Теплое сердце

На полу в автобусе хлюпала слякоть, кто-то натужно кашлял в хвосте. Заляпанные окна преломляли огни светофоров и фонарей, превращаясь в абстрактный витраж, опрокидывавший на нездорово-бледные лица пассажиров цветные блики. А мне казалось, что я качаюсь не от толчков дергающегося в ежедневной агонии скотовоза, а от эйфории твоих объятий; что радужные вспышки в сумрачном салоне – это лучи светомузыки, пульсирующие в такт дискотеки в моей голове. Блин, как бы я хотел, чтобы ты ехал сейчас вместе со мной! Но мне предстоял разговор с отцом, скорее всего, не из приятных, да и тебя родаки собирались забрать на тачке прямо из школы: после всего случившегося тебя выпускали из дому только с «почетным караулом». Хотя еще вопрос, от кого они хотели уберечь единственное дитя: от уголовников вроде покойного Снайпера или от меня. Хотел бы я увидеться с тобой в выходные! Ты, конечно, обещал, что попытаешься улизнуть из-под надзора при первой же возможности, но я не собирался тебя прессовать – тебе и так здорово досталось, если еще с предками отношения выяснять по сто раз на дню, вообще никаких нервов не хватит. Так что я оставил тебя приглядывать за Капитоновой и ее Тауэрской башней – в конце концов, иногда даже ангелам нужны хранители. Я облизнул губы, пытаясь поймать языком тень твоего вкуса. Сегодня мы наткнулись на чулан возле кабинета ОБЖ – в нем нянечка хранила всякие ведра-швабры. Дверь оказалась отперта, чтобы празднующие школоло могли прибрать за собой, и, конечно, приглашать нас внутрь не понадобилось. Перед уходом ты пошуровал в замке, и теперь, по твоим словам, его будет легко открыть с помощью твоей волшебной скрепки. Если честно, вряд ли пенал размером метр на метр можно было назвать будуаром, но судя по всему именно этой тараканьей щелью нам придется довольствоваться в ближайшее время. Я не смог сдержать плотоядной ухмылки: что ж, будет предлог поэкспериментировать с новыми позами. Надеюсь, швабры окажутся выносливее мамкина дивана. Весь разгоряченный такими мыслями, я добрался до дома, встретившего меня пустотой плохо протопленных комнат: мать, очевидно, решила загулять на всю ночь, а то и с продолжением на викенд; отец с Мартыхой еще не приехали. Я стащил с себя и аккуратно разгладил куртку. Блин, а это еще чо за хрень?! Ну вот, естественно, несмотря на все старания гребаный автобус, по ходу, брызнул на меня кашей из песка и грязного снега, украсив синюю ткань мерзкими бурыми пятнами. В таком виде вернуть куртку в магазин точно не получится. Может, ее постирать? Руками будет аккуратно. Наверное. Вот только по любому до прихода отца она не высохнет. Бля, как представлю себе его удовлетворенную морду... Я пошел на кухню – требовалось кинуть чего-то в топку. Обнаружил на плите остатки мамкиного вермишельного супа, неаппетитно пахнущего, с плавающими в нем странными загогулинами, похожими на высохших червяков. Я очень понадеялся на то, что Мартыха этого не ела. А то у мамки терпение было коротким: даже если бы мелкой вздумалось поскандалить, все равно бы заставила тарелку очистить. Я пытался скреативить подобие тостов из сухой булки и варенья, когда в дверь наконец позвонили – ключи отец давно мамке отдал. Мартышка ворвалась в коридор, возбужденно треща о богатых впечатлениях дня и демонстрируя новые сапожки с мимишными меховыми помпончиками. Отец молча сковырнул с ног ботинки и потопал на кухню с какими-то пакетами. В них оказалась жратва, которую мне полагалось забить в холодильник. Я быстренько отвлек сестру – дал доступ к компу на час – а сам уставился на отца, разыскивавшего что-то по шкафам. Мы еще и слова друг другу толком не сказали, а на меня уже накатила смертельная усталость: неужели придется снова проходить через все это дерьмо? - Что изменилось? - Спросил я, не собираясь тратить время на то, чтобы юлить вокруг да около, щадя чувства, которых – по моим наблюдениям – у моего родителя давно уже не было. - Ты о чем? – Он обернулся, морщась на жестяные банки для круп, которые Мартышка иногда использовала как барабаны – в пустом состоянии они гулко бухали. – Странно, она ведь раньше всегда тут стояла. Вазочка для конфет, ну, та, с золотым кантиком. - Больше не стоит, - озвучил я очевидное. Посудина была вроде как хрустальная и исчезла из квартиры вместе с большей частью прочего ценного барахла и мамиными украшениями еще по осени. – Так чем мы обязаны такому вниманию? – Я кивнул на мешки с продуктами. – Тебя жареная совесть кой-куда клюнула? Или на новом месте работы прослышали о том, как ты двоих детей на бывшую-алкоголичку скинул? Честно, я бы не удивился, если бы последнее оказалось правдой: для моего папочки всегда было очень важно, что о нем думают окружающие. Своей репутацией он дорожил гораздо больше нас. И в этом смысле пугающе напоминал твоих родаков. - Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Я все еще твой отец. – Гладко выбритое, холеное лицо ожидаемо вытянулось, челюсти напряглись, глаза сверлили меня тем самым взглядом, от которого прежде – вечность назад - я бы втянул голову в плечи, чувствуя себя ничтожным слизняком. Но теперь все было по-другому. Я стал другим. - А что тебя делает им? То, что не успел вовремя вытащить? Ей-богу, я думал, он меня ударит. Вернее, попытается, потому что я был готов. Но отец овладел собой, хоть его и трясло, а кулаки сжались так, что костяшки заострились и побелели. Он процедил, едва шевеля губами: - Вижу, мать была права насчет тебя. Надеюсь, хоть для твоей сестры еще не поздно, - развернулся и вышел, даже не взглянув на меня. Тяжелое предчувствие поднялось со дна души гнилой мутью – все мои взболтанные опасения, осадком лежавшие в глубине. Я вскочил с табурета и бросился за отцом. - Подожди! Что ты хочешь этим сказать?! Он сосредоточенно надевал ботинки, не глядя на меня, и мне пришлось повторить: - Что значит «для сестры еще не поздно?» Наконец он выпрямился и посмотрел мне в глаза. Холодная ярость в его взгляде мешалась с презрением, и это было знакомо, это было гораздо лучше, чем жалость, - так я думал, пока он не сказал: - Знаешь, Май, я ведь искренне хотел по-хорошему. Но если ты так не можешь... Неужели ты думал, что я позволю Марте вырасти рядом с таким, как ты? Я задохнулся. Уже знал ответ, но все равно не удержался и спросил, потому что внутри натянулись до предела последние, тонкие до невидимости нити, связывавшие меня с этим человеком: - Каким это «таким»? Отец поморщился брезгливо, натягивая перчатки, проговорил неохотно: - Твоя мама мне все рассказала. Ты же сам должен понять – здесь нездоровая обстановка для маленького ребенка. Водишь в квартиру всяких своих... Нити лопнули с болезненным тонким звоном. На какой-то момент я перестал различать окружающее, все звуки пропали, поглощенные гулом, идущим изнутри моей головы. Я очень ясно увидел глаза отца, лежащего на полу, – стеклянно-серые, с кровавыми белками из-за лопнувших от удара сосудов. Я увидел навсегда застывшее в них выражение: удивление, взорванное пришедшим в последнюю секунду пониманием. А потом я услышал смех Мартышки из комнаты: она увлеченно комментировала какую-то катку с ютуба, не сознавая того, что сейчас происходило в десяти метрах от нее. Глубокий вдох, задержка дыхания на четыре счета... Я сморгнул и снова стал способен видеть отца – замершего в середине фразы, испуганного, хотя я, кажется, даже не двинулся с места. Наверное, выражение моего лица сказало ему больше слов. - Уходи, - тихо сказал я. – И лучше больше не возвращайся. Он шевельнул губами, взгляд метнулся в сторону комнаты. Быть может, он просто хотел попрощаться, но я коротко качнул головой: - Нет. Когда за отцом тихо закрылась дверь, я молча сполз на пол и скорчился там, подтянув колени к груди. Я выиграл этот раунд, но что будет потом? У них родительские права, а я несовершеннолетний, я никто. - Пап, Май! – Крикнула, хихикая, Мартышка. – Идите сюда, посмотрите, что я тут нашла! Я встал на ноги, кажущиеся чужими, и пошел к ней, на ходу сочиняя безопасную ложь. На часах было два часа ночи, а я еще и не думал ложиться. Глушил себя ”Asking Alexandria”, но Бен Брюс не спешил отвечать, хотя я тоже чувствовал себя «окруженным волками». Я ведь всегда этого боялся. Не знаю почему, но во мне давно жил этот подсознательный страх: а вдруг мелкая понадобится отцу? Ведь трения в семье в основном были из-за меня. Мартышка никому не доставляла хлопот. Хорошенькая, обаятельная, смешливая и сообразительная Мартышка – мечта любого родителя, которой можно гордиться. Да, на нее иногда накатывало непробиваемое упрямство и желание все делать по-своему, но, блин, ей же всего восемь! Наверняка, папочка рассчитывает быстро избавить ее от этой блажи. Кто знает, может, его, и правда, копы застыдили в купе с Добрыней. Может, какие-то сплетни просочились в новый коллектив. Или Нина эта, с которой он теперь, срочно захотела ребенка, но что-то у них там пошло не так, а тут вот оно – готовенькое. Да к тому же бедненькое-несчастненькое, которое надо спасать от непросыхающей мамаши и брата нетрадиционной ориентации и сомнительной подрядочности. Благородное и беспроигрышное дело, как ни посмотри. Бля, ну вот кто мамку за язык-то тянул?! Поплакаться, что ли, некому было на свою тяжкую долю? Когда в прихожей робко затренькал телефон, я так и подскочил в кресле, в котором все-таки задрых. Пробрался через темноту, расставившую капканы брошенных тапок, Мартыхиных игрушек и острых углов. Сорвал зло трубку с базы, прорычал в нее что-то невнятно-злобное. - Май, это я, Матвей. От твоего извиняющегося голоса из меня сразу вышел весь пар. - Что случилось? - Ты не мог бы выйти? Блин, да, конечно. У тебя не пропала привычка гулять посреди ночи. Я бы не прочь присоединиться, но... - Матери нет дома, а у меня сестра спит. Не могу ее одну оставить. Давай лучше ты ко мне, а? - Не лучше, - вздохнул ты как-то обреченно. - Почему это? – насторожился я. В трубке что-то зашкрябало, ты задышал прерывисто. Какого хрена там вообще происходит?! - Я... – наконец снова послышался твой голос, глухой, будто издалека, - я из дома ушел.