Теплое сердце

Я стоял перед зеркалом в ванной и рассматривал свой левый глаз правым - он единственный нормально открывался и мог вообще что-то видеть. Блин, мудила Снай смог-таки нассать в мой чай с лимоном. Как я теперь пройду фейс-контроль твоей мамашки? Это моей насрать, она с вечера себе ещё зенки залила, пока меня дома не было, и теперь у неё все хорошо. А твой мутер точно меня такого красивого погонит половой тряпкой до самого лифта. - Завтракать будешь? - В дверь сунулась хвостатая голова Мартышки. - Я тут сладкой булки нажарила. - Не, - я покачал головой, хотя перед булкой, обжаренной в молоке и яйце с сахаром обычно устоять не мог. - Мне бежать надо. Слушай, - тут меня посетила одна возможно гениальная мысль. - Ты же вот вроде девочка. Можно как-то этот кошмар на улице Вязов в порядок привести? - Я ткнул в заплывший, лилово-багровый глаз, напоминавший скорее тухлого моллюска, чем орган зрения. - И побыстрее. - «Вроде» девочка? - Мартыха в зеркале недобро прищурилась. Я понял, что только что тупо облажался. - Блин, прости! Не просто девочка, а самая замечательная в мире девочка! Так можно что-то сделать с таким еб... э-э... лицом? - Я обернулся и послал сестренке самый умильный из моего арсенала взглядов. Мартыха тяжело вздохнула: - Сложно, но можно. Я попрошу у мамы косметичку. Только за это ты должен со мной позавтракать! И тут шантаж! Кажется, я начинаю к этому привыкать. Четыре сладких булки спустя сестра наконец занялась моим глазом. Я уселся у кухонного окна - там было светлее всего - и мелкая принялась колдовать надо мной с помощью кисточек, щёточек, пуховок и прочей женской фигни. Вчера, когда я наконец заявился домой, Мартыха давно спала. А с утреца пораньше мне удалось набрехать, что ходил записываться в секцию бокса, и там мне устроили проверочный бой. Мартыха переполошилась, и пришлось битый час заверять ее, что в секцию меня не взяли за отсутствием таланта к выбиванию зубов, и что она может быть совершенно спокойна за будущее моего фейса и прочих нежных частей тела. - Ну что, готово? - спросил я, после вечности сидения с закрытыми глазами. И так едва дождался, пока часы покажут десять, и будет прилично тебя навестить. А сейчас, небось, уже и все одиннадцать натикало! - Почти, - сосредоточено пропыхтела Мартышка, и моих ресниц щекотно коснулось что-то липкое. - Ресницы-то зачем? - нахмурился я. - С ними же все нормально. - А это уже мне решать, - твёрдо заявила мелкая. - Я же тут художник-визажист. Хуежница нашлась, блин! Мне в глаз снова сунулось что-то липко-мохнатое, и я не выдержал: - Ну все, хватит! Я уже и так красивый. Я открыл веки и отпихнул Мартышкину лапку с кисточкой, заляпанной чем-то ярко-синим. Выражение сестренкиной мордахи вкупе с этим уебищным цветом мне как-то очень не понравились. - Дай-ка сюда зеркало, - велел я, ощупывая битую бровь. - Тебе очень хорошо, - затараторила мелкая, странно надувая щеки и пятясь от меня с прижатой к груди косметичкой. - Вот правда. Хоть у мамы спроси. - Но тут она, не выдержав, громко прыснула и дунула в коридор. Я ломанулся следом, выкрикивая все нематерные слова, которые знал. Мартыха влетела в ванную и захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Внутри щёлкнула задвижка. - Только выйди оттуда! - Я грохнул кулаком рядом с бронзовой табличкой, изображающей русалку. - Уж я тебе точно красоту наведу! Ремнём по жопе! - Детей бить нельзя! - Донеслось из ванной между приступами хихикания. - За это в тюрьму сажают! Во, умная молодежь пошла! - Тогда фиг тебе, а не мой комп! И вообще, посиди-ка ты тут, пока жрать не захочешь, а я пошёл! Я вытащил из кладовки в коридоре швабру и подпер ею запертую дверь. Фиг Мартыха теперь у меня из ванной вылезет. Пусть позагорает на кафеле, осознает, что нехорошо над братом издеваться. В квартире у нас имелось ещё одно зеркало - в прихожей. К нему-то я и направился, чтобы оценить ущерб. Бля-аааа! Хорошо, что эта пизда мелкая сообразила запереться, а то бы ей точно щас не жить! Из-под жирной чёрной моноброви на меня смотрел веселенький глаз-семафор, расписанный оранжевыми, зелёными и голубыми тенями с блестками, выгодно подчеркивающими натуральный лиловый цвет. Толстые стрелки до уха и длиннющие ярко-синие ресницы завершали образ побитой сутенером бляди. Единственное, что сопля сраная не успела мне намазать - это рот! - Мартыха-а! - заорал я, бросившись на кухню, к единственному доступному источнику воды и мыла. - Ты труп! - Мухаха! - Торжествующе донеслось из ванной. - Тушь, между прочим, водостойкая! В итоге, к дверям твоей квартиры я заявился с повязкой на глазу, наскоро состряпанной из найденного в аптечке бинта. - А Матвея нет дома, - нехотя сообщила твоя маман, окидывая мой светлый лик взглядом инспектора Скотленд-Ярда, напавшего на след Джека Потрошителя. - А... Он скоро вернётся? - Упавшим голосом спросил я. Блин, почему я вбил себе в башку, что ты будешь тут? Тебя ж вроде в ванной никто не запирал. - Не знаю, - холодно объявила мамаша-смурф. - Он пошёл в библиотеку. А что у тебя с глазом? - Да так... Ячмень вырезали, - пробормотал я и опрометью бросился к лифту. Уже на морозе и свежем воздухе я задумался: прийти сюда позже или попробовать отыскать тебя в библиотеке? Кажется, я даже был все ещё там записан. Раньше отец постоянно заставлял меня брать книги на английском - словарный запас расширять. До сих пор в кошмарных снах вспоминаю, как он допрашивал меня по "Моби Дику". Что символизирует белый кит в эпохальном романе Мелвилла? Тьфу, бля... Хотя... Разговор-то нам с тобой предстоит серьезный, и библиотека до этого подходит в разы лучше курятника с мамочкой. Там и выйти можно, если что. Решено! Топаю в библиотеку. В детско-юношеском зале за столами обнаружилось ровно два чистокровных ботана: прыщавый дрыщ в перхоти и девчонка-очкарик, казавшаяся краснорожей из-за обилия веснушек. Кому еще могло бы прийти в голову зависать в библиотеке в выходной?! Я быстро просквозил мимо стеллажей, спугнув Барсика – приблудного кота, которого подкармливали библиотекарши, но тебя так и не обнаружил. Блин, неужели мы разошлись? Или ты напиздел мамашке, а сам отправился вовсе не за знаниями? Я вышел в холл, разделявший детскую библиотеку от взрослой, и тут меня озарило: а что, если у тебя и взрослый абонемент есть? В свое время мне такой выбил отец, потому что в детском зале было мало серьезной литературы на английском. А ты же у нас типа шибко умный. Толкнув стеклянную дверь, я наткнулся на злобный взгляд жирной тетки за стойкой – нежданный посетитель явно оторвал ее от раскладывания пасьянса на компе. Изобразив деловой вид, я попер к стеллажам, и только миновал первый, как на меня налетел пыльный вихрь. Из вихря во все стороны посыпались пухлые книги, а за ними обнаружился… ты! - Ой, Май? Прости! А… что ты тут делаешь? – выпалил ты, заливаясь краской. Порнуху что ли тут по полкам собирал? – И что с твоим глазом? Я наклонился и подобрал первую попавшуюся книженцию. - Да так, ничего, просто поспорил с одним чуваком, что весь день прохожу одноглазым. А тебе зачем Оксфордский словарь современного английского понадобился, да еще в субботу? - Ну так… я же готовлюсь! – Ты присел на корточки и принялся быстро собирать книжки, стараясь не смотреть на меня. – В понедельник олимпиада по инглишу, а у меня дома приличного словаря нету, да и грамматика тоже древняя совсем. Вот оно что! Выходит, мы еще и олимпиаду вместе решать будем. - Ну вот и я типа готовлюсь, - я взвесил на руке здоровенный талмуд по синтаксису. - Так тебя, значит, Елена Александровна тоже?... – Ты вскинул на меня прозрачные глаза – проруби в черном льду. – Хотя, конечно, ты же Шекспира готов наизусть… Тебе-то готовится зачем? - Да я не к олимпиаде, - вздохнул я, решив сразу взять быка за рога. – Я к разговору. - Какому еще разговору? – Твои брови сдвинулись под пушистой челкой. Я выпрямился, подождал, пока ты встанешь на ноги вслед за мной: - Можем тут перетереть, или сначала запишешь книжки, а поговорим на улице? Ты плотнее обхватил кипу англоязычной макулатуры: - Если это насчет Капитоновой, то не загоняйся. Я все понимаю. Со мной ты спишь, а с ней встречаешься. Так что тут и говорить не о чем. Я почувствовал, как по роже расползается нелепая идиотская лыба, даже бинт на глазу сдвинулся: - Погоди, Матюша, ты что, ревнуешь? - Не называй меня Матюша! – Рявкнул ты. Дедок за столиком неподалеку вздрогнул, выронил газету и возмущенно вылупился на тебя над подвязанными проволокой очками. – И ничего я не ревную! – Прошипел ты, осмотрительно понизив голос. - И как же мне тебя называть? – хихикнул я. Уж больно ржачно было смотреть, как ты с трудом подавляешь желание заехать мне английской грамматикой. – Я ж хотел поласковей. - Матвей, - насупился ты, завесившись челкой. – Или Мэтт. Еще один «Матюша», и этот разговор окончен, Ласковый Май! У-у, а Хаски-то может огрызаться! - Матвей – значит Мэттью, сокращенно Мэтт, - пропел я, подражая Мартышке. – Ладно, Мэтт, пойдем, чо покажу, - я уцепил тебя за рукав и потащил в проход между стеллажами. На нас уже конкретно начинали пялиться, и не только старикан с проволочными очками, но и жирная библиотекарша, и какой-то заспанный студент у стойки. Ты тормозил, упираясь пятками в линолеум и топорщась книгами: - Куда ты меня волочишь? Я уже взял все, что надо! - Не все! Тут есть одно пособие… Оно получше будет всего того барахла, что ты там откопал. Мне его папка в свое время посоветовал, а он у меня, между прочим, учитель английского, - я пиздел тебе в уши, а сам заводил все дальше между полок, плотно уставленных разномастными пыльными томиками. - Так вот почему ты так здорово английский знаешь… - Вот! – Еще не хватало, чтобы ты про отца начал расспрашивать! – Вот этот справочник, - я ткнул в верхнюю полку, которая была так высоко, что мне самому чуть не на цыпочки приходилось вставать, чтобы до нее дотянуться. - Где? – Ты подошел совсем близко, приподнялся на носочки и прищурил близорукие глаза под очками. – Грамматика Мёрфи? Но у меня такая… Я сгреб тебя в охапку вместе с твоими книжками, прижал спиной к стеллажу и вжался губами в твой рот. Ты слабо замычал, но я проглотил все звуки, выпил твой вкус, отдававший мятной зубной пастой и немного апельсином, насытился ощущением мягкости твоей кожи – как твои губы могли оставаться такими нежными и гладкими, когда мои от ветра и мороза все пошли трещинами с засохшими корочками? Твои руки разжались, и книги заскользили вниз – я едва успел подхватить их и пихнуть на ближайшую полку, не разрывая поцелуя. Мой язык изучал твой рот изнутри, скользил по кромке ровных острых зубов, ласкал небо, стучался в твой собственный язычок, испуганно прятавшийся у щеки, пока наконец ты не впустил меня так глубоко, что я смог всосать его в себя и осторожно, но сильно то потягивать, то выталкивать – так, будто это был младший брат твоего члена. Твое тело задрожало, я почувствовал твое возбуждение, упирающееся мне в бедро через двойной слой джинсовой ткани, и только тогда я выпустил тебя на волю и отстранился. Ты стоял тяжело дыша, чуть встрепанный, с порозовевшими щеками и припухшими насосанными губами, такой желанный, что я мог бы выебать тебя прямо там, между стеллажами, полными слов и их значений. Но вместо этого я сказал: - Значит, хочешь со мной встречаться, да? Ладно, будем встречаться. Твои глаза потерянно мигнули за запотевшими очками: - Но… как же Капитонова? И вообще… разве парни ходят на свидания? Ну… в смысле, с парнями? - Забудь про Катьку, - с нажимом произнес я, глядя прямо в плавящийся лед твоих радужек. – Я с ней всего-то раз и погулял, просто поговорить надо было. А эта коза Смирнова нас увидела и напиздела в школе невесть что… - Как со мной - поговорить? – Ты провел по губам кончиками пальцев, будто пытался понять, не изменились ли они. - Да нет же! – Я едва удержался, чтобы не треснуть кулаком по полке. – Я ни с кем так, как с тобой… Послушай, если тебе нужны свидания, то мне пофиг, что там делают или не делают парни. Чего ты хочешь? Гулять? Лопать пирожные в кафе? Ходить со мной под ручку? Сосаться у всех на виду? Ты этого хочешь? Тогда пойдем! – Я сгреб тебя за руку и поволок по проходу на выход. Ты сопротивлялся, причем довольно яростно, хватаясь за все, что попадалось на пути, пыхтя и сыпля нехорошими словами сквозь сжатые зубы. Наконец тебе удалось вывернуться, оставив у меня в кулаке выдранную с мясом пуговицу: - Псих! – Зашипел ты, отпрыгнув от меня на метр и прижимая к груди порванный рукав. – Больной! Мне говорили про тебя, но я, дурак… - Ты закусил губу, но было уже поздно. - Кто тебе говорил? – Я сделал шаг к тебе, вбирая глазами напряженную худенькую фигурку – я мог бы смять ее одним несильным ударом, - и яркие, почти горящие в полумраке радужки, в которых не было страха. – Кто рассказывал тебе обо мне, Мэтт? Тишина, разделившая нас невидимой стеной, треснула и осыпалась миллионами осколков от сварливого женского голоса: - Молодые люди! Читатели жалуются на шум. Будьте добры, покиньте библиотеку!