Теплое сердце

- Ты знаешь, где мы находимся? Я не вижу тебя, но, судя по тому, откуда доносятся слова, ты прямо напротив – возможно, тоже сидишь на одном из стульев. Если так, то ты передвинул его незаметно для меня: пол здесь покрыт толстым паласом, на котором шаги практически не слышны. Я фыркаю: - В подвале «Клаустрофобии», куда ты меня затащил. А что, тут какой-то подвох? - Никакого подвоха. Просто сейчас мы отправимся в путешествие – во времени и в пространстве. Мы отправимся в прошлое. В места, которые тебе знакомы, и туда, где ты никогда не был. А я буду твоим проводником. Я поудобнее располагаюсь на стуле: - Надеюсь, меня ждут незабываемые приключения, а то, боюсь, я тут задрыхну в тепле и темноте. Мой рот кривит ухмылка, но на самом деле мне ни разу не смешно. Ладони стискивают колени, и только поэтому ноги не отбивают нервную чечетку. Я совсем не чувствую уверенности, которая – надеюсь – звучит в моем голосе. Не знаю, что ты затеял, но кажется, это все неспроста. Ты вообще ничего не делаешь просто так. - Ты готов? – Твой голос монотонен и лишен эмоций. Это похоже на гипноз. Хотя, что я знаю о гипнозе? Да и к чему бы тебе меня гипнотизировать? Бред! - Готов. Вокруг что-то неуловимо изменилось. Ах, да! Звуки... До этого все, что я слышал, - твой голос, собственное дыхание и поскрипывание стула, когда я менял положение тела. Наверное, комната звукоизолирована, да и окон здесь нет, - во всяком случае, обычный городской шум, не стихающий даже ночью, снаружи не долетает. А теперь тишина нарушена. Вот ветер завывает в бетонных перекрытиях. Режет уши далекая сирена. Мерный гул и шорох шин говорят о близости крупной автотрассы. Скрипят битое стекло и мусор под чьими-то подошвами. Человек один. Его шаги медленны, будто он колеблется или осматривается. Они останавливаются рядом со мной. - Ты знаешь, что это за место? Вместе с твоим голосом я ощущаю поток холодного воздуха на лице, и меня пробирает дрожь. Да, я знаю, слишком хорошо, чтобы ошибиться. - Стройка? Заброшенная высотка? - Да. Как высоко ты поднялся? - Пентхаус. – Ветер дует не слишком сильно, его задерживают стены. – Десятый этаж. - Верно. Поднимись на один выше. Гулкий звук шагов по ступенькам. Становится холоднее. Пальцы ветра проводят по лицу, его губы насвистывают тоскливую мелодию. - Что ты видишь? Качаю головой. Вцепляюсь в мягкое сиденье стула – единственную связь с реальностью здесь и сейчас. - Тут темно. - Правильно. Мы в начале октября, примерно в восемь вечера. Помнишь октябрь в прошлом году? Мои пальцы глубже впиваются в стул: - Да. Холодный, мокрый, сиротский такой. Какое сегодня число? – Даже не знаю, зачем спрашиваю, - наверное, когда ты лишен одного из органов чувств, то больше полагаешься на интуицию. Ответ приходит не сразу. Падает в черноту, как камень в омут. Волны, вызванные его падением, захлестывают меня с головой. Дыхание спирает, в груди все горит, будто вода прошлого уже заполняет легкие. - Девятое. Я тону. Память смыкается надо мной, холодная, темная, тяжелая. Наверное, эта дата давно забылась бы, перепуталась с сотнями других, вдолбленных в мозг на уроках литературы и истории. Вот только это поражение было не абстрактным событием, давно канувшим между страниц учебника, а моим личным, прожитым и прочувствованным каждый раз, когда обрюзгший мент с черными точками угрей на носу спрашивал меня: - Что ты делал вечером девятого октября? – И во взгляде водянистых глаз читалась неприкрытая уверенность в моей виновности. Почему же ты выбрал именно эту дату? Случайность? Или все потому, что Сахи рассказал тебе о том, что тогда случилось – в подробностях. Раз уж вы такие друзья, что для его маман ты уже домашний инвентарь. А может, я сам назвал тебе дату? Нет... «Тот день», - вот как я сказал. Никаких девятых. Даже, кажется, никаких октябрей. Никаких революций. Кстати, о Сахи. Ты ведь так и не сказал мне, как он. А я не спросил, слишком занятый тобой. А теперь... - Зачем ты пришел сюда? Я не понимаю вопроса. Зачем пришел вообще, или почему именно сегодня? Тем более странно его слышать, когда я знаю: ты в курсе, что в тот вечер я был совсем в другом месте. И все же я пробую: - Чтобы кому-то помочь? Твой голос звучит уклончиво: - В каком-то смысле. Возможно. Думаю, тебе будет проще, если я напомню, что привело тебя сюда. Две недели назад тебе закончили набивать татуировку. Ты начал делать ее после того, как умер твой брат. Искореженное дерево должно было напоминать тебе о том, что он с тобой сделал. И в то же время - стать символом преодоления и возрождения. Но часы в тату-салоне неожиданно открыли тебе возможность заглушить внутреннюю боль болью физической. Возможность очищения – если так можно выразиться о процессе, когда тебе под кожу закачивают чернила, - от чувства вины, от грязи, от ненависти. - Восемь сеансов по четыре часа. Ты бы мог выдержать дольше за раз, но мастер отказался продолжать. А потом ты понял смысл недельных или более перерывов: прививки боли хватало на время ожидания следующей дозы. Эта боль стала для тебя лекарством, делавшим жизнь после брата выносимой. Но, когда ты лишил себя наркотика, – потому что рисунок был закончен, потому что ты не мог больше платить – ломка почти свела тебя с ума. Такая вот ирония: в твое тело навечно втравили символ бессмертия, а тебе больше всего хотелось... - Умереть, - сказал я, когда твой голос, становившийся все тише и тише, наконец почти пропал в причитаниях ветра. Под закрытыми веками всплыли знакомые следы на снегу – в паре сантиметров от края бетонной площадки. – Я взобрался на высотку, чтобы умереть. Но, - я облизал пересохшие губы, чувствуя, как мечется под повязкой пульс на виске, - что-то меня остановило. - Да, - подтвердил ты после секундного молчания. – Ты уже стоял на краю, когда услышал это. К причитаниям ветра добавился новый звук: сначала едва различимый, но становившийся все отчетливее. Казалось, где-то плакал котенок. Слепой голодный котенок, брошенный матерью. - Слышишь? – Твой голос теперь почти шепот. – Что ты делаешь теперь? - Я иду на звук. Конечно, потому что именно это сделал ты. Котенок звал тебя из твоего прошлого, из ржавого ведра, брошенного с обрыва в реку. Он давал тебе новый шанс спасти хотя бы одного из несчастных зверенышей, и ради этого ты смог отложить свою смерть. - Ты заходишь за штабель кирпичей, подсвечивая дорогу телефоном, и видишь, что на полу лежит человек – лицом вниз. Звуки, которые ты слышишь, вылетают из его рта. Это парень примерно твоего возраста. Он в крови и раздет ниже пояса: на нем куртка и носки, но джинсы валяются в стороне, там же лежит один ботинок. Никаких следов второго или белья. Это выглядит так дико, что первое, что тебе приходит в голову: на него напало бешеное чудовище вроде оборотня. Но потом ты понимаешь, что... - Это сделал человек. Ты выбрал странный способ рассказывать свою историю – как будто мы оба одновременно создавали и переживали ее. Будто ты стал моими ушами и глазами, а я твоим телом: пальцами, набирающими номер Скорой, попадая мимо цифр; губами, объясняющими, запинаясь, как найти стройплощадку; руками, натягивающими на Сахи джинсы – потому что он, придя в себя, умолял об этом. Он плакал и требовал молчать о том, в каком виде его нашли. Он хотел сохранить хотя бы подобие растоптанной гордости, и ты не мог – мы не могли отказать ему в этом. Мы сидели с Сахи до приезда Скорой, которая тащилась по мокрым улицам почти сорок минут, несмотря на то, что час пик давно спал. Мы накрыли его своей курткой, потому что он мерз, и пытались нелепым жизнерадостным трепом поддерживать в нем сознание, потому что где-то видели или прочитали, что так надо делать в подобных случаях. Мы оставили его совсем ненадолго, когда услышали внизу долгожданную сирену, - чтобы показать санитарам дорогу. Мы заставили медиков взять нас с собой в больницу и там объяснялись с врачами, но сдержали данное Сахи слово: в полицию сообщили только об избиении. Мы навещали Сахи почти каждый день – гораздо чаще, чем его собственные родители. Чем лучше ему становилось, тем больше мы говорили. Мы... Ты первым рассказал о том, почему оказался в тот вечер в заброшке. Сахи спросил тебя об этом – ведь то, что его кто-то так быстро нашел, было слишком похоже на чудо. И ты не стал врать. Ты чувствовал, что ваши жизни переплелись не случайно: чувствовал общность с этим изломанным человеческим существом, потому что ты сам был сломан, хоть и пытался изо всех сил склеить трещину. Ты показал ее ему – трещину у себя внутри, едва прикрытую татуировкой на коже. И в ответ Сахи научил тебя ненавидеть меня. В его версии событий, с которой я уже кратко ознакомился, я был первопричиной всех его бед и почти инфернальным злом: отморозком, организовавшим школьную банду, соблазнившим бедного одноклассника, а потом, когда он мне надоел, бросившим несчастную жертву на съедение бывшим дружкам. Член, порвавший в тот вечер Сашкину задницу, принадлежал Алдо, но с таким же успехом его мог направлять я – таков был намалеванный Сахи мрачный портрет негодяя в юности. Теперь мне стало понятно, какие чувства ты испытал, когда узнал, что я и есть тот самый Мано – зверь в облике человеческом. Хотя к тому времени ты уже начал ставить кое-что из сказанного Сахи под сомнение. В больнице Сашку глушили обезболивающими. После выписки его снабдили нужными рецептами, но дозу нужно было снижать, а он оказался к этому не готов. Ты первым сообразил, что дело не в срастающихся костях и затягивающихся ранах, но у тебя не было верного способа, который ты мог бы предложить новому другу – твой собственный работал только для тебя самого, да и то – как показывал поход на Панораму – всего лишь в качестве временного фикса. И тут твоя откровенность сыграла против тебя: ты много рассказывал Сахи о своем брате, упомянул, конечно, и о его маленьком бизнесе, который считал одной из причин заплыва Вика в «красном море». А Сашка уцепился за твои слова, как за соломинку. Потому что «случайно уронил таблетки в унитаз» могло прокатить с врачом один раз, а перспектива пустого пузырька по утрам пугала настолько, что исчезало желание просыпаться. Конечно, ты пытался его отговорить. Пытался рисовать в красках, как выглядел Вик после викендного «марафона». Пока однажды, зайдя к Сахи, не нашел парня валяющимся синеньким на кровати – при этом мамка думала, что он просто спит. Это был первый раз, когда Сашка попыхтел дешевой спайсухи – и чуть коня не двинул. Поперло его со второго раза – тогда-то он и спалил родную хату. Ты испугался, что третьего раза кто-то не переживет. И решил, что чистая Кристи – лучше грязных китайских смесей, от которых школьники выковыривают себе глаза чайной ложкой. Ты дал Сахи выбор: или он завязывает со всем этим дерьмом, и вы остаетесь друзьями; или ты сводишь его с бывшим ударником, который сменил палочки на трубочки, - но тогда вы разбегаетесь навсегда. Сашка думал недолго. У него быстро появились новые «друзья», с которыми тебе было не по пути. По началу Сашка все еще пытался общаться, но ты избегал его, а потом все как отрезало. Ты забеспокоился, даже позвонил матери Хилова, но она сама не знала, где обретается сын. Тогда ты решил переступить через принципы и отправился на паленую хату – знал, что Сахи иногда там перекантовывается. Лучше б ты туда никогда не ходил... Вы заключили договор: ты помалкиваешь о том, что на самом деле произошло с Сашкой; а он держит рот на замке насчет своего чудесного спасения, а то спаситель тогда задолбается объяснять, какого хрена он делал на верхотуре темным вечерком. Вот только Сахи нарушил пакт о неразглашении в ту же секунду, как ему стало это выгодно, а ты играл в партизана до последнего, и теперь я понял, почему. Один раз ты уже открылся человеку, в котором увидел свое отражение. И этот человек использовал твое доверие против тебя. После такого очень сложно, почти невозможно снова довериться кому-то до конца. Но еще сложнее признаться в том, за что тебя гнетет иррациональная, но в то же время осязаемая и болезненная вина, раковой опухолью вгрызшаяся в сердце. Ведь ты считал, что Сахи спас твою жизнь – пусть и случайно. И поэтому сделал все, чтобы спасти его, а оказалось, что вместо этого ты столкнул его в пропасть. И вот теперь я сидел в темноте, чувствуя, как давит на веки слишком тугая повязка, и вдыхая запах холодного пепла с душком плавленого пластика. Наверное, коктейль «Гарь» всегда будет ассоциироваться у меня с Сахи: сожженные мечты, выгоревшая душа, накрытое пластиком пепелище будущего, которое не случится. Ты привел меня сюда, и здесь закончится наше совместное путешествие – путешествие втроем. - Почему сейчас? – Спросил я, заполняя свинцовое молчание, висевшее между нами уже несколько долгих минут. – Почему именно сейчас ты все-таки решился рассказать мне обо всем? Странный сдавленный хрип не вписывался в этот сценарий, как не вписывались и редкие судорожные вдохи. Я сорвал с глаз гребаную повязку и отчаянно заморгал, пытаясь вернуть четкость зрению. Ты действительно сидел напротив меня: руки закрывают лицо, и между ними прорываются влажные всхлипы – будто волны горя плещутся, разбиваясь о мол твоих ладоней. Я потянулся и обхватил запястья, на которых трогательно выпирали косточки: - Матвей, что они сказали? В больнице? Слова, покидающие твои губы, почти невнятны. Они долго порхают по комнате, тыкаясь в черные стены и потолок, прежде чем мой мозг наконец соглашается расшифровать сигналы, уловленные слуховым нервом. - Они говорят, у него внутри все разворотило. Легкое задето, желудок, печень. Он потерял очень много крови. Шансов почти нет. Вот почему мне и Сашиной маме позволили его увидеть. Обычно они пускают близких в реанимацию, чтобы попрощаться.