Теплое сердце

Месяц спустя Автобус из Новгорода опаздывал. Расписание гласило, что он должен был прибыть в 11:00, но оно нагло врало: вокзальные часы показывали уже десять минут двенадцатого, а платформа передо мной так и оставалась пустой. Пропустить автобус я не мог: приперся сюда еще в пол одиннадцатого и с тех пор даже в здание не заходил, хотя дубак на улице был жуткий. Как всегда, март радовал падающей с хмурого неба невнятицей, неспособной решить дождь она или все-таки снег. В башке у меня уже начали проносится всевозможные сценарии фильмов-катастроф: автобус занесло на скользкой дороге и выбросило в кювет; бухой водила свернул не туда; менты заблокировали проезд в поисках особо опасного маньяка; всех пассажиров похитили инопланетяне. Но вот малочисленные встречающие зашевелились, отлепляя жопы от заледеневших скамеек. Я повернулся туда, куда смотрели все: да, вот он! Сине-белый монстр с нужными цифрами в окне. Почему-то мне стало страшно. Вдруг что-то случилось, и ты все-таки не приехал? Или приехал, но будешь совсем не рад меня видеть – несмотря на все сообщения и треп по Скайпу? Вдруг за прошедший месяц я слишком изменился, и ты почувствуешь себя чужим? Вдруг за это время слишком изменился ты? Конечно, ты приезжал в Питер и раньше, но мы не могли встретиться: ты был слишком занят сбором бесконечных бумажек для эмансипации, встречами с поручителем и адвокатом. Твои родаки наотрез отказались подписывать согласие, что все осложнило. К счастью, Добрыня вызвался выступить твоим поручителем, а с помощью Юлии и Катькиного отца удалось оказать на предков-активистов достаточное давление, чтобы они хотя бы не ставили палки в колеса. Занимаясь группировкой Снайпера, Аникин Н.В. обнаружил, что один из членов НКЛ – ярый борец за чистоту вен – на самом деле с энтузиазмом втюхивал наркоту юным подопечным. Так что перед твоим папочкой встал горький выбор: оставить тебя в покое или найти новую отдушину для своей энергии. После шумихи в СМИ и соцсетях от НКЛ осталось бы только неприятно пахнущее воспоминание. Твои предки меня не разочаровали, и теперь ты был счастливым обладателем бумажки, дарующей тебе свободу от домашнего рабства. Ты получил ее в прошлый четверг, а мы еще даже не отпраздновали это замечательное событие. Но сегодня я собирался наверстать упущенное. Даже если мне придется в чем-то узнавать тебя заново... Я плотнее прижал к себе шуршащий обёрточной бумагой пакет: подарок, который купил с первой зарплаты. Я очень надеялся, что он тебе понравится. Тем более, что этой работой я был обязан тебе: ты поговорил с шефом, и меня взяли в «Клаустрофобию» оператором на полставки. Хуле, у меня же опыт! Хотя «оператор» - это громко сказано. В основном, я пока убирал помещения, включая сортир, и следил за тем, чтобы клиенты ничего не расхерачили и не сперли артефакты в качестве халявных сувениров. Двери автобуса распахнулись. Наружу повалили пассажиры, ежась от летящей с неба мокрой каши, натягивая капюшоны и глубже надвигая шапки на уши. Водила открыл багажник в боку своего мастодонта и принялся выкидывать на асфальт сложенные коляски, клетчатые «челночные» сумки, лопающиеся по швам баулы... Блин, где же ты? У меня так никаких нервов не хватит! Стоп! А кто это там подает девчонке красную спортивную сумку? Точно! Встрепанные, как со сна, пушистые лохмы, чуть виноватая улыбка, рюкзак на плечах и знакомое пальто нараспашку... - Матвей! – Не выдержав, я заорал во все горло, изображая руками взбесившуюся ветряную мельницу. Ты вскинул голову, и родное лицо мгновенно озарилось яркой, незамутненно-радостной улыбкой. - Май! – Ты спрыгнул в слякоть и поскакал ко мне через лужи. Но я был быстрее. Перехватил, стиснул в объятиях, взъерошил твои волосы так, как мне давно этого хотелось. Так долго... Кажется, я сказал это вслух: - Месяц. Как это, оказывается, долго. - Теперь мы будем видеться чаще, - пропыхтел ты куда-то мне в ключицу. – Если я, конечно, проживу достаточно долго... Ой! Я спохватился и разжал хватку. Поправил на тебе сбившееся на бок пальто. - Застегнись, простудишься, - и начал сам неловко совать пуговицу в петлю, все еще сжимая под мышкой пакет. - Да я сам, уронишь еще. – Ты перехватил мои руки, и меня пробило сладкой молнией от твоего прикосновения. От какой-нибудь глупости вроде прилюдного поцелуя взасос меня спас чуть не выскользнувший на грязный асфальт сверток. - Вот. Это тебе, - я сунул подарок куда-то в твой живот, жмурясь от ужаса. Вдруг показалось полным идиотизмом покупать тебе подобную вещь. Неужели я не мог придумать чего-нибудь получше? Что-нибудь, что ясно говорило бы о том, как я скучал. Так нет! Я приволок к автобусу какой-то уебищный... - Шарф? – Ты быстро, как ребенок, распотрошил упаковку и теперь рассматривал на свет длинное вязаное изделие цвета детской неожиданности. – Здорово, но... – ты бросил на меня неуверенный взгляд, - он же похож на тот, что у меня был, а я думал, тебе не нравится цвет. - Не нравится, - подтвердил я. – Но кто сказал, что ты должен ходить в том, что нравится мне? Там еще и шапка того же оттенка, смотри не посей. Ты ведь любишь такое... ну, горчичное? Ты смущенно улыбнулся, вертя в руках шапку: - Угу. Спасибо. А... ты уверен, что снова ее с балкона не выкинешь? - Время покажет, - наставительно сообщил я. – Кстати, а на новой хате есть балкон? - Есть, - хихикнул ты. – Говорят, даже с видом на озеро. - О, я вижу тут потенциал, - мечтательно протянул я. – Прикинь, как будут красиво смотреться на воде эти говенно-желтенькие опадыши... – Я потянулся к шапке, но ты мгновенно натянул ее на голову. - Не трожь! И кстати, нам пора. Я договорился с хозяином на двенадцать, а до квартиры еще доехать надо. Пока мы топали к метро, я расспрашивал тебя о Мадине-Мадонне и племяннике. Ты прожил с ними весь этот месяц: Новгород был достаточно далеко от Питера, чтобы твой отец мог догадаться искать тебя там, а Мадина, благодарная за помощь, раздобыла для тебя койку в общаге, где поселилась еще будучи беременной. Твой папочка пытался пустить по твоему следу ментов, заявив об исчезновении подростка. Но поскольку ты регулярно слал предкам сообщения о своем здравии, да и со мной и Капитоновой был на связи, в полиции над ним только поржали. Батяня пытался наехать на меня – Катьку он по причине родства с органами стращать стремался – но даже я не знал Мадинкиного адреса: в смысле хранения чужих тайн ты был надежнее сейфа Швейцарского банка. - Представляешь, он кудрявый, - ты поправил очки, за которыми голубые глазищи блестели искренним удивлением. – Волосы белобрысые, как и у Вика... были. Но кудри-то откуда? Он, кстати, с ними уже родился. Мадина говорит, у ее бабушки такие же были. Может, это через несколько поколений передается, а? Пашка из-за этого на девочку похож, хоть его и одевают во все синее. - А глаза? – Спросил я, пытаясь продемонстрировать хоть какое-то подобие интереса к четырехмесячному детенышу, которого никогда не видел. – Глаза у него какие? Ты только башкой помотал, косясь на меня с сокрушенным видом из серии «и-ты-туда-же-старик»: - Да у большинства младенцев они голубые, цвет позже меняется! Я уже замучился это объяснять. Все девчонки в общаге, как завидят меня с Пашкой, сразу начинают: «У-тю-тю, а глазки-то у нас папочкины!» Это типа мои, значит. Хотя Мадина им тыщу раз говорила, что я Пашке не отец. Вот скажи мне, я что, похож на мужчину с ребенком? – Ты возвел на меня мучительно-небесный взгляд. - Ясен пень, - серьезно кивнул я. – С тебя рекламу снимать можно. Отец года, мля. У тебя даже на носу присыпка и свитер в пятнах, - я неопределенно помахал в районе груди. - Блин, Пашка снова срыгнул наверное, - ты сунул руку за пазуху, смешно хмурясь, и я не выдержал, заржал, как конь. - Ну, я не совсем те пятна имел в виду... но успокойся, ты чистый. И даже не вонючий. - Вот за вонючего... Ты погнался за мной, разбрызгивая слякоть и развеваясь шарфом, но я успел улизнуть в метро, а тут под суровым взором чоповца ты присмирел. - А как Мартышка? – Вспомнил ты уже на эскалаторе. Ты стоял на ступеньку выше, и потому казалось, будто мы почти одного роста. - Нормально, - пожал я плечами. – Чувствуешь? Докатились мы. Скоро разговоры будут, как у семейных мужиков: как жена, как дети, памперсы купить не забыл? Я воспользовался субботней толкучкой и притянул тебя поближе к себе. Запустил руки под распахнутое пальто, нашел край свитера... Ты судорожно вздохнул и уставился куда-то вдаль стеклянным взглядом, пока на щеки наползал предательский румянец. У меня сердце металось в горле горячим птичьим комком, а яйца ломило так, что, казалось, проще отрезать, чем прождать еще хоть секунду. Я остановился, судорожно вцепившись в шерсть свитера, чувствуя животом твой ответный стояк. - Мэтт, а там это... Хозяин с нами все время будет или его можно куда-то сплавить? - К-куда сплавить? – Прошептал ты, пламенея ярче пальто ехавшей за нами тетки – бордового, кстати. - Ну, погладить молотком по башке, замочить в ванне, повесить сушиться на балконе – вариантов много. - Мне там еще жить, забыл, - ты строго сдвинул брови. – Так что давай без экстрима. И мы обошлись без экстрима. За пять минут ты подмахнул какие-то бумажки, едва сунув нос в единственную комнатушку; заплатил залог и первый взнос; сунул прифигевшему от такой прыти плешивому дядьке косарь сверху, схватил ключи и выпроводил его за дверь. Как только замок торжественно брякнул, отрезая нас от внешнего мира, мы, не сговариваясь и на ходу сбрасывая польта-куртки, кинулись к дивану. - Только чур не ломать! – Успел выдохнуть ты, прежде чем я дернул тебя за ноги, валя спиной на расшитые зеленоглазыми кошками подушки. – Мне еще спать на нем... Когда я вернулся в этот мир, очертания незнакомой комнаты уже тонули в ранних сумерках. Кирпич электронных часов около древнего телека нахально подмигивал зелеными цифрами: 15:41. Ты сопел куда-то мне под мышку, по-детски причмокивая во сне. Вокруг в живописном беспорядке валялись тряпки – вперемежку твои и мои. Я поискал глазами простыню или одеяло. А, вот и плед. Тоже с кошками. Сойдет. Я осторожно отодвинулся, укрыл тебя и нашарил в ногах футболку. Подошел к окну, завешенному тюлем – тьфу, гадость, терпеть его не могу. Отодвинул в сторону, чтобы хоть что-то рассмотреть, - и обалдел. Плешивый не пиздел. Ожерелье оранжевых фонарей охватывало проплешину в пейзаже, формой похожую на гигантский огурец. Озеро не озеро, но большим прудом это точно можно назвать. Вокруг покрытого подтаявшим льдом водоема проходила дорожка, по которой прогуливались собачники и мамаши с малышней, с пятого этажа казавшиеся чуть больше муравьев. - Матюха! – Я с разбегу прыгнул на диван и принялся тебя тормошить, невзирая на вялые отмахивания и стоны. – Посмотри, красотища какая! Прямо у тебя под окном! Мне удалось подтащить тебя к балкону, замотанным в плед, как мумия. Ты растерянно хлопал мохнатыми ресницами, жмурясь на свет, пока я не сообразил отыскать в груде подушек очки и нахлобучить их тебе на нос. - Ух ты! – Выдохнул ты, высовывая шею из пледа. – И правда, озеро. Можно будет поставить на балкон кресло, когда потеплеет. Нет, два кресла. - Два там не поместятся, - резонно заметил я. Если честно, на узкой полоске бетона с перильцами едва ли хватило бы места для табуретки. – Давай лучше гамак повесим. Вальтом лежать можно будет. - Лучше рядом, - ты ухватил один уголок пледа и закинул его мне на плечи, заворачивая нас обоих в кошек. - Кстати, о гамаках. Ты когда свои вещи перевозить собираешься? Весь твой шмот и прочие пожитки еще оставались у твоих родаков, и меня здорово беспокоило, как они отреагируют на твой приход. Эмансипация эмансипацией, а с твоего бати психованного станется на тебе отыграться за унижение. - В понедельник. Мои на работе будут, а на уроки мне не надо – я ж на заочку перевелся, - успокоил меня ты, будто мог читать мысли. – А тебе скоро домой? Я задержал взгляд на роях белых мотыльков, толпящихся под фонарями внизу. Небо наконец определилось с эмоциями, перестало рыдать и принялось выметать остатки пуха из кладовых. - Я могу остаться, - наконец сказал я. – Мартышка все равно не ночует дома. - Она у отца? – Ты вскинул голову, пристально вглядываясь в мое лицо. – Но ты же, кажется, не хотел, чтобы они проводили время вместе? Я приложил горящую огнем ладонь к ледяному стеклу. Между пальцами сразу запотело. - Все не так просто. Мартыха так радуется, когда он приходит. Так этого ждет. Не могу же я взять и отнять это у нее. Он забрал ее на все выходные – в первый раз. Если бы ты видел, как мелкая собиралась, как считала дни до пятницы... В общем, - я глубоко вздохнул и обнял тебя под пледом, - я переночую здесь, если ты не против. - Я всеми руками и ногами за! – В подтверждение своих слов, ты запрыгнул мне на спину и стянул концы пледа у меня под подбородком. – Но за право давить мой замечательный новый диван тебе придется отвезти меня на кухню: будем проводить инвентаризацию. Инвентаризация прошла очень быстро. Пустой холодильник. Чайник со свистком – одна штука. Одна кастрюлька без крышки. Два кухонных шкафа – пустых. - Закажем пиццу с колой, - постановил я и потопал в комнату за мобильником – менты мне его уже вернули. Колу пришлось пить по очереди из горла – ни чашек, ни стаканов на хате не обнаружилось. - Давай навестим его завтра, - предложил ты, сделав очередной глоток. Я сосредоточился на буре пузырьков, поднявшейся в полупустой бутылке. - Ты уверен? В смысле, тебе совсем не обязательно… - Обязательно, - мягко возразил ты, отложив пиццу. – Я бы уже давно к нему съездил, если бы мог. И теперь откладывать не хочу. Но если тебе тяжело, я могу и один. - Еще чего! – Я яростно вгрызся в залитые сыром помидоры. – Ты без меня два часа проблуждаешь, а нужное место не найдешь. Это тебе не город – дорогу спрашивать особо не у кого. Только учти – придется выезжать пораньше. Туда на автобусе час трястись, так еще его дождаться надо. - Ты мне будешь рассказывать про автобусы? – Ты ухмыльнулся измазанными соусом губами, и теперь уже мне пришлось отложить пиццу – чтобы стереть томатную вкуснятину своим ртом. В автобусе мы были не единственными пассажирами с цветами, но единственными парнями со здоровенным веником из белых лилий, гиацинтов и хризантем. Девчонки с ближайшего сиденья кидали на нас завистливые и жалостливые взгляды, в отличие от продавщицы из цветочного: та чуть не затанцевала, когда наконец выставила привередливых покупателей за порог. Накануне ты весь интернет прошарил и выяснил, что типа у цветов есть какая-то особая символика. Поэтому букет должен был быть составлен совершенно определенным образом, с учетом цвета, количества и расположения каждого гребаного цветочка. Меня все подмывало сказать, что Сашке по любасу будет фиолетово, какое там послание содержится в букете, но прикусил язык: может, для Сахи это и не имеет значения, зато это важно для тебя. Я приходил к нему примерно раз в неделю, поэтому уже хорошо помнил дорогу. Теперь мы вдвоем разъезжались ногами на обледеневших дорожках, на которые пожалели соли, и зачерпывали обувью ноздреватый снег на плохо расчищенных тропах. - Вот там, - я кивнул на последний участок у голых кустов, ничем не отличающийся от прочих – разве что венков тут было побольше, да еловые лапы еще не успели осыпаться и пожелтеть. – Его родители памятник поставили на той неделе. Только фотка там старая. Школьная, с девятого класса еще. Ты его таким и не помнишь, наверное. Мы оба остановились перед глиняным горбом, придавленным тяжелой мраморной плитой – будто Сахины предки хотели быть уверенными, что их сын надежно покоится в земле и не сможет выкопаться обратно, даже если захочет. А он смотрел куда-то мимо нас, сверкающий улыбкой победителя и слишком яркий на черно-белом фоне - смотрел из того времени, когда прошедший год еще не коснулся его; смотрел так, будто видел перед собой долгую солнечную и прямую дорогу, на которую стоит только ступить, и она приведет прямиком к твоей мечте. Ты глухо кашлянул и сказал голосом, который был еще ниже, чем обычно: - Ты не прав. Именно таким я его и помню. А потом мы разорвали стягивающую стебли ленточку и рассыпали по мраморной плите то, что принесли: лилии, гиацинты и хризантемы. Мы виноваты перед тобой и благодарны тебе, Сашка, наш потерянный друг. Говорить было не о чем. Возможно, слова еще придут. Позже, когда нам будет не так больно. Поэтому мы просто постояли там молча, а потом также молча пошли обратно. Ты шел, опустив голову, чуть впереди меня, и поэтому я врезался тебе прямо в спину, когда ты внезапно затормозил. - Т-сс! – Твое предупреждающее шипение подавило мои вопросы в зародыше. Я выглянул над твоим плечом, но по началу ничего не увидел – только притоптанный грязноватый снег, пористые сугробы, следы птиц и мелких зверьков между могилами. - Что там? – Свистящим шёпотом осведомился я. – Привидение? - Нет. Смотри, - ты осторожно вытянул руку и указал на что-то прямо перед нами, на дорожке. Блин! Теперь я тоже видел его – такого же грязно-белого, как окружающий снег. Тощий котенок со слипшейся сосульками шерсткой, казалось состоял только из огромной мосластой головы и дрожащих спичечных лапок. Он смотрел на нас полными гноя глазами и открывал розовый рот, из которого не вылетало ни звука. Ты медленно шагнул вперед, присел на корточки и тихо позвал: «Кис-кис-кис!» Котенок выглядел диким, голодным и больным. Возможно, его мамка обреталась где-то тут же, возле могил, питаясь крысами и ритуальными приношениями посетителей. Быть может, она подхватила что-то от своих жертв и сдохла. Или ей просто не хватало молока на всех отпрысков. - Кис-кис! – Снова позвал ты и беспомощно обернулся ко мне. – Май, у тебя ничего съедобного не завалялось нигде? Видишь, он боится. Но, может, на запах еды подойдет? Я сунул руки в карманы, хоть и знал, что они пусты. Котенок на мой взгляд был слишком мал, чтобы есть что-то, кроме молока. И слишком слаб, чтобы стрекануть достаточно быстро. Я прыгнул вперед. Тельце с жидким, полусожранным блохами мехом дернулось в сторону, но я оказался проворнее. Сгреб котейку так, чтобы не попасть под дерущие воздух когти, и протянул тебе: - Вот. И что ты с ним собираешься делать? Твои очки гневно сверкнули: - Для начала спасти от тебя, дурака! Ты выхватил у меня кота и сунул себе за пазуху, бормоча: - Фу, какой грубый дядя, Дух! Ничего не понимает в кошачьей психологи… и-и! – Ты закончил визгом, потому что животина вонзила когти тебе в грудь – судя по высоте тона, сразу на всех четырех лапах. - Дух? – Я только головой покачал. – Очень злой, по-моему. И очень блохастый. Что ты с ним вообще собираешься делать? С мученическим выражением на лице ты запахнул пальто поплотнее и решительно устремился по дорожке: - Отвезти к ветеринару, конечно. - Правильно, - кивнул я с серьезной мордой. – Усыпить его, чтоб не мучился и других не мучил. Ты споткнулся и отскочил от меня подальше, будто боялся, что я отберу кота: - Да я тебя самого усыпить попрошу, маньяк! Пусть его там подлечат: прививки, глисты. Глазки вон. А потом со мной жить будет. - С тобой?! – Я подпустил в голос ревности. – А как же я? Ты фыркнул раздраженно, а потом скосился на меня: - Хочешь сказать, мне придется выбирать: кот или ты? Не боишься, что я Духа выберу? Я пожал плечами: - Да пожалуйста. Только ты передумаешь, как только он насрет тебе в тапки. - Да никогда! – Возмутился ты, поглаживая выпуклость на груди, из-под которой начал доноситься звук, похожий на треск оголенного провода под высоким напряжением. Кажется, не умеющий мяукать кот все-таки умел мурчать. - Никогда не насрет? Или никогда не передумаешь? - А ты проверь! – Дерзко ответил ты. – А еще лучше, слазь в телефон и найди адрес ближайшей ветеринарки. Вот так и получилось, что пришли мы с цветами, а ушли с Духом. Наверное, в тебе от рождения был заложен этот рецессивный ген – ген спасителя. Ты просто следовал своей природе. А я… я прислушался к смутному ощущению правильности: будто мир поймал момент равновесия в ту секунду, когда в моих руках заизвивалось хрупкое пушистое тельце. Будто кольцо замкнулось, и мы перешли на новый виток, широкую сияющую дугу: ты, Дух и я. У меня было тройственное сознанье, Я был, как дерево, на котором Три белых кота. *** Ты и я Это одна плоть. Ты и я и белый кот Это одна плоть. *** И, поставив точку, он понял, Что теперь у него есть гора И воздух, которым можно дышать, И собственная дорога.