Струны

Самая сильная память – память сердца.

Легкий осенний ветер трепал мои волосы, донося запах свежескошенной травы и сырости. Мягко ступая босыми ногами по берегу озера, я снова как в таком, как кажется, далеком прошлом, считала шаги до опустившей свои ветви в воду ивы. Вчера утром Джастин позвонил к нам домой и оповестил, что уезжает с родителями до конца недели, из-за чего наше занятие отменяется. Узнав об этом, мама сказала, что нам с Эллой самое время наведаться в такой далекий и практически забытый нами город. По правде говоря, это место очень сложно назвать городом. Оно расположено в шести часах езды от мегаполиса и напоминает чем-то древнюю Шотландию. Здесь жила моя бабушка. Помню, как обожала ездить к ней на каникулах. А еще помню, как всегда когда наши ссоры с Эллой и мамой доходили до пика, я срывалась и уходила из дому, купив билет в один конец до этого маленького Города Солнца. Бабушка всегда встречала меня с улыбкой и широко раскинувшимися руками. Помню, как заплаканная вбегала в ее дом и хотела поскорее попасть в ее объятья. От нее всегда пахло солнцем. И какой-то непередаваемой свободой. Хотелось зарыться ей в шею и никогда больше не отстраняться. Бабушка была единственным человеком по-настоящему понимающим меня. Ее мудрость заработанная годами всегда удивляла и завораживала меня. Помню, как плакала на ее груди, жалуясь на жизнь. Помню, как ее руки, покрытые веснушками, прижимали меня ближе и гладили по голове. Ее руки были красивыми. Они будто показывали, сколько боли и мучений перенесла их обладательница. Всегда загорелые, морщинистые, с группой розовых шрамов на ладонях. Весной, когда все начинало расцветать, мы сидели на ступенях дома, вдыхая аромат перерождающей жизни. На душе было так спокойно, будто знаешь все ответы, будто нет проблем. Бабушка называла это время «с чистого листа». Тогда за ее домом каждый год расцветали огромные персики, аромат которых разносился по всему дому. Они были слаже меда и очень сочные, настолько, что сок всегда стекал обильно по подбородку. Но бабушка никогда не разрешала мне есть их в сыром виде, говоря, что получу сахарный диабет. Она жарила их на сковороде с подсолнечным маслом и всегда подавала горячими. Вот такая она удивительная женщина. Когда на улице была непогода, мы сидели на веранде с чашками крепко заваренного цикория – бабушка никогда не признавала кофе. Мы долго разговаривали, а когда замолкали, напитки в чашках уже были остывшими. Я часто плакала, рассказывая ей об атмосфере дома, называя это концом света. «Намного важнее, не настал ли твой внутренний конец света. Света, который горит в тебе» отвечала бабушка, гладя мои пальцы на руках. Помню, как кричала, что я не красивая, что Элла даже не смотрит на меня. В такие моменты бабушка подходила ближе, протягивала руки к моим волосам и откидывала их назад со словами: «У тебя глаза горят любовью. Это самая лучшая красота на свете, милая». Летом мои волосы всегда выгорали. И вместо темно-каштановых, на солнце переливались темно русые. Бабушка всегда говорила это от того, что солнце вытягивает из меня весь негатив, очищая разум. Ее же волосы всегда были золотистыми, и никакая старость не смогла сделать из них седые. Короткие, вьющиеся, пахнущие сиренью. Раним утром бабушка будила меня и вела на берег озера, показывая, как просыпается все живое, как просыпается жизнь. Она учила меня делать на воде «блинчики» и звонко смеялась, когда у меня получалось лучше чем у нее. В моей голове до сих пор звучит свист ее закипевшего чайника. Такое себе оповещение о приближавшихся разговорах. Такой громкий протяжный свист, и я сломя голову бегу в дом. Мы садились за круглый стол и ели клубничное варенье из одной банки ложками. Когда заходил разговор о моей матери, бабушка заметно грустнела. Их отношения всегда оставляли желать лучшего. Помню, как мы семьей приезжали к бабушке, и мама всегда была недовольна. Мама распыляла в доме аэрозоль для освежения воздуха, тем самым уничтожая аромат переспелой вишни, который я так любила. Однажды я слышала, как мама кричит на бабушку, обвиняя в том, что она отгораживает меня от нее. Что из-за нее, я больше не признаю родную мать. Но бабушка всегда молчала, перебирая пальцами и рассматривая дочь. Много раз я плакала, умоляя бабушку разрешить мне остаться у нее еще хотя бы на день, неделю, месяц, год, целую жизнь. В такие моменты она всегда гладила меня по плечам и напевала, такую знакомую только нам двоим, песню. «Когда облака развеет ветер, ты будешь ясно видеть свою дорогу, На пыльных перепутьях, в ветрах бури и туманности путей, Не закрывай свои глаза, пари соколом над землей, Будь солнечным светом, что развеет тьму, будь моей полярной звездой». И я затихала. Я знала, почему бабушка отправляет меня домой и почему протягивает билет на автобус. Нет, ее не заботили слова моей мамы или Эллы, которая называла ее «королевой глуши». Нет. Она хотела уберечь мои отношения с матерью. И я знала, что когда автобус отъезжал, она тихо вытирала слезы на слегка обгоревшем лице. Она не хотела, чтобы наши отношения с мамой были такими же, как ее и моей мамы. Я знаю об этом, потому что по ночам часто слышала ее молитвы. Бабушка была верующим человеком, знающим, что такое грех и прощенье. Я уезжала от нее, зная, что всегда буду возвращаться обратно. К моему самому близкому человеку. К моей бабушке, которая вязала мне свитера и заваривала лечебные травы во время болезни. Каждый вечер мы прогуливались от начала берега до плакучей ивы, считая шаги. Каждый год их становилось меньше, ибо я росла. В последний раз их было девятьсот пять. Потом мы сидели под деревом, наблюдая за утками, которых бабушка подкармливала. Я ложилась на ее колени и слушала рассказы, исходившие из ее тонких розовых губ. Она была моим пристанищем. От всех бурь жизни и неурядиц. Такой себе дом в виде человека. Ее нет уже три года. Три длинных, наполненных болью года. Еле сдерживаю слезы, насчитываю восемьсот девяносто шагов и сажусь под иву. Утки уже не плавают по озеру, а камыш не шумит так загадочно, как раньше. В моей голове шумит ее голос зовущий меня по имени. Она дала мне это необычное имя. Бабушка говорила, что оно означает «одаренная счастьем». Только она называла меня полным именем. А теперь Джастин. Вода громко хлюпает, разбиваясь о корни дерева. Откидываюсь на столб и прикрываю глаза. Я до сих пор не понимаю, как этот мужчина так действует на меня. Чувствую, что это неправильно, грязно, отвратительно. Но при виде его, все уходит на задний план и мне так спокойно. Будто я в поле подсолнухов и меня обвивает теплый ветер, развивая волосы и касаясь тайных закоулков сердца. Я знаю почему это так дорого мне. Я давно не ощущала подобного. Только ссоры, унижение и слова резкие и быстрые, как пули. Уколы совести, будто обнимаешься с дикобразом и ноющая боль, словно вросшая заноза. Джастин как свет во всей этой темноте. Весь такой воздушный, музыкальный, словно арфа. Боюсь закрыть глаза, а открыв – увидеть лишь пустоту. Такой себе придуманный мужчина, как луч света, как дождь в середине лета или аромат лаванды. Провожу руками по лицу, откидывая волосы назад. Солнце ложится спать, одаряя последними своими лучами. Наблюдаю за закатом, перебирая пальцами траву. Джастин не мой человек. Мне нельзя его. Совсем нельзя. Ни при каких условиях. Я не хочу, чтобы он растворился в моей тьме. Он просто слишком. Вот такой человек Слишком. Ощущаю, как меня тянет к нему, как мурашки бегут по коже, когда он прикасается. Это лечится? Это можно как-то излечить? Может каким-то отваром трав? Или парой ударов по голове? Я так хочу, чтобы он остался. Боже, как я этого хочу.

* * *

Закидываю последние вырванные сорняки в ведро, и глубоко выдохнув, снимаю с рук перчатки. Осматриваю землю, подмечая, что на клумбе больше не растут желтые цветки штернбергии, которые так любила бабушка. Прикрываю глаза, в попытке сдержать слезы и пытаюсь уйти подальше от этого места. На кухне развиваются желтые шторы, а на подоконнике стоят завядшие хризантемы. Элла сидит за столом и, переворачивая страницы журнала, допивает кофе. – Ты уже закончила? – не поднимая головы, спрашивает сестра. – Да, – отвечаю и открываю кран, чтобы помыть руки, – Мы так запустили это место. Элла молчит. Она ненавидит это место. – Кстати, Флэр, – голос сестры заставляет меня вздрогнуть, – Ты отстирала мое платье? Быстро киваю и стараюсь как можно быстрее уйти из кухни. – Во сколько Джастин завез тебя домой тогда? – вопрос, и я останавливаюсь в дверях. Тихо выдыхаю и оборачиваюсь лицом к Элле. – Не знаю точно. Думаю, около девяти я уже была дома, – отвечаю, стараясь звучать уверенно. Получаю кивок и только собираюсь уйти, как слышу голос. – Я не знаю о чем ты думаешь, Флэр, – голос сестры звучит хрипло, напрягая, – Да, и по правде говоря, не хочу. Только хочу внести некую ясность. Я продолжаю стоять к ней спиной. – Джастину двадцать два. Он парень высокого полета. Ты должна понимать это, – слышу, как она закрывает журнал, – Ему не интересны девушки, как ты, Флэр. Серые, замкнутые, живущие в своем мире. Закусываю губы до крови. Она права. Черт возьми, права. – Я знаю, что для тебя он просто учитель, но у меня на него большие планы, Флэр. Просто держись от этого подальше, – чувствую, как она улыбается. Не поворачиваясь, киваю и быстро покидаю кухню. Захватываю с вешалки красную ветровку и выхожу на улицу. Осенний воздух в этом Городе Солнца совершенно не холодный, но обжигающий. Прохожу мимо озера и направляюсь в рощу. Отряд белоснежных берез встречают меня, приветливо махая ветвями. Опалые листья шуршат под ногами, создавая своеобразную мелодию. Прохожу в самую глубь рощи и сажусь на поваленное бревно. В небе пролетает стая птиц, и я загадываю желание, как учила бабушка. «Хочу быть счастливой». Быть счастливой – это личное достижение. Оглядываюсь назад и понимаю, что обычно в те минуты, когда чувствую себя счастливой, я будто немею. Не могу изъясняться длинными предложениями, все держится на каких-то восклицаниях, а зачастую я вообще просто молчу. Это все я ощущаю рядом с ним. Рядом с Джастином. Он причина моего счастья? Скорее он причина почему я не чувствую себя несчастной.

* * *

Сегодня звонила мама, чтобы оповестить о том, что задерживается в командировке еще на месяц, но деньги на карточку уже перевела. Узнав об этом, Элла сразу закончила нашу генеральную уборку в Городе Солнца и решила, что нам самое время вернуться в наш город-мегаполис. Я в последний раз прошлась по берегу озера и, запустив пару «блинчиков», направилась к ожидающей нас машине. Во внутреннем кармане моей ветровки пряталась банка клубничного варенья, которую я умело прикрывала руками. Оглянувшись на деревянный дом, с которым было связанно многое из моего прошлого, я села в автомобиль. Мы приехали домой к полудню. Я даже не смогла задремать, рассматривая разноцветные огни за окном. Сегодня должен быть урок игры на виолончели. Теперь только так я позиционирую эти уроки. «Не уроки с Джастином или мистером Бибером», а просто уроки игры на виолончели. Снимаю одежду, насквозь пропахшую Городом Солнца, и открываю окно, чтобы впустить свежий воздух. Включаю радио, чтобы просто развеяться. Переключаю на нужную волну и замираю. Играет «My Old Man» Joni Mitchell. Строки песни звучат, а я чувствую себя, будто кто-то запустил удочку в мою душу и зацепился за вросший камень. Дергает, дергает, а вытянуть не может. Он – мое солнце на рассвете, И огни фейерверков вечером. Он – самый нежный гитарный аккорд, какой я слышала: Возьми этот аккорд снова - и останься со мной... Закрываю глаза и откидываюсь на кровать. Люди пишут музыку, основываясь на своих чувствах и жизненном опыте. Чтобы вот так текло из души, как горячие струи крови, задевая, заставляя чувствовать. Изливать душу в текст, который будет иметь влияние. Эти люди – ангелы. Как можно заставить внутренний мир человека перевернуться, лишь благодаря полутонам, доходящим до барабанной перепонки? Разве это не сумасшествие? Разве такие люди не имеют власть над другими? Слышу звонок в дверь, но не спешу открывать. Это сделает Элла. Встаю с кровати и, достав виолончель, сажусь на стул, обхватив инструмент. Снизу доносятся восклики Эллы и хриплый довольный голос Джастина. Я продолжаю сидеть. Я беспомощна. Дверь в мою комнату открывается, и я чувствую мужской аромат. – Флеерета, – хрипло до боли в мозгу произносит Джастин. В моей стене пошла огромная трещина. Он подходит и касается прохладными губами моей щеки. – Привет, – прямо на ухо. Я даже не смотрю на него. Я просто не смогу. – Здравствуй, – произношу, все так же смотря на стену перед собой. Боковым зрением вижу, как он хмурится. Пожалуйста, Джастин, давай начнем урок. Он тянет руку к моему лицу и, опустив пальцы на мой подбородок, заставляет посмотреть ему в глаза. – Все в порядке? – я вижу в его глазах непонимание и какой-то холод. Я киваю и смотрю в его глаза. Такие глубокие, содержащие непонятную для меня эмоцию. – На улице ветер? – спрашиваю, смотря на его растрепанные волосы. Замечаю, что Джастин совершенно теряется. Он не понимает, что происходит. Поверь, я тоже. Он пытается отыскать что-то в моих глазах, но я резко отворачиваюсь. – Может, уже начнем урок? – я пожимаю плечами. Мужчина, не раздумывая, усаживается на кресло напротив. Его брови сведены, а взгляд прожигает меня. Джастин, здесь нет твоей вины. Я протягиваю руку со смычком к инструменту и начинаю играть. Главное не думать. Не думать. Играю без остановки, не делая переходов между композициями. Чувствую резкое прикосновение к руке и подниманию голову. – Флеерета, что происходит? – он смотрит на меня исподлобья, – Ты даешь не тот ритм, не попадаешь в ноты. – Я просто устала, – безразлично пожимаю плечами. – Ты расстроена, – констатация факта, – Не хочешь рассказать причину? – С каких пор ты интересуешься моей личной жизнью? – отвечаю слишком быстро, не успевая осознать, что именно говорю. Слишком грубо. Он ни в чем не виноват передо мной. – Извини, – на секунду прикрываю глаза, – Просто давай продолжим, ладно? Джастин смотрит на меня не моргая. – Может я интересуюсь, потому что мне не все равно? – срывается с его губ, и я непонимающе смотрю на него. Мужчина встает и приближается ко мне. Его рука тянется к моему лицу, и проводит линию от начала скул до середины щеки. Джастин тяжело выдыхает, а я наоборот делаю глубокий вдох. Он только касается, а у меня уже все разносится внутри к чертовой матери. – Нельзя грубить мне, Флеерета, – говорит Джастин. Пальцами сжав мой подбородок, он резко прижимается к моим губам, проведя кончиком языка по контуру моих приоткрытых губ. Я умерла. Джастин задвигал губами, мягко касаясь своим языком моего. Его рот ужасно ненасытный и жадный, отчего моя голова закружилась. Он переместил руку в мои волосы и его пальцы напряглись. О Господи. Я. Чувствую. Его. Рот. Джастин сжал мой подбородок сильнее, притягивая к себе. Его язык начал активнее толкаться в меня, ловя мои тихие стоны. Ртом мужчина всасывает мой язык, доводя меня до помутнения. Я ощущаю его вкус. Он рычит мне в губы и оттягивает нижнюю губу. Оставляет короткий поцелуй на моем подбородке и касается своим лбом моего. Все мои стены разрушены чертовым Джастином Бибером.