радостно слушать, как ты орешь. Леонид Саввич, может, у тебя рука легкая? Хоть бы раз вколол бы ему, чтоб без воплей. - Ой нет! - замотал головой Зинченко. - Вот у моей жены рука легкая, а я могу только еще синяк добавить. - Девушка есть у тебя? – тут же повернулся к сыну Игорь Николаевич. - Есть, - буркнул Лешка. – В Бразилии она, через полторы недели вернется. Все трое замолчали, обменялись взглядами. - Мда, - смущенно потер шею Зинченко. – Тогда сил вам и терпения. Обоим. Он пожал руку Лешке, стараясь не замечать вновь появившегося несчастного выражения на его лице. - Спасибо за мед, - улыбнулся через силу Лешка. - Надеюсь, в следующий раз встретимся уже в аэропорту. - Тоже надеюсь. Выздоравливай! - Разводи лекарство, я пока Леонида Саввича провожу, - приказал Игорь Николаевич. Лешка покорно отправился в комнату, там зашуршал упаковкой шприца. В полутемном коридоре Зинченко слегка заплутал, начал искать вешалку на противоположной стене, чуть не снес этажерку, налетел на одежный шкаф. Только после этого Гущин-старший сообразил, что гостю надо помочь и включил свет. - Прости, я уже по памяти ориентируюсь, привык впотьмах, а от лампочек этих глаза болят. - Да ничего, - озираясь в поисках ботинок, сказал Зинченко. - Пап, а где лидокаин? - крикнул Лешка. - Где всегда. - Не вижу. - Ну значит, обойдемся сегодня без него. - Как без него? - ужаснулся Лешка. - Тогда я без боя не дамся! В комнате поднялся такой шорох, будто табун мышей перешел в наступление, потом что-то звякнуло, хрустнуло, ойкнуло. Гущин-старший беспомощно потер лоб, оглянулся на на дверной проем, откуда неслись разномастные звуки, посмотрел на Зинченко, завозившегося со шнурками зимних ботинок. - Идите, Игорь Николаевич, пока он комнату не разнес, - улыбнулся гость. - Дал же Бог сыночка... Когда только вырастет? - вопрос явно был риторический, для взросления Гущина-младшего не было никаких причин. - Ладно, Леонид Саввич, до свиданья. Заходи, когда балбес мой выздоровеет, хоть пообщаемся по-нормальному. Они обменялись коротким рукопожатием, и Игорь Николаевич ушел в комнату. Через несколько секунд послышался его усталый голос: - Это что? На самом видном месте! - О, точно, а я и не заметил... - Не заметил он. Снимай свою хламиду и ложись. Зинченко надел куртку, вжикнул молнией, услышал безапелляционное: - Заголяйся. И вышел из квартиры под жалобный Лешкин вопль, от которого даже в ухе зазвенело: - Ой, мамочки!!!