Слушай голос огня

Если долго смотреть на огонь – он может заворожить. Если долго смотреть на огонь – его можно полюбить. Если полюбить огонь – можно всё ему отдать. Если полюбить огонь – можно им стать. И то, что покажется поначалу величайшей радостью, станет однажды источником неисчерпаемой печали, но чтобы это осознать, надо полюбить что-либо более огня. Однако огонь не отдаст так просто то, что по праву и воле своей принадлежит ему. Если будет нужно, он ослепит, чтобы полюбивший огонь не увидел больше никого и ничего, если будет нужно, он заберёт полюбившего огонь, чтобы никто не увидел и не услышал этого несчастного. У зоальцев, народа, славившегося своими ведунами, была легенда о юноше, чьё имя давно позабыто, утонуло в истории. Он был как все, обычный ведун из обычной семьи, но однажды воспылал необъяснимой, необъятной любовью к огню. Он выучил язык огня, позабыв родной, он был готов принести в жертву огню свою жизнь и свою душу, и огонь принял эту жертву. Шагнув в лисьи языки пламени, юноша исчез, не оставив после себя даже горсти пепла, не сгорев, а воссоединившись с огнём, уподобившись ему. Его прозвали Шаавелис Леос Ноари, что с древнего наречия означало «отдавший голос огню» или же «кровь от крови огня», а легенда о нём постепенно превратилась из поучения для подрастающих ведунов в детскую сказку, призванную донести важность осторожного обращения с огнём. Идель – юная ведунья, что так и не обнаружила свой дар – то, что отличало бы её от других ведунов, то, чем среди всех живых владела бы только она. Пожалуй, не проявивший себя дар был единственным, что могло выделить её среди прочих зоальцев. А ещё кулон – непримечательная бронзовая пластинка с тремя выгравированными словами на древнем наречии, означавшими в переводе «слушай голос огня». Этот кулон, вместе с легендой – как же давно её называли именно легендой! – о Шаавелисе, ей передала соседка, что, казалось, была стара как мир и умерла через несколько дней после того разговора. Идель никогда не знала значения тех трёх слов, а ещё никогда не любила огонь, относясь к нему совершенно обыденно, но зато ей всегда было жалко Лиса, как она сама называла того юношу. Ведь если он не умер, то наверное очень опечален тем, что не может ни с кем более заговорить и никто не заговорит с ним. К тому же, Идель не понимала, зачем зоальцу желать становится огнём, ведь все зоальцы, даже не ведуны, умели летать. Тот, кто назовёт их феями, не будет прав, однако окажется близок. Зачем желать чего-то ещё, если у тебя есть крылья? Будучи только маленькой девочкой, Идель не могла этого понять, а когда подросла... И тогда ей яснее не стало. В то время ей было не до мыслей об огне, она беспокоилась о своём даре. Все ведуны, даже совершенно не заинтересованные в своём развитии, знали о нём в семнадцать лет, но не она. «Бездарная Ида» называли её за спиной, но, к счастью, дальше шепотков не заходили, ведь в «общих» умениях она была ничуть не хуже других.

***

Длинные каштановые волосы упали на глаза. В свете костра пряди больше походили на языки пламени, особенно если смотреть сквозь них. Откинув волосы назад, Идель вздохнула и подбросила в огонь ещё веток. – Вот скажи, Лис, – обратилась она к пламени, почему-то свято уверенная, что таким образом говорит не сама с собой, словно рассудком тронувшаяся, а с тем юношей, – кто придумал, что эти травы можно собирать только ночью? Ветер заставил огонь шевельнуться, но выглядело это так, словно собеседник склонил голову к плечу. Ида улыбнулась и обхватила руками колени, уткнулась в них подбородком. – Нет, правда! В лесу одной страшно, что уж говорить про то, что это опасно. Бездарная ведунья наедине с темнотой и диким зверьём по соседству... Разве не милая выходит картина? – Она вздохнула, острые крылышки дрогнули, посеребрив траву медленно тающим светом. – Хорошо тебе, Лис. Кого ты можешь теперь бояться? Воды? Не шути! Огонь разгорится вновь, он обязательно возродится, а значит, ты не умрёшь. Но даже так я не могу понять тебя. Разве быть Шаавелисом лучше, чем быть зоальцем? Ты отличен, конечно, ото всех, но всё же никто. Идель снова вгляделась в огонь. Что ни говори себе, а этот разговор слишком сильно выдавал её наивность, хотя со стороны это могло быть похоже на попытку успокоиться. Может, если она престанет быть ребёнком, то и дар проявится? Если бы было так просто расстаться со своей детской верой... Спрятав кулон под рубаху, Ида потушила пламя и начала собираться. Одного взгляда на небо было достаточно, чтобы понять, что пора продолжать то, зачем она пришла в этот лес. Сейчас придётся покинуть поляну, над которой невидимым туманом навис сладкий запах ночных осенних цветов с блеклыми нотками дыма, и пройти в самую чащу, где поможет сориентироваться только собственное чутьё, ведь зоальцы очень плохо видели в темноте. Этот путь Идель проходила уже множество раз, и все визиты, по сути, были как один. Только раньше она приходила сюда с матерью, а теперь – одна, и именно это окончательно укоренило привычку вести беседы с огнём. Благодаря этим монологам Иде казалось, что она не одна, просто собеседник очень скрытный и тихий. Иногда юная ведунья замечала, что пламя начинало тревожно подрагивать. Не чуя ни малейшего ветерка, она начинала оглядываться, и каждый раз оказывалось, что пламя предупреждало о приближавшейся опасности. Только Ида об этом быстро забывала, даже если того не хотела. Когда же пламя было спокойно, спокойна была и ведунья. Она всё ещё не испытывала любви к огню, но точно знала, что тот не обманет. Пять, четыре, три... Идель привычно отсчитывала шаги до нового поворота. Теперь надо было сделать семь шагов в направлении двух часов, а потом три на три часа. Присев на корточки, она провела рукой над травой и слабо кивнула, почувствовав лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Вот она, золотая ночница. Ида сняла с пояса нож и стала на ощупь обрезать хрупкие, чуть ли не эфемерные стебельки и складывать цветы в мешочек. Ночь была тихой и очень спокойной, но ведунья знала, что это верный знак близившейся беды, а потому старательнее обычного вслушивалась в каждый шорох, каждый звон звезды и обманчиво ласковую песню ночи. Вдруг она уловила шаги. Близко, слишком близко. Идель встрепенулась, в темноте хищно блеснули глаза. Подскочив, она сделала шаг назад. Опрометчиво. Очень опрометчиво – Ида знала, что там овраг, но вспомнила об этом слишком поздно. В лесу нельзя было не то чтобы летать, а даже материализовать крылья, которые так легко ранить, и оставалось только падать с безуспешными попытками ухватиться за что-нибудь, приводившими только к ободранным рукам и большему шуму. В последний момент Идель бросила эти попытки и прикрыла руками голову, молясь, чтобы всё обошлось легко. Лёжа на земле, Ида пыталась перевести дух и понять, намерен ли зверь её преследовать. Она была одна, она была безоружна – нож остался наверху, а попытка встать вызвала тихий стон и понимание того, что с подвёрнутой ногой убежать нет никаких шансов. Их и без того не было, но теперь... Нащупав углубление между мощными корнями старого дерева, Идель забилась туда и сжалась, обняла себя за плечи, шепча заговор. Может быть, так про неё забудут, может быть, так её не найдут. Вот только может быть – слово хлипкое, раз сработает, во второй, а на третий – разбирайся как хочешь, особенно если твой дар не из области защитных заговоров. В этот раз Идель не повезло, что стало ясно по неумолимо приближавшемуся шороху шагов и приглушённому рычанию. Зажав рот руками, ведунья попыталась подавить крик, вырываемый из груди объявшими её паникой и ужасом. Она не хотела умирать, она была ещё слишком молода, чтобы умереть. – Лис, помоги, прошу, – всхлипнула Ида и зажмурилась, услышав, как посыпались над головой комья земли. На мгновение пропали все звуки, как если бы Идель погрузилась под воду. Время в ожидании неизбежного тянулось мучительно долго, но ничего не происходило. Кожи коснулось тепло, столь несвойственное осенней ночи, перед глазами заплясали красные пятна, а кулон начал раскаляться. Терпимо, но очень ощутимо. Несмело открыв глаза, Идель, кажется, забыла как дышать и ещё сильнее вжалась в своё укрытие. Откуда и отчего возник огонь, она не знала, да и не задумывалась об этом, перепуганная ещё сильнее, хотя мгновение назад казалось, что это просто невозможно. Пламя не позволяло зверю приблизиться к ведунье, но также не давало прохода ей, окончательно загнав в угол, превратив укрытие в ловушку. Треск сухих веток звучал очень непривычно, странно и необычно, будто бы это был не набор случайных звуков, а... Слова? Заметив, что огонь не приближается к ней, а дышится совершенно спокойно – даже запах дыма почти не ощущался, Ида немного расслабилась. Встав на колени, она протянула вперёд руку, почти коснувшись пальцами огня. – Лис? – наивно спросила она с явной надеждой в голосе. Дрожь пламени, похожая на кивок, и снова странный треск. Значит, огонь действительно способен говорить? И голос его – треск. – Спасибо тебе... – прошептала Идель и снова села, чувствуя, как слабеет и как закрываются глаза. Ведунья уснула с улыбкой на лице. Она знала, что огонь не обидит её, что огонь её защитит, а с приходом рассвета она справится со всем сама.

***

Шаавелис Леос Ноари не помнил ни имени своего, ни того, кем был ранее. Первое он позабыл вместе с родным языком, а память о втором забрал огонь, чтобы ещё сильнее привязать к себе влюблённого юнца. Даже то, что его теперь называют Шаавелисом, он понял благодаря тому, что раньше очень часто слышал это обращение к пламени, а ещё потому, что древнее наречие было гораздо ближе к языку огня, и на уровне интуиции становилось ясно, что эти слова не могли быть чем-то иным. Долгое время Шаавелис был всего лишь частью огня, яркими языками, искрами, бестелесным и бесформенным жаром. Да, он был никем, но был счастлив, не желая иной участи. У него не было памяти, а значит, не было и сожалений об утерянном, зато был огонь – было счастье. Шаавелиса не интересовал внешний мир, он со скукой смотрел на мир вокруг огня, ведь в его глазах красота мира слишком сильно блекла на фоне красоты пламени. Постепенно о Шаавелисе забывали, обращались к нему всё реже, пока не прекратили окончательно. Имя это теперь произносилось иначе, без уважения, без сожаления, а со странным мистицизмом и поучительным тоном. Время, как тот же огонь, беспощадно выжгло мистику, оставив только наставление, окружённое лёгкими нотками сказки. Не зная значения слов, Шаавелис мог судить только по интонации, которая была на удивление красноречива. И его совершенно не печалили возникшие изменения, ведь огонь из-за этого не становился менее ярким, менее прекрасным. Большего и не требовалось. А потом он стал Лисом. Просто Лисом. Не Шаавелис Леос Ноари, не потерявшее былое уважение Шаавелис, а просто Лис. Это имя пришло к нему вместе с маленькой ведуньей, кулон на шее которой позволял всегда безошибочно определить её местонахождение. Она смотрела на огонь так же, как и все, говорила теми же непонятными словами, но с давно позабытой, а иногда и совершенно новой, незнакомой интонацией. Она выражала печаль, жалость, надежду и мечты. С тем же будничным взглядом и странными хотя, кажется, в прошлом знакомыми словами она продолжала вести эти необычные беседы, зачем-то скрываясь от чужих глаз и ушей. Иногда ведунья была радостной, а иногда почти плакала, но неизменно приходила к Лису с рассказами, о сути которых оставалось только догадываться. В какой-то момент Шаавелис заметил, что с тоской – какое странное и незнакомое чувство! – ожидает нового разговора, который бы скрасил однообразное существование. Огонь был всё так же прекрасен, но также и неизменен, единовиден. Ведунья же была неприметной, похожей на многих других крылатых созданий, но очень живой и, что главное, верившей в него. Верившей более, чем кто-либо другой. Была ли эта вера на самом деле или же порождена истосковавшимся от одиночества сознанием? Шаавелис не знал, но против воли цеплялся за эту веру. Всё чаще и чаще хотел он ответить ведунье, приободрить, утешить, разделить радость, но Лис мог говорить лишь языками огня, а ведунья – неизвестными словами. Да, Лис. Он принял это имя, породнился с ним, сросся. Короткое, простое, но куда более земное и... Личное? Без пафоса и многозначности, разных трактовок и тайных смыслов. С ним удавалось ощутить себя чуть ближе к материальному миру. День ото дня Лис всё чётче ощущал, что не един с огнём. Он начал замечать, где заканчивается покорившее его пламя и где начинается его «тело» – те же рыжие языки, которыми становилось понемногу легче управлять. Только вот это никак не помогало обратить на себя внимание ведуньи – на себя, а не на пламя в целом! – не помогало подать знак, обратиться к ней. Зато к нему продолжала обращаться она, и это придавало сил. Это позволяло не потерять веру в то, что его – бестелесного и невесомого – однажды услышат, услышат голос огня, столь отличный от голоса живых. В этот раз, как и всегда, он слушал её и следил, чтобы никто, решив зачем-либо потревожить ведунью, не остался незамеченным. Она научилась понимать его знаки, и это в немалой степени помогало. Помогало быть хоть иногда полезным, выражая этим благодарность за веру и открытые глаза, до этого ослеплённые пламенем. Лису нравились глаза ведуньи: голубые, не имевшие ничего общего с огнём, а ещё серебристые крылья, в паутинки прожилок которых иногда закрадывалась радуга. Казалось, что вместе с крыльями трепетало и его сердце, которого на самом деле не было. В невидимой неосязаемой груди не было ничего, кроме жара, пустоты и раскалённых невысказанных слов. Иногда Лис тянулся к ведунье, но она неизменно отстранялась. Конечно, живые привыкли вести себя осторожно с огнём – он легко может их ранить. Лис снова один. Ведунья затушила костёр, у неё ведь есть дела помимо бесед с огнём, особенно в лесу. В лес она просто так к ночи не приходила. Но Лису отчего-то было неспокойно. Он никогда не понимал, кто вообще додумался отпускать слабую девушку одну в столь опасное место. Лис всегда тревожился за ведунью, однако сегодня что-то было иначе. Сегодня быть беде. Огонь тревожно подрагивал в чьей-то печи. Страх ведуньи передавался Лису, а потом он услышал мольбу о помощи, мольбу, которая была обращена именно к нему. Да только что Лис мог сделать? Ведь рядом с ведуньей не было огня, он никак не мог оказаться там. Желание помочь оказалось сильнее сих «не». Всей своей сущностью Лис потянулся к ведунье, всем естеством пожелал защитить, и это желание позволило ему вспыхнуть рядом с ней. Зверь поспешил отдалиться от пламени, напуганный им, но испугалась и ведунья. От этого стало больно. Лис не хотел её пугать, но как сообщить ей, что бояться не стоит? Он захотел позвать её. Он знал, что её зовут Идель, но не мог произнести это имя и потому назвал по-своему, по-огненному. – Радость моя, – осторожно позвал Лис ведунью. Она узнала его, она откликнулась. – Лис? Он кивнул с улыбкой, хотя знал, что она не увидит той, но не мог не выразить своего счастья. – Пожалуйста, не бойся меня, – попросил Лис, прекрасно осознавая, что эти слова для неё чужие, неизвестные. И всё же ведунья смогла услышать голос огня, а он уж позаботится о том, чтобы никто не потревожил её до утра, чтобы потом снова попробовать заговорить. Однажды она его поймёт.