Скотобойня

Стоило мне очнуться, как я рывком поднялся с места, проверяя, жива ли ещё Люси. Что ж, судя по открывшейся картине, вполне себе жива: спокойно сидит и о чём-то негромко беседует с моим отцом, пару раз даже улыбнулась. Успокоившись и окончательно просыпаясь, провёл ладонью по лицу, неожиданно заметив, что на улице как-то слишком светло. Взглянув на небо, ужаснулся: уже полдень! Удивительно, но в такое время суток я почему-то до сих пор не задыхался от душащей жары. Стало значительно прохладнее, чем в предыдущие дни. Сколько же я проспал?.. — Нацу, ты, наконец, проснулся! — обрадовалась Люси и, подойдя ко мне, присела на корточки. — Как самочувствие? — Сносно, — глухо отозвался я, почёсывая затылок. — Почему меня никто не разбудил? — Потому что тебе нужно восстанавливать силы, разве не ясно? — к беседе ненавязчиво присоедился мой отец, становясь рядом с Люси. Я нахмурился. Почему-то мне казалось, что вот сейчас он возьмёт свой мачете или, не дай боже, мой кинжал и перережет ей горло. Короче говоря, я ему не доверял. — Я удивлюсь, если ты вообще сам сможешь подняться на ноги. Мы тебя еле вытащили. — Встану, куда я денусь? — буркнул в ответ, ощущая неприятные покалывания в груди. — Как я, по-вашему, сидя буду с Минервой сражаться? — А ты будешь? — усмехнулся Фаербол. — Значит, ты всё ещё стремишься победить. Ты же понимаешь, что для этого тебе придётся убить собственного отца? Я начал подниматься на ноги, но это давалось мне с большим трудом. Я спокойно, хотя без всякого энтузиазма, принимал помощь от Люси, опираясь на неё, но когда новоявленный папочка потянулся, чтобы поставить руку, лишь отмахнулся. Отпустив напарницу, я, уперев руки в бока, тяжело дышал, после чего твёрдо выговорил: — Мой отец уже умер год назад, если ты забыл, — и тут я вдруг не на шутку разозлился и даже начал переходить на крик: — А ты бросил меня гнить в тюрьме, в то время как сам преспокойно шлялся непонятно где! Ты, чёрт возьми, сломал мне жизнь, отнял у меня всё, и из-за тебя я совершал просто ужасные вещи! Не смей больше называть себя моим отцом, Игнил! — Ты мелкий идиот, — прошипел он в ответ, очевидно, взбешённый тем, что я его назвал его по имени. — В том, что ты вляпался, виноват исключительно ты сам. У меня были свои планы, и если бы ты не влез в них со своим приходом и истерикой, то тебя бы это совершенно не коснулось! — Влез, чёрт побери?! Я целый день прождал тебя под дождем на кладбище! Это была пятнадцатая годовщина со смерти моей матери и, между прочим, твоей жены, на которую ты опять не пришёл, бессердечная сволочь! А я, видите ли, влез… — Ты ничего не знаешь! — рявкнул Игнил, сжимая кулаки. — Потому что ты ничего не говоришь, — тут же парировал я, но вдруг болезненно сморщился: всего лишь покричал и уже перенапрягся до крови во рту и на повязке. Даже тяжело закашлял вдобавок. Лучше бы мне присесть. И пока Люси терпеливо помогала задыхающемуся мне приземлиться на более-менее ровную поверхность, Фаербол направился к костру и, подхватив только свой мачете, куда-то пошёл. Я откровенно не понимал, что происходит, и даже не был в состоянии спросить об этом, а когда попытался, то изо рта вырвалось лишь невнятное и неразборчивое даже для меня самого мычание, а отец тем временем уже скрылся из поля зрения. Однако Люси каким-то чудом догадалась о том, что я хочу спросить, и тихо мне ответила, аккуратно стирая кровь с моего подбородка: — Я думаю, он пошёл искать Минерву. И мне кажется, он хочет, чтобы она его убила. Нацу, зря ты так с ним. Он хороший человек. — Помимо тех его заслуг, которые я уже перечислил ранее, он предлагал мне убить тебя, пока ты спишь, — отдышавшись, выговорил я с трудом. — Ты всё ещё готова повторить то, что сказала про него? — Но не убил ведь, — невозмутимо отозвалась она, пожимая плечами. — И он дважды спас нас. Так что да, он хороший человек. Повторить? — Как пожелаешь, — огрызнулся я и подавился очередным приступом кашля. Люси, нахмурившись, приложила ладонь к моему лбу. И, судя по выражению её лица, ей совсем не нравилась моя температура. Скинув все проблемы на свою рваную рану, я решил больше об этом не думать, хотя прекрасно понимал причину кашля и лихорадки, уж очень знакомы симптомы. Было и много другой пищи для размышлений. Я устало прикрыл глаза, подложив руки под голову. Значит, он всё-таки жив. Удивительно, но после этого открытия мне ни горячо, ни холодно. Я был по-настоящему зол. Понимал, что тогда в перепалке наговорил много лишнего, но по сути-то своей сказал ему правду. За исключением одного момента. Я сказал, что он умер в день, когда был обнаружен его труп, но на самом деле он перестал для меня быть живым человеком задолго до того. Я окончательно поверил в то, что любви не существует в нашем мире и что она давно изжила свой век, когда в один дождливый осенний день от лейкемии скончалась моя мама. Мне было пятнадцать, и о том, что она больна, я узнал только тогда, когда ей стало совсем плохо. И именно в такой невероятно сложный для нашей семьи период Игнил, в то время имевший тот же цвет волос, что и у меня, убитый горем, собрал немного своих вещей и уехал под покровом ночи, ни слова не сказав ни маме, ни мне. Наверное, просто не смог выдержать страданий любимой жены. Тогда он впервые бросил меня. Одного, совсем еще пацана, с умирающей матерью на руках. Мне пришлось бросить школу на какое-то время. Вместо этого я разгружал вагоны за гроши, чтобы хоть как-то оплачивать наши нужды. Кое-как помогали соседи, одноклассники приносили мне конспекты, чтобы я несильно отставал. Я благодарил их всех, но, оставаясь в одиночестве, на стенку лез оттого, как мне было тогда плохо. Первое время старался заниматься, спать как можно меньше и как можно больше времени проводить с мамой и всеми силами отвлекать её от мыслей о скорой кончине. Но с каждым днём денег нужно было всё больше, и мне приходилось всё больше вкалывать везде, где только можно и где нельзя. Я голодал и весил гораздо меньше, чем соседские девчонки. Несколько раз терял сознание из-за переутомления и нехватки пищи, по этой причине попадал в больницы, откуда сразу же сбегал домой. Маме ничего не говорил, врал про какие-то прогулки с друзьями. Не знала она и про школу. Она так хотела, чтобы я продолжал жить нормальной жизнью, и ни разу так и не спросила об отце. А я бы уже тогда начал его ненавидить, но мне не хватало на это ни времени, ни сил. Однажды я не выдержал усталости и уснул прямо у кровати матери, пока читал ей сводку последних новостей. А когда очнулся, она была уже мертва, зарывшись пальцами в мои волосы. Она умерла, а у меня даже не было возможности оплакивать её. Пришлось взять себя в руки и подготовить всё к похоронам. Через силу я обзванивал родных и близких, друзей, а на вопросы об отце просто не отвечал. Этот человек перестал для меня существовать, и я бы легко забыл его, пока не увидел на погребении, пьяного, побитого и обросшего щетиной. Он всю церемонию икал где-то позади и громко сморкался в засаленный платок. Где же он, чёрт возьми, был, когда его сын умирал от голода и отчаяния?! И вот тогда я его по-настоящему возненавидел. А через несколько дней служба опеки сообщила мне, что я должен жить с ним. И буквально на следующий день Игнил въехал обратно в опустевшую квартиру с занавешенными чёрной тканью зеркалами, откуда так трусливо сбежал однажды. Жить с ним под одной крышей для меня было просто невыносимо, и я старался как можно раньше уходить в школу и как можно позже оттуда возвращаться. Он продолжал пить и пропадать на день, на два, на неделю. Денег домой не приносил, и мне приходилось продолжать подрабатывать. Один сосед взял меня к себе в булочную по доброте душевной и даже разрешал иногда забирать себе остатки выпечки. Я продолжал сам платить за квартиру, за обучение, за всё. О каких-либо прогулках с друзьями и походах в кино не было даже и речи. Даже моя девушка, не выдержав, бросила меня из-за редкости встреч и недостатка внимания. Тем временем из дома стали пропадать первые вещи. Однажды я проследил за отцом и выяснил, куда пропали все мамины драгоценности и сувениры со старинными вещами — Игнил регулярно всё сносил в ломбард, а денег, вырученных там, я в глаза не видел. Тем временем еда из холодильника, которую я покупал для себя, тоже стала исчезать. И я ничего не мог поделать с этим. Однажды я совершенно случайно спас свою уже бывшую девушку, у которой грабитель пытался отобрать сумочку. Полицейские долго расхваливали меня за подвиг, да и девушка была в восторге, и мы снова сошлись. А я решил, кем хочу быть, и выбрал своей целью Полицейскую Академию. Приближалось время поступления в колледж, и я бросил все свои силы на учебу. Спать опять приходилось мало или не приходилось вообще. Отец же перешёл на новый уровень свинства: стал водить в дом незнакомых мерзких типов, хотя раньше предпочитал пропадать с ними чёрт знает где. В квартире теперь всегда стоял запах дешёвых сигарет, алкоголя и тошноты. Я терпел и стрался прятаться в своей комнате, чтобы продолжать учиться, но они доставали меня и оттуда. Мол, сходи, сынок, приготовь нам что-нибудь пожрать или сгоняй в магазин за выпивкой. За свой счёт, разумеется. Однажды они напились настолько, что избили меня чуть ли не до полусмерти из-за того, что я назвал отца по имени, а не папой, как им того хотелось. После этого пришлось недели две проваляться в больнице, и я был вынужден солгать, что избили хулиганы в переулке, зато хоть отдохнул от всего дерьма, был нормально накормлен и мог спать в абсолютной тишине, занимался с местными учителями, общался с ребятами и даже смеялся. Девушка тоже была счастлива: ей, похоже, нравилось обо мне заботиться и ежедневно навещать. Игнил, разумеется, ни разу не пришёл. Время учебы в академии, куда я, кстати, успешно поступил, стало чуть ли не самым счастливым в моей жизни. Казармы спасли меня от общества Игнила, а уходя в увольнение, всё своё время я проводил с девушкой, которая страшно мной гордилась, и мы уже начали задумываться о свадьбе. Учиться мне чертовски нравилось, и я просто обожал все занятия, связанные с физической нагрузкой. Закончив академию с отличием, поступил на работу в полицию и снял для нас с девушкой жилье. Официально попросил её руки. Отца я совсем не видел и чувствовал большое облегчение. Затем случилось страшное: мою беременную невесту зверски убили неизвестные, перед этим избив и изнасиловав. К расследованию меня не допустили, как я ни рвался, а виновных так и не нашли. И тогда, глотая горе, я твердо решил стать детективом, чтобы больше никто не чувствовал того же, что я. Свою трагедию я переживал в совершенном одиночестве в нашей с ней квартире. Вместе с её братом и сестрой устраивал похороны, отменял регистрацию несостоявшегося брака и банкет. Отца, как и всегда, не было рядом в такое тяжелое для меня время. И теперь на кладбище мне приходилось посещать не одну, как раньше, а сразу две могилы. Постепенно я приходил в себя: быстро и уверенно продвигался вверх по служебной лестнице, заново по кусочкам строил свою разрушенную жизнь. Встретил Гажила и многих других типов, ни хороших, ни плохих. Вообще, чего я только не повидал на своей работе! Но помимо редких неприятных ощущений, она дарила мне веру в то, что я, если не кому-то, то хотя бы для чего-то в этом проклятом мире нужен. Однако в один день мне дали понять, что я ещё для кое-чего вполне могу пригодиться. На мой порог явился Игнил и попросил денег. На тот момент я четырнадцать лет сутками караулил его у могилы матери в годовщины её смерти и не только, надеясь, что в этом человеке хоть раз проснётся совесть или ещё хоть что-нибудь, что заставит его прийти. Я смотрел на надгробие и никогда не видел там ничьих цветов, кроме тех, что приносил сам. И теперь он хочет моих денег. Достав из кошелька всё, что только было, взяв кое-что из сейфа, отдал ему и сказал, чтобы он купил на эти деньги хотя бы одну лилию и принёс её матери на пятнадцатую годовщину через месяц. Затем без лишних церемоний выставил его за дверь. Пусть мне и стало немного тошно, но у меня всё-таки появилась крошечная надежда, что для моего отца ещё не всё кончено. Но я опять жестоко в нем ошибся. С самого рассвета и до наступления сумерек ждал его у могилы под пронизывающим ветром и изморосью. Оглядывался на каждого прохожего, вглядываясь в лица, и больно кусал губы. А потом направился в наш старый дом, уверенный в том, что найду его именно там. Помню панику на его лице, когда я вошёл, и то, как он пытался меня выпроводить, чуть ли не выталкивая силой. Сказать, что я взбесился, значит, не сказать ничего. Я орал и бил оставшуюся в доме посуду, крушил и ломал всё, что только попадалось под руку, выплескивая на свободу накопившееся за все пятнадцать лет. Потом, когда крушить было больше нечего, ушёл, изо всех сил хлопнув несчастной дверью. А ночью в мой дом ворвались полицейские и, скрутив, повезли в участок, где я узнал о том, что меня обвиняют в убийстве отца. — Нацу, нам нужно что-нибудь сделать! — раздался требовательный голос Люси, который вернул меня обратно в реальность. — Он же может умереть! — Это я уже проходил. Что дальше? — раздражённо отозвался я, не открывая глаз. — Люси, вот скажи, ты хоть понимаешь, где мы? Помнишь, сколько человек может выжить? Трое из нас в любом случае умрут. Среди них может оказаться и он, и я, и даже ты. Не надо лишний раз напоминать мне о том, что я ещё раз должен буду пережить смерть своего отца. Это хоть и не ново, но всё равно тяжело. — Нацу, не говори так, — потупилась она, сжимая кулаки на коленях. — Не отказывайся так просто от своих же слов. Гажил умер для того, чтобы ты смог выжить, разве нет? — И из-за этого ты готова сама расстаться с жизнью? Потому что умер Гажил? Или Леви? Перестань. Гажил не завещал мне жизнь, он сказал, чтобы я повзрослел всего лишь. И я уже сделал для этого всё, что было в моих силах, — нервы были на переделе. Я больше не мог молчать о том, что накопилось. Кричать бы и кричать как можно громче, раздирая горло до потери голоса. Чтобы меня хоть кто-нибудь услышал. — Да, ты права, я действительно собирался выжить. Но какой теперь в этом смысл, если моего отца никто не убивал и мне некого искать?.. Да и вообще, Люси, ты же и сама всё прекрасно видишь, но почему-то упорно пытаешься это скрыть. Я умираю и, чёрт побери, умираю прямо сейчас! Но не только из-за раны, а из-за проклятой чумы, которой я в итоге заразился! Для меня всё кончено, я уже всё равно что труп, понимаешь ты это или нет?! — Не кончено! — заплакала она, всхлипывая. Когда правда звучит вслух, она всегда кажется страшнее, чем если бы о ней молчали. И я до чертиков напугал Люси своим порывом бессильной ярости, из-за которого мне хотелось головой об стенку биться. — Если ты выберешься, то сможешь пройти лечение и начать всё заново. Неужели не осталось ничего, что тебе дорого там, на свободе? Эльза и Джерар. Хотелось бы ещё хоть разок взглянуть на ставшие родными рожи. Думать об этом, конечно, приятно, но глупо. Особенно из-за несносной девчонки, которая непонятно зачем толкает меня на эти мысли. Ведь я-то умру, а у неё останутся шансы выжить. Это ей здесь не хватает мотивации, но не мне. Ей бы ещё побороться. Пусть и вместо меня. — Я не могу понять, зачем ты так упрямо пытаешься заставить меня жить? — прошептал я изможденно. Мне снова заботливо стерли со лба пот. — Почему ты сама опускаешь руки и плачешь надо мной? Я, ей богу, не заслужил. Нет у меня больше никакой высокой и благородной цели. Раньше я желал свободы, чтобы найти тех, кто убил моего отца, стремился обелить свое имя и отдать в руки правосудия убийц - какой бы сволочью не был Игнил, он все же был моим отцом. А теперь все это не имеет значения, потому что, как оказалось, никто его не убивал. И теперь я просто почти что обескровленный носитель смертельной инфекции без роду и племени, который просто хочет спокойно всё закончить раз и навсегда. Больше мне здесь делать нечего. — А как же я? — пролепетала она так, что у меня даже сжалось сердце. Вот зачем так делать? Не надо пробивать мужчину на слезу. — Разве я не причина для тебя? — Мы с тобой две взаимоисключающие причины, так что ссылаться на это бесполезно, — усмехнулся я, подавляя желание потрепать её по голове. — Я искренне благодарен тебе за всё, правда. Рад, что встретились, котенок, жаль только, что при таких обстоятельствах. Но подумай, у тебя же наверняка где-то остались семья, друзья, возможно, жених. Они все хотели бы вновь тебя увидеть. Так почему же ты сопротивляешься? — Я не хочу себе жизни, которая бы стоила твоей. — Как и я. — Вот и прекрасно, — раздался голос Игнила откуда-то стороны. — Потому что я не дам жить вам обоим. Я медленно повернул голову и почти сразу его увидел, идущего издалека прямо по направлению к нам. С каждой секундой его силуэт всё чётче вырисовывался на общем фоне, и в свете солнца на мгновение блеснуло лезвие мачете, с которого, оставляя после себя рваный след, капала кровь. И все мы точно знали, кому она принадлежит. Минерва мертва. Нас осталось трое. Торжественная кульминация этого безумия. На первый взгляд, Игнил выглядел и шагал уверенно, но что-то было все-таки не так. Он накинул на себя кусок какой-то темной ткани, сделав нечто вроде накидки. А его глаза… я впервые, глядя на него, почувствовал настоящий страх. На нас смотрели глаза настоящего убийцы. Он не шутил. Послышался первый раскат грома. Скоро будет дождь. — Люси, быстро возьми мой топорик, — одними губами прошептал я. Помедлив, девушка всё же выполнила просьбу и затем помогла мне принять сидячее положение. От Игнила это, разумеется, не укрылось. — Думаешь, это ей поможет? — насмешливо поинтересовался он, покрутив в руках мачете. — Её история в любом случае оканчивается здесь. Либо ты, либо я, Нацу. Но глядя на тебя и так понятно, кто отсюда выйдет победителем. — Из-за денег, Игнил? Из-за них ты сюда полез, не так ли? — грустно хмыкнул я, качая головой. — Какой ты у меня догадливый, — осклабился папаша, подходя всё ближе. — Весь в свою обожаемую мамочку. К слову, пока не забыл: передай ей от меня привет при встрече. А она будет скоро, Нацу. Очень скоро. — Если она ещё, конечно, помнит, кто ты такой. — Почему, Фаербол, почему ты предал нас? — не понимала Люси. Я видел, как тряслись её руки, но она упрямо стояла на месте, положив ладонь на рукоять плети. Что же ты делаешь, глупая? Беги скорей отсюда. — Почему не убил сразу? Зачем спасал? — Проверить, на что способен твой самый сильный враг. Втереться в доверие. Максимально ослабить его и, когда он будет уже не в состоянии ничего поделать, добить беднягу. Даже если этот бедняга — твой собственный сын, — ответил Игнил, продолжая опасно улыбаться. — Всё вышло так, как я и планировал с самого начала, когда только увидел фотографии участников и вас двоих в союзе. Ты совершенно прав, Нацу, мне очень нужны деньги. Под фамилией Фаербол, с новой внешностью и деньгами я смогу начать новую мирную жизнь где-нибудь на побережье Тихого океана. И вы оба мне мешаете. — Ненавижу тебя, — успел я выплюнуть ему в лицо прежде, чем лезвие его мачете задело кожу на моей шее. Под пронизанные ужасом вскрики Люси я стал медленно, но верно заваливаться на бок. Ранили вроде и несильно, резануло едва-едва, сонную артерию не задело, но и этого было достаточно, чтобы вывести меня из игры. Я слышал звуки борьбы, но больше ничего не могло меня побеспокоить. Я был полностью спокоен, чувствуя, как из меня выходит жизнь, стекая в лужу на земле. Несколько капель холодного дождя разбились на моей щеке. Не плачь, о небо: не такая уж я большая потеря для земли и не такое уж большое приобретение для тебя. Кем я был? Да, чёрт возьми, кем я только ни был! Жизнь никогда не была ко мне ласковой, и я старался проживать её с достоинством, как только мог. Мое лицо часто падало в грязь, я мало жил для себя и почти никогда не жил для других. Следов после меня тоже останется мало, а если точнее, ничего, что могло бы оживлять память обо мне. Нацу Драгнил — всего лишь пятна выцветшей крови на одной из улиц Эль-Муэрто, и те со временем смоют дожди. Малоприятная перспектива, Гажил. Я так и не повзрослел. Всё такой же ребёнок, только потерявшийся. Я слышал, как кричала Люси. Наверное, Игнил сильно её ранил. А что я могу сейчас кроме того, чтобы медленно умирать здесь, на гребаной Скотобойне? И зачем мне вообще что-либо делать? Знаешь, Гажил, мне стало очень страшно умирать потерянным. Вот ты, например, точно знал, чего хотел от смерти. И смерть была к тебе благосклонна, о да! Каково это, покоиться с миром, даже после смерти любяще обнимая ту, ради которой всё было поставлено на карту? Невероятно страшно понимать, Гажил, что у меня нет не только причин, чтобы жить, но и чтобы умирать тоже. Я даже не знал, что мне может быть так страшно! Зачем я продолжал думать об этом? Что ещё я могу сделать? Помню, Гажил, помню, как ты говорил о моей силе, но только вот не помню, что. Ах да, сила вершить судьбу этой невинной девочки. Сила принять взрослое и единственно правильное решение в отвественный момент. Неужели мне нужно всего лишь верить в это, чтобы решать всё за других людей, хотят ли они того или же нет? Как же всё просто и до глупости банально. Но сложность ведь далеко не в этом, правда, Редфокс? Сложнее сделать то, что ты задумал. В миллионы раз сложнее, теперь я понял. Господи, дай мне только сил продержаться хоть ещё немного. Пусть хотя бы и на последних минутах жизни, но у меня всё-таки появилась цель. Преодолевая нечеловеческую слабость, я открыл глаза и попытался нащупать рукой на поясе кинжал. Видел, как Игнил угрожающе навис над распластавшейся в луже собственной крови Люси, изрядно побитой. У нее явно не хватало сил сопротивляться. Время ускользало и от неё, и от меня. Но я должен успеть. Успеть спасти её в последний раз. — Отправляйся в ад, папа, — с горечью выдавил я из себя, когда кинжал, который едва сумел метнуть, вонзился в его спину. Но он не падал почему-то. Опустил Люси, выронил мачете, но продолжал более-менее ровно держаться на ногах. Затем сделал несколько шагов по направлению ко мне. Неужели решил добить голыми руками? Вот он рухнул на колени рядом с моей головой, ласково погладил меня по волосам… и заплакал. — Слабый и бесхребетный тебе достался папа, верно, Нацу? — прохрипел он сквозь слёзы, печально усмехнувшись. — Ты так вырос, мальчик мой, мама бы так тобой гордилась!.. А я так виноват перед тобой. За побеги, за кошмар, в котором ты жил столько долгих лет. Знаешь, твой старик совершенно не умеет извиняться и говорить красиво — даже и не представляю, что твоя мама во мне нашла — но я хочу, чтобы ты всё-таки помнил кое-что, сынок: несмотря на всё, папа тебя… Грохот падающего тела совсем рядом со мной. И я вижу его постаревшее, заляпанное кровью, заплаканное, но всё равно счастливое лицо. У меня даже нет сил, чтобы почувствовать хотя бы нечто отдаленно похожее на удивление. Я просто продолжал бездумно всматриваться в его лицо, так похожее на мое когда-то. Мертвенно-бледное лицо, и это я сделал его таким. — Приветствуем последних двух участников! — вдруг раздался уже знакомый голос из непонятно где спрятанных динамиков. Я был удивлён, что меня всё ещё принимали за живого. — Согласно объявленным в начале Скотобойни правилам, мы раскрываем секрет местонахождения ключа Победителя, который разомкнет браслет выжившего. Напоминаем, что без ключа победа невозможна. Итак, ваша цель на цетральной площади, южная сторона памятника, третий камень справа внизу. Удачи! — Нацу! Ты же меня слышишь? — всхлипнула Люси со своего места. Похоже, она отчаянно пыталась встать на ноги. — Потерпи ещё немного, я сейчас!.. Терпи, мой милый, площадь совсем недалеко, я совсем скоро вернусь, и всё, наконец, закончится, обещаю! Я видел, как она, то и дело спотыкаясь, заковыляла куда-то вперёд, прижимая руки к раненому боку. Похоже, она действительно настроена идти до последнего вздоха за этим чёртовым ключом. Я сколько мог провожал её взглядом. Оба ведь знаем, что она вряд ли успеет, так что мне надо бы вздохнуть в последний раз задолго до того, как она сюда вернётся. Пускай, когда она вновь встретит меня, я буду уже мёртвым. Боже, ну откуда в ней столько силы? Такой я её и запомню, упрямой и по-ангельски доброй ко мне перед забвением. Я продолжал смирно лежать и смотреть прямо на своего мёртвого отца — последствие моего «взрослого решения». Всё, как ты и хотел, Гажил: в итоге я выбрал новое, ибо погоня за старым больше не имела смысла. Я выбрал своей последней целью жизнь и свободу Люси, и ради этого пожертвовал, может быть, не самым лучшим, но всё-таки родным отцом. Да, Гажил, ты снова оказался абсолютно прав! Нам, глупым взрослым, всегда приходится чем-то жертовать, чтобы дарить дыхание новым мечтам. Надеюсь, что в итоге я всё же смог сделать по-настоящему правильный выбор, и почему-то мне кажется, что и убитый мной отец его бы одобрил. Я не знаю, что с ним происходило в его последние минуты, как и не знаю, что он так хотел сказать. Неужели близость смерти так влияет на человека? Вероятно, скоро мне предоставится возможность спросить об этом лично. Буду прятаться за его спиной, когда однажды по мою душу явится разъярённая Эльза, желая отомстить за потерянную и без того крохотную зарплату тюремного охранника. Вот он я, дорогая Эльза, и в последние минуты своей жизни я думаю о всяких бессмысленных пустяках. Отчаянно хочется закурить, но единственный дым, который мне остался, это тот, что, шипя, поднимался с разгоряченной дороги при соприкосновении с каплями дождя. Встречайте, горячо любимые когда-то, и провожайте, любимые ныне. И, пожалуйста, помните, что я, Нацу Драгнил, тоже когда-то ходил с вами по одной земле. Ах да, вот ещё что. Я уже слышу шарканье твоих промокших ботинок по направлению ко мне. Ты пришла, мой друг, почему же ты никак не остановишься? Ради всего святого, Люси!.. Прошу тебя, оставайся жить!