Скотобойня

Я шёл вперёд по коридору в сопровождении целого вооружённого конвоя. Казалось, мы шли в ногу — такими синхронными и чёткими были наши движения. Всё-таки служивые люди, как никак, только они до сих пор, а я всего лишь когда-то. И слава богу, что больше это дерьмо никогда меня не коснётся. Охранник, что дежурил у нужной двери, испуганно дёрнулся при моём появлении и, давая нам проход, неловко замешкался. Я смотрел на него более секунды, в то время как он буравил меня взглядом, пока я был в его поле зрения. Наверное, парнишка здесь новенький и за ходом Скотобойни не следил. Это, впрочем, не удивительно: по телевизору её не транслируют, а доступ к видеозаписи есть только у отдельных сотрудников полиции и некоторых государственных органов. Я в бытность детективом такой доступ имел и смотрел иногда со скуки отдельные отрывки. Сейчас ни в жизнь к ним не прикоснусь, лишь только раз и только самую последнюю, чтобы всё увидеть своими глазами. Зашли в помещение. Нас встретила стайка взбудораженных журналистов да, следуя традициям, начальники тюрем штата Техас, чьи представители участвовали в этой Скотобойне. При первой вспышке фотокамеры конвой дружно расступился, оставляя меня беззащитным перед хищными представителями СМИ. Начальники снисходительно мне улыбнулись, мол, давай, иди купайся в лучах славы. Я был уверен, что в лучах славы я плавать не умею, только камнем тонуть. И был прав, в общем-то. На вопросы я отвечал неохотно и кратко, нередко игнорируя особенно отвратительные для меня. Не удивлюсь, если завтра не увижу своего интервью ни в одной из газет или ток-шоу. Или увижу, но слова там будут разительно отличаться от настоящих. Из моего, в лучшем случае, останется фотография. Наконец меня отпустили туда, где у столика с моими наградами стояли начальники. Искренне радовался за меня среди них только мой, разумеется. Мне пожали руку, сказали пару лестных и далеко не правдивых слов, пожелали быть хорошим мальчиком и «просто паинькой», а также не повторять «ошибок прошлого». Я при этом едва не расхохотался. Забавно осознавать, что говорят они об одном, имея в виду убийство своего отца, которое для них я совершил ещё год назад, а я думаю совершенно о других вещах. Далее церемония перешла в новое русло. Мне передали символический ключ Победы, который отмыкал мой браслет, сам браслет на память, мою фотографию с площади, единственную уцелевшую из десяти, и чемоданчик с тремястами тысячами долларов внутри. Как минимум, так сказали журналистам. На самом деле, я отдал уже кое-что из своего гонорара, когда попросил похоронить все уцелевшие трупы участников Скотобойни на кладбище моего родного города, естественно, за свой счёт. А ещё значительная сумма ушла на то, чтобы с горем пополам вылечить меня от всех недугов, которых я успел нахвататься за пару дней во вновь опустевшем Эль-Муэрто. Тем временем нас расставили для общей фотографии. — Драгнил, улыбнитесь, — проговорил, ухмыляясь, мой уже бывший начальник тюрьмы. — Вы выжили. Теперь вы, должно быть, счастливы. Ничего не ответил, просто попытался улыбнуться. Правда, вместо улыбки всё равно вышло какое-то презрительное выражение лица. Ну и ладно, зато правда. Когда всё было кончено, меня, наконец, отпустили. Под торжественные фанфары выкинули за пределы чёрт пойми какого здания. И оставили совершенно одного на автобусной остановке. Наверное, уже пошли готовиться к новому сезону Скотобойни этой осенью. И слава богу. Несмотря на то что летняя Скотобойня закончилась в июне, меня освободили только в начале сентября. Чёртово лечение. Я почти всё время был один, за что был очень благодарен больничному персоналу. Пусть я и отвык от одиночества за время Скотобойни, но сейчас оно было для меня на вес золота, чтобы, наконец, прийти в себя после того кошмара, что мне пришлось пережить, когда понял, что не умер. Автобус ехал медленно, дребезжал своей старостью и клонил меня в сон, так что я просто глядел на проносящиеся мимо однотипные пейзажи. Ага, счастлив я, как же. Мерзкий старый козёл. Я понимал, что злиться бесполезно: пока эти самодуры не пройдут через то же, что и мы, они никогда не смогут услышать ответ на вопрос, счастливы ли мы, те, кто остались на земле такой ценой. Жить у нас уже никогда не получится, только существовать. Люди-тени. Такие не умеют чувствовать нечто настолько сильное и прекрасное. Только стартовый набор ощущений: голод, усталость, боль. А ещё страх. Вот как раз его нам, пожалуй, уже никогда не дадут забыть. Пару раз мне пришлось заговорить с попутчиками, чтобы выяснить, сколько и каких конкретно пересадок мне нужно сделать, чтобы добраться до места назначения. Было очевидно, что меня узнали, потому говорили с неохотой, желая поскорее отвязаться. Я относился к этому с долей понимания и старался не навязывать своё общество. Конечно, нет восторга оттого, что теперь так будет постоянно, но я вытерплю. И не такое терпел. А на одной из остановок ко мне подсел мужичок лет шестидесяти на вид и, узнав во мне выжившего в летней Скотобойне, стал с жаром расспрашивать меня обо всём, что его интересовало. Он казался мне смешным, и я с острой иронией отвечал на вопросы, но он этого, похоже, и не замечал. В итоге мне стало скучно, и я потерял энтузиазм для сарказма. А допрос продолжался, и уже нас слушал весь автобус. — А сколько человек ты убил на Скотобойне? — Только одного. — А за что ты до этого сидел в тюрьме? — За убийство своего отца. — Ты что, действительно его убил? — выпучил глазища мужичок. — Именно так, — оскалился я, и беднягу едва не хватил удар. Он вышел на следующей же остановке, а со мной больше никто так и не заговорил. Время шло к обеду, когда мне удалось достичь первого пересадочного пункта. До автобуса было около часа, и я отправился в придорожную закусочную с твёрдым намерением поесть, но совершенно забыл о существовании меню. Когда ко мне подошла официантка и поинтересовалась, что я буду заказывать, то откровенно растерялся, не догадавшись по началу, что она обращается ко мне. За это время я уже успел отвыкнуть от того, что можно выбирать. — Что дадите, — вырвалось у меня, и когда я увидел сморщившиеся лицо официантки, сразу понял свою ошибку и добавил: — На выбор повара. В итоге, довольно шустро расправившись с показавшимся мне изумительным на вкус стейком со спаржей и жаренным картофелем, куском яблочного пирога и кружкой крепкого чёрного чая, я оставил деньги на столе и отправился на посадку, чтобы продолжить свой далёкий путь. Городские окраины были спрятаны в глубоких сумерках. Я шёл, смертельно уставший, едва различая текст на указателях. Где-то совсем неподалеку надрывно лаяла собака и пронеслась полицейская машина. Грязные улицы пустовали, и редко встречались такие окна, в которых всё ещё горел свет. Но они меня мало интересовали. Кажется, отсюда уже была видна моя конечная цель. Калитка жалобно скрипнула и поддалась. Скромный ухоженный садик, аккуратное крылечко. Все уже, наверное, спали. Было неловко, но я всё-таки несколько раз постучал в дверь. Я видел, как в одном из окон загорелся слабый свет и зашевелись тени. Спустя пару минут за дверью послышалось копошение. Сколько же там замков? Наконец дверь отворилась. Передо мной стоял Джерар. Мы довольно долго молча смотрели друг на друга, пока он не отвернулся и не проговорил: — Эльза, подойди, пожалуйста. Это к тебе. — Кто там, чёрт его возьми? — послышалось недовольное ворчание откуда-то из глубины дома, затем возня и шарканье домашних тапочек. — Один сбежавший заключённый, — невозмутимо отозвался Джерар. — Утверждает, что он невиновен и что он не убивал своего отца. Когда я увидел её, то, честно говоря, узнал не сразу. Длинные алые волосы заплетены в свободную косу, лежащую на плече, на теле лишь белая свободная сорочка до колен, на ногах пушистые тапочки с зайцами. Сонная, с красными щеками. — Добрый вечер, сержант Скарлет. — Фернандес, — тихо поправила она и показала мне колечко на безымянном пальце. — Сержант Фернандес. В отставке. В ответ я только и придумал, что усмехнуться и пробормотать скомканные слова поздравлений и пожеланий счастья, здоровья и долгих лет совместной жизни. На минуту воцарилась тишина, после чего последовали крепкие объятия на троих. Я аж зажмурился от облегчения, которое испытал в тот момент. К сожалению, долго стоять так не вышло: на улице было слишком холодно, и Эльза в своей сорочке мёрзла. — А это я, — печально улыбнувшись, протянул ей изрядно измятую бумажку с двумя заветными словами, насквозь пропахшую табаком. — Возвращаю. Кажется, это ваше. Она слабо улыбнулась и покачала головой, после чего всучила бумажку обратно в мои руки. Джерар пригласил меня войти, и, стоило оказаться внутри, как меня с ног до головы окутало домашнее тепло. Предложили поесть — отказался. То ли голода не чувствовал, то ли просто боялся потревожить как хозяев, так и момент. Меня проводили в крохотную гостиную, зажгли торшер и усадили на мягкий диван. Проговорили несколько часов. И я был очень благодарен им за то, что тему Скотобойни никто ни разу так и не поднял. Болтали в основном об их скромной свадебке пару недель назад, о планах на будущее, о настоящем. Оказывается, на отставке Эльза смогла неплохо заработать. Месяц назад она уволилась из тюрьмы, и сейчас молодая семья планировала переезд куда-нибудь на побережье Мексиканского залива, где надеялась открыть что-то вроде пекарни или кондитерской. Этот дом уже был выставлен на продажу. — Кстати, Нацу, я помню, как ты рассказывал, что в своё время ты подрабатывал в булочной, — сказал Джерар как бы между прочим. — Эльза вот-вот окончит кондитерские курсы. Ей бы пригодился помощник с опытом работы. Что скажешь? — Вы серьёзно? — переспросил я удивлённо. Ответом для меня послужил кивок. — Звучит по-сказочному заманчиво. Я обязательно это обдумаю. Но всё равно спасибо, правда. — Пожалуй, нам всем четверым пора бы хорошенько отдохнуть, — высказала разумную мысль Эльза, поднимаясь и хлопая в ладоши. — Нацу, диван в твоём распоряжении. — Ты сказала четверым? — не понял я. — Здесь ещё кто-то живет? — Не здесь, — она обвела рукой гостиную, после чего положила ладонь на живот. — А вот здесь. — Вот это да, ну вы даёте! — выдохнул я, таким образом выказывая свою радость. — Дай руку, — Эльза приложила мою шершавую ладонь к своему плоскому животу. — Уже месяц там зарождается жизнь. Ладно, обмен любезностями продолжим завтра. Пора в постель. Нацу, я сейчас постелю тебе здесь. Дай мне пару минут. — У вас не найдется ноутбук? — вдруг поинтересовался я и достал из нагрудного кармана компакт-диск. — Хочу на кое-что взглянуть перед сном. Устроившись как можно неудобнее, я ждал, когда, наконец, воспроизведётся единственный на диске видеофайл. Диск тоже достался мне в качестве подарка, и его особенностью было то, что записанный на него файл можно было посмотреть только один раз, дабы избежать распространения информации. Я не был уверен в том, что глубокая ночь — самое подходящее время для просмотра Скотобойни, в которой я участвовал, но и ждать больше был не в силах. Спустя несколько минут на экране загорелась клавиша «посмотреть». Я нажал. Я выжил и со слов окружавших меня в первые дни после победы людей даже приблизительно знал, как мне это удалось. Но я упорно отказывался воспринимать это всерьёз, пока не увижу всё своими глазами. Разумеется, я не собирался пересматривать всё, лишь те части, которые были нужны мне более всего. Видеозапись не имела звука, и это упрощало дело — я не боялся никого разбудить. Видно, что кое-что монтажёры всё-таки подрезали. Однако я смог лицезреть свою самоуверенную рожу в самый первые часы, ещё раз перетерпеть мучительную смерть Места. Мой разговор с Гажилом над телом умирающего Дроя. Острие моего кинжала у шеи Леви. Её взгляд при виде Гажила. Теперь я смог увидеть их последние минуты. Как Редфокс, истекая кровью и будучи не в силах дать хоть какой-нибудь отпор, закрывал собою раненную Леви, раз за разом подставляясь под катану Минервы, и защищал любимую до последнего вздоха. И перед тем, как ему пронзили сердце, он говорил о чём-то своему врагу с улыбкой на губах. После его гибели Леви вспороли живот, но она успела лечь рядом с Гажилом и крепко обнять его мёртвое тело, словно погружаясь в сон. Минерва затряслась в безумном приступе смеха. А по моим щекам скатились первые слёзы. Я вновь смотрел на то, как Минерва, уча меня жизни, хладнокровно убивала своего отца. Как Игнил тащил меня на себе, как бережно перебинтовывал мне раны и поил, гладил меня по волосам и утирал пот. Как сидел у костра и не спал всю ночь, охраняя мой покой. Как я кричал на него, проснувшись, и как он ушёл. Как встретил Минерву, с которой завязался серьёзный, но короткий бой, и которая перед кончиной ранила его в живот. Как он нашёл чёрную ткань и сделал из неё накидку, чтобы я не видел его раны. Как ранил меня в шею, где сейчас остался шрам, после того, как я сказал, что ненавижу его. И вновь я пережил минуты, когда убил собственного отца ради той, кого знал всего несколько дней. Я наблюдал, как она отчаянно ковыляла к площади, истекая кровью, царапала пальцы о камни памятника и ломала ногти, пытаясь достать ключ. Как торопилась обратно и, завидев меня, еле дышащего, и тело Игнила рядом, вновь заплакала, кусая треснувшие губы. Как упала на колени рядом со мной и взяла мою ладонь в свою и сжала, после чего красивым золотым ключом разомкнула замок на моём браслете. Оставив ключик в моих пальцах, просто упала рядом и больше не дышала. В тот же миг явились люди в специальной защитной одежде и масках, уволокли отца и Люси, а мне стали оказывать первую помощь перед тем, как унести прочь с осиротевших улиц Эль-Муэрто на носилках. Экран почернел. Хлопнув крышкой ноутбука, я поставил его на пол и закрыл лицо руками. Ночь никому не расскажет, что я плакал. Это было слишком. Слишком неправильно, несправедливо, больно. Я не знал, куда мне убежать от этого безумия, потому в сумасшедшем отчаянии кусал зубами одеяло, чтобы не закричать. Ужас сжирал меня заживо. Я ещё долго мучился, вертясь и вытирая слёзы, пока, наконец, не погрузился в беспокойный сон. Услышав шум, я вскрикнул и рывком вскочил с дивана, лихорадочно ища, чем могу себя защитить. Схватил подсвечник с кофейного столика и уже замахнулся им, когда понял, что передо мной стоял Джерар, выставив руки в успокаивающем жесте. Вздрогнув, я опустил подсвечник и рухнул обратно на диван, обхватив голову руками. — Я всего лишь шел за водой, — проговорил Джерар, слабо улыбнувшись и присаживаясь рядом со мной. — Может, и тебе принести? — Зачем было красться? — прохрипел я, не меняя положения. Меня по-прежнему трясло. — Дело привычки, дружище. Я же бывший вор, как никак, — издал он невеселый смешок. — Как понимаю, здесь поможет только что-то покрепче чая. Подожди немного, я сейчас вернусь. И пока он искал что-то на кухне, я медленно приходил в себя, пытаясь отдышаться. То, что только со мной произошло, отказывалось укладываться в голове. Я чуть не напал на своего друга из-за простого шороха. Я вообще не соображал, что делал, когда хватал подсвечник. Обострённый истинкт самосохранения, рефлексы — вот что мне на самом деле дала Скотобойня. Вот они, настоящие шрамы, а не те, что у меня на щеке, на шее, на груди. Они не затянутся. В моих руках совершенно неожиданно оказался округлый бокал. Я, не задумываясь, выпил всё, что в нём было, и теперь морщился от обжигающего ощущения по всему телу. Влив в себя тепло, я стал понемногу успокаиваться и даже прикрыл глаза, смакуя послевкусие коньяка. Джерар, сделав небольшой глоток, протянул мне и свой бокал. Без лишних слов я одним махом опустошил и его. — Не знаю, поможет ли тебе это или нет, но когда тебя забрали, Эльза сильно изменилась. Избивала в два раза жёстче, даже мне сломала пару рёбер и оставила на спине несколько шрамов за то, что я опоздал на перекличку, пусть и не по своей вине. Она так боялась за тебя, и я не знал, что делать, — он говорил это тихим и ровным голосом, но чувствовалось, что слова давались ему очень тяжело. — По телевизору объявили, что ты победил, пусть и находишься на грани смерти, и это окончательно выбило её из колеи. Когда меня выпустили и она забрала меня к себе, я делал всё, чтобы её хоть чем-то порадовать: помогал, как мог, готовил, сюрпризы делал по мере возможности. Не помогало. Оставалось лишь одно, что я мог сделать, но для этого мне были нужны деньги. Сначала, конечно, подумал украсть, но, вспомнив все её старания, решил заработать честно. Я договорился, чтобы ночью помогать загружать товары по грузовикам за неплохую плату. Лёг вместе с Эльзой и, когда она заснула, ушёл. А когда вернулся, она плакала и била посуду, говоря, что теперь и я её покинул. Мне пришлось долго объяснять, что я хотел купить ей обручальное кольцо. Я видел, как она боялась за тебя. Я уже догадывался о беременности, Нацу, и очень боялся, что она, быть может, любит тебя больше, чем меня. Со временем, конечно, я убедился в том, что ты ей дорог по-другому. Но вот что я хочу сказать: помню, ты говорил как-то, что светлые и чистые чувства давно были убиты в мире, в котором мы живем, но за последние месяцы я лично убедился в том, что это далеко не так. Любовь и дружба, Нацу, они всё ещё живы, но теперь они усердно прячутся, избегая новых ран. Тебя же ждало и одно, и другое. Мы с Эльзой нашли их для тебя и сберегли в своих сердцах, чтобы у тебя была причина возвратиться. Пожалуйста, не вини себя за жизнь. — Но как? — устало простонал я, с мольбой глядя на Джерара в ожидании ответа. — Никогда ни о чем не жалей, — просто сказал он мне, немного подумав. — Не останавливайся и не сомневайся. И делай то, что должен. Не вини себя за прошлое, но и не забывай его. Лучшее, что ты можешь сделать для умерших, это продолжать жить. Не думай, что ты вернулся просто так. Надо жить дальше, Нацу, надо жить. Он поднялся с места и, забрав у меня бокалы, унёс их на кухню. Затем, пожелав мне спокойной ночи и легонько потрепав меня по плечу, скрылся в коридоре. Я опять остался один, немного пьяный и молчаливый. Медленно положил голову на подушку и поджал ноги. Заснул с первыми лучами рассвета в окне. И снился мне мерный шелест волн Мексиканского залива. Через несколько часов я уехал, пока все ещё спали. Записки не оставлял, они и так знали, куда я направился. Всё становится понятным, стоит лишь взглянуть на календарь. Свои немногочисленные пожитки самовольно оставил у них. Оказавшись во дворике, я полной грудью вдыхал свежий утренний воздух и наслаждался сентябрьской прохладой. Пустой автобус, ворчливо гудя, увёз меня на городское кладбище. Пришлось немало потрудиться, чтобы отыскать в такое раннее время цветочную лавку. С огромной охапкой лилий я шёл сначала по знакомым мне тропинкам, направляясь к могилам родителей. Хорошо, что я попросил похоронить отца рядом с матерью — пусть хотя бы после смерти они останутся вместе. Далее следовали могилы остальных участников Скотобойни, разбросанные, как горох, по всей территории кладбища. Везде я оставлял хотя бы по одному цветку. У могилы Гажила и Леви я провёл особенно много времени. Но была ещё одна, которую мне следовало бы посетить в первую очередь, так что я довольно кратко попрощался с Редфоксом и направился вглубь кладбища с оставшимся букетом. Ещё издалека я заметил у одной из могил чей-то силуэт. Приблизившись, понял, что это женщина: русые с рыжеватым оттенком волосы со стрижкой каре, черная шляпа, плащ френч цвета молочного шоколада и чёрные кожаные сапоги на устойчивом каблуке. На мои шаги женщина не обратила совершенно никакого внимания. Из чистого любопытства я взглянул, чье имя выгравировано на могильной плите, и когда увидел «Люсьена Сердоболия», замер. — Вы знали Люси? — выдавил я из себя, крепче сжав букет в своих ладонях до хруста стебельков. И тогда она обернулась. Глубокие карие глаза, спрятанные за стеклами чёрных пластиковых очков, смотрели слишком пристально, я бы даже сказал, испытывающе, внимательно рассматривая каждую чёрточку моего лица. Губы, накрашенные алой помадой, скривились. И пока я, боясь спугнуть видение, просто стоял, женщина уходила. Я поздно догадался о том, что с каждой секундой она всё дальше. Аккуратно положив букет из белых и нежно-розовых лилий у плиты, я ринулся за ней. Я зря волновался: женщина вовсе никуда не уходила, лишь присела на скамейку и закурила. Набравшись смелости, я неторопливо подошёл и устроился рядом. Зажав сигарету между зубов, старательно щелкал зажигалкой, но та отказывалась слушаться. Женщина протянула мне свою. Закурив, я устало откинулся на жёсткую деревянную спинку. — Честно говоря, не знал, что ты куришь, — заговорил я первым. Женщина хмыкнула. — Как и не знал, что ты жива. — А ты вообще ничего не знаешь. — Потому что ты ничего не говоришь. — Последний человек, который слышал от тебя те же самые слова, умер от твоего кинжала в спине. — Тебе-то какое дело? Ты уже мертва, — невозмутимо парировал я, с наслаждением затянувшись. — И если ты не против доказать мне, что это действительно ты и что я окончательно не сошёл с ума, будь так добра и расскажи мне, что за чертовщина здесь творится, Люси. Или мне стоит называть тебя Люсьеной Сердо?.. — Даже не произноси это проклятое имя, — резко оборвала она меня на полуслове. — Оно принадлежало мне всего лишь несколько недель. Меня зовут Люси Хартфилия, просто Люси. — Ага, я понял. Офицер полиции Хартфилия, — с деланной важностью протянул я, заметив блеск знакомой бляшки на её груди. — Новый образ определённо тебе к лицу, кстати. — Детектив. — Что? — Детектив Хартфилия, — процедила она сквозь зубы. — И как давно бравые детективы промышляют мошенничеством в особо крупных размерах? — с насмешкой решил уточнить я у неё. — С тех пор, как кто-то начал сомневаться в преданности своего окружения. Я много раз намекала тебе о том, кто я такая. Но ты либо элементарно не видел правды, либо упорно не хотел её видеть. Ну, давай, подумай хорошенько. — В чём-то этот пройдоха был прав, говоря, что союз здесь — довольно выгодная сделка. Но он ошибся, сказав, что такого не предложит никто. На раздумья даю двадцать секунд, и искренне советую решать быстрее, чем в прошлый раз. — Согласна, — моментально согласилась она. — Все: мой коллектив, друзья, даже мой начальник отвернулись от меня. Я им больше не нужен. — Я думаю, это далеко не так. — Но прежде, чем я поставлю точку в этом фарсе, хотелось бы спросить: кто тебя научил так драться? — Говорят, в каждой женщине должна быть загадка. Пусть это будет моей тайной. Теперь я наконец понял, почему она так просто согласилась на союз и доверяла мне во всём, почему постоянно провоцировала меня на поединок и стремилась показать свои умения. Вслух о таком не говорят, и она говорила со мной на языке боя. Вот и ответ, почему её движения казались мне такими знакомыми с самой первой секунды, как я их увидел. Ключ к ощущению, что она знала обо мне абсолютно всё. Только сам обо всём догадаться я так и не смог. — Допустим, это действительно правда, — проговорил я, проводя рукой по волосам. — Но я всё равно ничего не понимаю. Объясни мне, расскажи всё по порядку. — История, как это ни банально, берёт своё начало от маленькой девочки, чьих родителей убили неизвестные, которых так и не нашли. И тогда она решает стать детективом, чтобы такого больше не происходило ни с кем и никогда. Знакомая ситуация, не так ли, Нацу? — вздохнула она, закуривая вновь. — Но чтобы стать им, нужно проработать в полиции слишком много лет. А что делать с энтузиазмом, который столько времени копился в девочке, юной выпускнице полицейской академии? Конечно, выплескивать туда, куда не просят. Скандальное дело Драгнила, сын зверски убил своего отца. Лицо жертвы изорудовано настолько, что узнать невозможно, пальцы находились не в лучшем состоянии, а анализ ДНК почему-то делать не стали. Сына садят за решётку. Решив, что только она догадалась о том, что тело убитого может быть фальшивкой, девочка направилась к главному следователю со своей версией произошедшего. Но когда она вошла к нему, Макаров уже думал о том, как тебя спасти. Тогда ему и пришла идея отправить тебя на Скотобойню вместе с подставным заключённым, который довёл бы тебя до победы, затем либо изобразив свою смерть, либо действительно погибнув за твою свободу. — Зачем было всё так усложнять? — нахмурился я. — И вообще, зачем Макарову было идти на такое ради меня? — Дело об убийстве твоего отца раздули средства массовой информации, вызвав большое волнение в обществе, поэтому как-нибудь замять его просто не представлялось возможным. А так у тебя хотя бы был шанс выйти из тюрьмы намного раньше, чем ты должен был. Ну, а на вопрос, который, кстати, задавал не ты один, зачем нам это делать, Макаров ответил лишь однажды, когда сказал, что ты ему как сын. Вот и вся причина, кроме той, конечно, что он с самого начала знал, что ты невиновен. Думаешь, он мог спокойно допустить, чтобы ты сидел за то, чего не делал? У него было несколько приятелей, работающих на Скотобойне, и они были готовы помочь подставному заключённому уйти с арены живым. А в это время Макаров желал продолжить поиск настоящих убийц. — Но почему подставной уткой стала именно ты, а не кто-нибудь другой, поопытнее? — Идеальная кандидатура, — фыркнула Люси. — Горящая желанием действовать, родители мертвы, близких и друзей не было. К тому же, при успешном выполнении задания мне обещали досрочно присвоить звание детектива. И я, ослеплённая блестящей перспективой, согласилась. Идиотка, что тут скажешь. — А вот и долгожданное объяснение тому, что ты постоянно всеми правдами и неправдами заставляла меня жить! — чуть ли не во весь голос рассмеялся я, хлопнув в ладоши. — Проклятье! Я так оплакивал тебя, ради тебя убил родного отца, чтобы ты в итоге стала детективом! Мисс Марпл, чёрт тебя дери. Надеюсь, ты собой довольна. А я, пожалуй, пойду. — Нацу, остановись. Сядь на место, — твёрдо приказала мне она, да так, что я оторопел. Всё равно не могу привыкнуть к тому, что Люси… больше не Люси, а всего лишь холодная и расчётливая женщина. Не мог я слышать от неё этого уверенного тона, смотреть, как она курит и красит губы красным цветом. Её ангельский свет давно потух. Скотобойня его потушила. — Разве ты не хочешь послушать о своём отце? — То есть, на сегодня с меня ещё недостаточно грязи? — устало покачал я головой, но тем не менее сел. — Зачем, Люси? — Он просил меня не говорить тебе, но я предпочту его ослушаться. Я считаю, что ты должен знать правду об Игниле Драгниле, — промолвила она. И снова этот тон. «Я предпочту» и «я считаю»… Откуда вдруг взялось столько эгоизма? И пока я думал об этом, то понял одну поистине страшную вещь: я вижу в Люси отражение самого себя на Скотобойне. Самоуверенного болвана, кричащего без умолку о своём желании выжить ради своей собственной цели. Потому какое право я имел на то, чтобы в чем-то её обвинять или укорять? Такая же, как я, не больше, не меньше. Так что мне не оставалось ничего другого, кроме как выслушать её рассказ. Я просто чувствовал, что должен это сделать. — Как я и говорила, я считаю твоего отца хорошим человеком, который пусть и сделал много того, что в это описание не вписывается, — начала она задумчиво, запрокинув голову назад. — В то утро, когда ты, раненый, спал до полудня, я проснулась оттого, что к моей шее приставили клинок. Тогда Игнил пристально посмотрел на меня и сказал: «Назови хотя бы одну причину, чтобы я не сделал того, что собираюсь». Тогда я и поняла, что бесполезно больше играть в кошки-мышки и пора выкладывать карты на стол. Я рассказала ему правду о своём пребывании здесь. Он, доверившись, предложил мне план. Желая спасти тебя, он решил во что бы то ни стало убить Минерву своими собственными руками, после чего ранить нас и напасть на меня, чтобы спровоцировать тебя на его убийство. Он продумывал этот план с самого начала, как пришёл на Скотобойню. Собственно, он и на Скотобойню пришёл только ради тебя, убив наркодиллера, из-за которого когда-то влез в долги, распродавал ваши вещи из дома и играл в покер прямо в вашем доме. — Что значит «ради меня»? — совершенно не понял я. — В тот день, когда ты ворвался в ваш старый дом на годовщину смерти своей матери, Игнил готовил побег, подстроив свою смерть. Для этого он накануне и одалживал у тебя деньги. Он задолжал наркобарону заоблачную сумму, так что он решил «умереть» и, сменив имя, внешность и избавившись от долга, зажить совершенно новой жизнью. Все было готово и шло как по маслу… пока не появился ты. Отступать Игнилу было некуда, и он всё равно сбежал. Но он не подумал, что, когда ты приходил, то везде оставил свои отпечатки пальцев, соседи слышали крики и видели тебя, выходящим из квартиры незадолго до того, как обнаружили тело. Игнил искренне надеялся, что уловка с его «убийством» подействует, но он не учёл, что в убийстве обвинят тебя. А когда узнал о твоём тюремном сроке и слухи о том, что ты рассматриваешься как кандидат на летнюю Скотобойню, то без лишних сомнений убил наркобарона и уже под новым именем попал в тюрьму, где заплатил начальнику за право участвовать в летней Скотобойне и спасти тебя от последствий его ошибок. Он рассказал мне, как жестоко поступил с тобой, когда умерла твоя мама. Винил себя за побег, за пристрастие к наркотикам, за долги, за пьянки и побои. Он по-настоящему раскаялся в содеянном, а значит, смог стать хорошим человеком, пусть и не надолго. И он очень любил тебя, Нацу. Возможно, тебе сложно принять это, но он любил тебя настолько, что рвался умереть за тебя, когда мог навсегда исчезнуть из твоей жизни. Любовь всё-таки существует, мой милый, и она способна творить с человеком настоящие чудеса. — Значит, ты действительно думаешь, что после услышанного мне станет легче переносить ту мысль, что именно я убил этого «ставшего хорошим» человека, не успел он исправиться? — разозлившись, прошипел я, желая уточнить. — Веришь, что теперь я буду ненавидеть себя чуть меньше за то, что сделал?! Ты вообще понимаешь хоть чуть-чуть, о чём ты говоришь? — Нацу, сколько дней ты был на Скотобойне? — Вроде пять. — Сколько из них я провела с тобой? — Ну практически столько же. — И ты по-прежнему считаешь, что мне досталось меньше, чем тебе?! — в истерике вскрикнула Люси, рывком поднимаясь с места. — Я вместе с тобой переживала все ужасы Скотобойни, несла горечь каждой утраты. Мне, как и тебе, была невыносима одна мысль об убийстве и смерти. Я разрывалась на куски, когда мы покинули Гажила и Леви, искренне оплакивала их, когда на площади горели их фотографии! Считаешь, мне было проще оттого, что я помогала Игнилу убить его, даже если и не собственными руками?! Или, быть может, каждое мое слово по отношению к тебе было грязной ложью, и я сама никогда не хотела тебя спасти? Да наплевала я на этот грёбанный значок ещё сразу после смерти Места! Мое тело изуродованно шрамами. Я посещаю сеансы психотерапии. Я боюсь людей вокруг меня, ожидая, что они вот-вот набросятся и убьют. Разве тебе до сих пор не ясно, что всё, чего я дествительно желала, это чтобы мы оба выжили?! И когда она, пытаясь отдышаться, вдруг заплакала, я снова её узнал. Мою добрую напарницу Люси, которая жалеет всех подряд и при этом умудряется довести меня до белого каления всего парой слов; бойкого белобрысого «котенка», над которым я так любил подшучивать; девочку, которая советовала мне не играть в принцев и принцесс, потому что ставки были выше, чем при игре с огнём. Не стеснялась ничего, много чего боялась, хотела всех спасти и доказать мне, что чего-то стоит. Я с тоской посмотрел на пачку сигарет, что она от злости смяла в своём кулаке. Такая же, какая была и у меня, когда я курил у памятника в тот окрашенный кровью рассвет. Я смотрел на искусанные губы, которые она прячет за броской алой помадой. Новый цвет волос и прическа определенно ей идут, но также делают её гораздо старше. Бледность и лиловые круги под глазами — следы бессонницы. Тонкие, ещё более тонкие, чем раньше, руки, ноги и талия — не ест, скорее всего, просто не может. Ах, небо! Я бы спросил у всех богов, которых знал, что сделала жизнь с этой маленькой невинной девочкой? Отчего не дало ей спокойно идти по любимому сценарию некоторых женщин — любимый муж, прекрасные дети, уютный дом? Почему на ней… шрамы? Интересно, в силах ли я ещё хоть разок повлиять на её судьбу? Если да, то я просто обязан что-нибудь сделать с этим кошмаром. Пришло время мне снова её спасти, и, я надеюсь, в последний раз. — Эй, Люси, — заговорил я вдруг, стоя к ней спиной и почесывая затылок, — знаешь, двое моих друзей, бывший вор и тюремный надзиратель, собираются отправиться к Мексиканскому заливу и открыть кондитерскую, родить ребёнка и жить нормальной счастливой жизнью. Они предложили мне вакансию, и сейчас я вдруг подумал, что и для тебя там может отыскаться местечко. — А я вам подхожу? — всхлипнула она. — Идеальная кандидатура, — фыркнул я, махнув рукой. — Мошенница в особо крупных размерах, горящая желанием действовать. Родители мертвы, близких и друзей как не было, так и нет. Постоянно плачешь, терпеть не можешь сигареты и всё равно почему-то продолжаешь их курить. Соглашайся, Люси, такое выгодное предложение вряд ли тебе ещё кто-нибудь сделает. На раздумья даю двадцать секунд, и искренне советую решать быстрее, чем в прошлый раз. — Согласна, — в тот же миг ответила девушка, смеясь сквозь слёзы. За тот день Люси впервые по-настоящему искренне улыбнулась, так, как умеет только она. В полдень мы покинули кладбище, живые мертвецы, и пошли вперёд, чтобы больше никогда ни о чем не жалеть, не останавливаться и не сомневаться. И делать то, что должны. Не винить себя за прошлое, но и не забывать его. Ведь действительно, лучшее, что мы можем сделать для умерших, это продолжать жить. Не думать, что мы вернулись просто так. Надо жить дальше. Надо жить. Пока конец не наступит сам.