Заполнить Пустоту

      Глава 6       Ломатель так и не вернулся. Это, с одной стороны, радовало: драться и выяснять отношения не пришлось. Я теперь точно знал, что не одинок, даже если и порождён чьим-то экспериментом. С другой стороны, старый план пришёл в негодность, и теперь нужно было придумывать новый. Хотя бы на уровне «идти туда-то, думать о том-то».       — Можно пока остаться на месте: Ломатель явно был не рад встрече.       — Это лишь значит, что не надо идти за ним следом, — поправил я. — А раз так… можно просто отойти вправо. Или влево: свободна, считай, вся пустыня. А потом — снова направиться к цели. Ну, как идея? — осведомился я, пытаясь вызвать в себе максимум подозрительности.       — Опасной, вроде, не выглядит, — в ответе чувствовалось сомнение. — Если, конечно, собрат не решит тоже отклониться с пути.       — Но с чего бы? — закончил я риторически.       — Действительно… А, вот ещё: когда я приду к цели — где будет Ломатель? Он успеет сам оттуда убраться?       — … — ответа не было.       — Не уверен, — заключила «осторожность». — А раз так…       — Уверен! — возразил «авантюризм». — Ломатель, может, никуда и не денется — но уже получит, что хотел. А значит, причин для драки у него будет поменьше.       — Поменьше? Окажись на его месте я, не стал бы делиться единственным источником пищи, — едко заметили в ответ.       — Пища-пища… разве я испытываю голод? — вкрадчиво поинтересовался «авантюризм», и тут же ответил сам: — Нет! Вот и Ломатель наверняка не испытывает. Он — мой собрат… в той или иной мере. Значит, и нужно ему примерно то же, что и мне: интерес, радость, отсутствие боли. Еда, конечно, приносит радость — но даже в таком случае, наевшись, Ломатель будет доволен, и вряд ли станет затевать драку.       — … — подумав и не найдя нестыковок, «осторожность» признала: — Ладно. Чуть сдвинуть курс — не такая уж и плохая идея.       — Тогда в путь, — всё для себя решив, радуясь, что спор не затянулся надолго, я повернул вправо и зашагал вниз по склону, прочь от цепочки следов.       Отойдя на пятьдесят барханов, понял: «Всё, хватит». Такого расстояния должно быть достаточно, чтобы больше не повстречаться с Ломателем — по крайней мере, в пути. Тем более что он тоже не стоял на месте, и наверняка успел на сколько-то отдалиться. Так что, сделав краткий привал и отдохнув напоследок, я снова взял курс к неведомой Цели.       Подъём к вершине, медленно накапливающаяся усталость. И спуск: крутой, ничуть не менее трудный, или же пологий — лёгкий и способствующий размышлению. Благо, скука не появлялась: встреча с Ломателем, состоявшаяся недавно — пусть и не так, как планировалось — оставила массу впечатлений.       — Дыра. У Ломателя в груди была дыра.       — Похожая на мою?       — Помимо того, что моя — в голове?.. Может, похожа… а может и нет, — закралось подозрение, — не знаю. И на кой-она моим сородичам — тоже непонятно.       — Ну, теперь она хоть не вызывает опасений, как раньше, — с довольством отметил я. — Видимо, когда не я один такой «калечный», с этим проще смириться.       — М-да… — перебирая произошедшие события в голове, я пытался подвести им какой-то итог. — По всему выходит, что, хотя понаблюдать за собратом не вышло, повод для радости всё-таки есть. Дыра в груди Ломателя, цвет его шкуры — весь он, если подумать, в новинку, весь интересен. Новые чувства: обоняние и «направление» — причём второе незнакомо совсем. Ну и, конечно, пол, с мыслями о том, кто тут может быть мамой, — последнее почему-то веселило. — Пройдёт немало времени, прежде чем всё это успеет надоесть…       Не успело. К тому моменту, как на горизонте показались деревья, все факты едва-едва улеглись в голове.       По чувствам этих самых фактов набралось немного. Обоняние явно когда-то раньше у меня было — но теперь, сойдя со следа, я потерял и единственный имевшийся источник запаха, так что ничего нового сказать не мог. Проигрывание воспоминаний дало лишь уверенность, что Ломателя я теперь узнаю с лёгкостью. «Чувство присутствия», на которое у меня были особые надежды, отказало ещё раньше — видимо, за неимением присутствующих.       А ведь чувства, наверное, вещь важная: это от них зависит, как я поступлю. Трудно что-то делать и что-то в жизни менять, не зная, какова она, эта жизнь. Если «мира вокруг» как бы и не существует.       С Ломателем было одновременно проще и сложнее. Будучи моим собратом, он, вероятно, разделял некоторые мои качества: отсутствие необходимости в мясной пище (несмотря на зубастую, как я помнил, пасть), неприятие растений (что было понятно по недогрызенному деревцу) и, конечно, возможность испытывать чувства, такие как радость или страх.       С другой стороны, выглядел Ломатель не совсем похожим на меня, и что важно — различия касались боевых возможностей. Шутка ли, в одной его верхней конечности могли поместиться, навскидку, две моих, а ширина его условных «плеч» превосходила мои в полтора раза.       Значит ли это, что у моей осторожности и нежелания драться есть какие-то объективные причины? Может, в среде сородичей я выполняю лишь узкий круг задач — как у тех же муравьёв — и бой в них просто не входит?.. Пока получается, что так. Ломатель действительно больше подходит на роль бойца, со своим громким рыком и мощными лапами. А я… а кто я, собственно?       Возвращаясь к вопросу пола: может, это всё-таки я самка, а не Ломатель?.. Память давала чёткий ответ: «Нет, я самец». А вот самоощущение… говорило другое. Будто бы, да, самец — но и самка тоже, просто в меньшей степени. Раньше это как-то не бросалось в глаза, да и, что греха таить, не особо меня интересовало. Но теперь я принадлежал чему-то большему — я был не один — и детали этого вдруг стали важны и значительны.       Память очевидно ошибается: теперь я чувствую себя другим. Неприятно, но, на удивление, не сильно. Кажется, будто она и должна была быть несовершенной, именно такой она помнила себя сама. Действительность, впрочем, тоже вызывала вопросы:       — Как?! — вырывалось само собой. — Как можно принадлежать сразу обоим полам?       И, по прошествии некоторого времени:       — Получается, что пола я не имею. Но ведь такого не бывает!.. Есть, конечно, растения, и я, отчасти, тоже являюсь растением — допустим…       — Но на кой-мне тогда вообще задумываться о своём поле — раз его нет? Это ведь бессмысленно! — самокритика странным образом успокаивала, приводя мельтешащие мысли к порядку.       — Может быть, «пол» просто не сформировался окончательно? — возникло предположение. — Скажем, я слишком молодой. Ну, или больной — такое тоже бывает.       — Что молодым, что больным быть не хочется. Но пока иных объяснений нет… ведь нет же? — осведомился я, усиленно перебирая варианты.       — Нет.       — Ну вот. Пока буду считать себя… неполноценным, — с обидой — на самого себя, видимо — заключил я.       Как-то вдруг справа, почти у горизонта, в ложбине, образованной двумя барханами, взгляд выцепил белёсый силуэт. Тонкий, похожий на стебель… «Стебель! Дерево!» — вспыхнуло узнавание. И правда, присмотревшись, я разглядел ветки, с такого расстояния похожие на нити паутины.       Приближаться пришлось, на всякий случай, в обход: вдруг и это дерево кто-то захотел погрызть. Осторожно подойдя, выглядывая временами из-за кромки вершины бархана и прислушиваясь к «чувству присутствия», я, наконец, понял, что был прав. Отчасти. Ствол не нёс следов повреждений, но часть веток этого небольшого, в пару-тройку раз выше меня, деревца действительно была обглодана. Теперь я, уже имея небольшой опыт, мог сказать, что поедены они были довольно давно: древесный сок, верно выступивший при этом, уже высох, склеив верхние слои мягкой ещё коры с плотной древесиной. В песке у ствола еле-еле удалось нащупать следы «пиршества».       — Был ли это Ломатель? — задался я вопросом, лёжа на склоне бархана и смотря в небо. — Или дерево обгрыз кто-то другой?       — Сложно сказать наверняка, — ответил, подумав, — но я бы вряд ли решился пробовать такое на вкус второй раз: слишком уж неприятно. Разве что травоядные, наверное, смогут — но Ломатель, как выяснилось, не из их числа.       — Деревья бывают разными… — хотел я было возразить.       — Но это — такое же, как раньше, — приподнял голову и смерил ствол взглядом. — Цвет, изгибы. Высота, конечно, побольше, но не намного, — снова встал, подошёл к дереву и провёл рукой по коре: — Поверхность вон — тоже шершавая. Здесь точно был не Ломатель.       — Может, попытаться его нагнать? — подсказала память. Вспыхнули образы барханов, похожих один на другой, нескончаемая череда подъёмов и спусков.       — В этот раз — точно не стоит: прошло слишком много времени. В прошлый раз древесный сок высохнуть не успел — и то погоня оказалась утомительной. Нет, сейчас я буду умнее, — заявил, на деле лелея свою лень. — Пусть сначала Ломатель из головы выветрится. Его образ потускнеет… Вот тогда, когда Скука прижмёт и выбора не останется, и побегу, а до тех пор — ни-ни.       Выбравшись из ложбины, я прикинул старое, до поворота к дереву, направление и двинулся по нему дальше. Снова потянулись переходы. И вскоре, меньше чем через сотню барханов, впереди на горизонте снова показалась белёсая вертикальная черта. «Ещё дерево?» — возникла догадка. И она тоже оказалась верной: приблизившись, уже особо не таясь, я обнаружил ещё большее дерево — в высоту до пяти моих ростов. Что примечательно, его ветви, на первый взгляд, были целыми, но при ближайшем рассмотрении я заметил какие-то вмятины. Небольшие, можно сказать крошечные в глубину, но протяжённые. Поразмыслив, но так и не придумав, что могло их оставить, решил всё-таки двигаться дальше.       Вернувшись на прежний курс, я подумал, что уже не удивлюсь, попадись мне ещё один представитель растительных. Однако реальность смогла преподнести небольшой сюрприз: уже через десяток барханов, во время спуска по склону, взгляд зацепил необычную неровность на песке. Я бы верно так и прошёл мимо, не присыпь её скатившимся из-под ног песком. Неровность повела себя странно: она не исчезла. А когда я, заметив странность, обернулся, то уловил слабое, едва заметное шевеление. И главное: теперь, с другого угла, стало заметно, что причина этой «неровности» — маленький росток, дававший тень в лунном свете. Тонкий, не толще пальца, он неуверенно покачивался на ветру.       — А я, признаться, уже и забыл, что деревья тоже растут. И тоже из чего-то вырастают, — отметил с неясной ностальгией.       — А почему в последнее время их стало так много? — поймал щупом внимания мысль, уже долгое время витавшую в голове.       — Может, земля питательная… хотя какой там, — пнул песок. — Или дожди иногда бывают. А может, гадят вот такие, как я. Кто-то ведь ходит, ветки подъедает. Должны же они…       Не успев додумать, я резко повалился оземь от чувства присутствия. И какого Присутствия! Казалось, будто рядом вдруг резко появилась скала — нет, гора! — и притом живая; чувствующая и думающая! Но как появилось, так же резко чувство и пропало. Раз — и нет его… почти. Лишь на краю восприятия осталось эхо, словно тихий-тихий многоголосый птичий крик. Ни чувств, ни мыслей — лишь ощущение чего-то живого и тягостное напряжение.       Я стоял в нерешительности. Шок от навалившегося давления всё не проходил. С подозрением и опаской я посмотрел на росток: не он ли причина этого Взрыва? Но нет, растение как ни в чём не бывало продолжало покачиваться, не обращая на меня никакого внимания. Я на всякий случай отошёл от него подальше, вниз по склону, куда раньше и направлялся.       Прислушался к чувствам снова. Ничего. Теперь даже эха не ощущается. Только напряжение — уже внутреннее, гулким набатом стучащая кровь да судорожно вдавленные в песок ноги — свидетельства о том, что что-то произошло.       — Эм… Может, я ошибся? — предположил, сам в это не веря. — Ну там, показалось, что ли?       — Не-е-ет, — протянул, пытаясь успокоиться. — Нет! — с силой разогнал застывшие вязким киселём мысли. — Как такое, блин, может показаться? Что это вообще за нафиг было?! Целая гора, — от воспоминания хотелось сжаться в комок, лишившись чувств, — выходит, тут и такие звери водятся! — не желая соглашаться с задницей, в которую попал, я непроизвольно покрутил головой в поисках поддержки. Но рядом никого не было.       — И что теперь… дальше? Вперёд или… — малодушно предложила «осторожность».       — Для начала, — возвращаясь в прежнюю колею, «проговорил» авантюризм, — надо всё это уложить в голове… Животное-гора, ну надо же! Не припомню, чтобы видел такого! — напряжение сменялось почти истерической радостью. — На кой-мне сдался Ломатель, когда тут есть такое? — ожил интерес с новой силой. Я заходил кругами, чтобы чуть-чуть успокоиться. — Да, такое… такое… — мысли путались, не в силах переварить впечатления, необычный же душевный подъём постепенно «отпускал». — Такое… такое… большое и странное. Опасное, — снова проявились неприятные мысли на фоне моря весёлости. Я счёл это положительным знаком.       — Да, большое и опасное — и ведь не факт, что он тут такой один. Встречаться с такими… Гигантами что-то не хочется, — не готовый признать в себе страха, я счёл, что Гиганты мешают мне быть мобильным: — Если я каждый раз буду застывать, стоит им появиться рядом — это же как неудобно будет! Шаг — застыл, шаг — застыл. Ну бред же.       — Действительно, — всё меньшая часть меня продолжала веселиться, лишь интерес, составлявший активное ядро, продолжал подзуживать к действию. Большая же часть застыла в неопределённости: — Так что дальше-то? Я шёл вперёд — впереди встретились Гиганты. Куда теперь?       — Сложно… — факты приходилось признавать. — Да, сзади — там, откуда я ушёл, опасных существ не было — но там не было вообще ничего, — нашёлся я с ответом. — Спереди же опасно, да, но… тут есть хоть что-то, — подождал, чтобы мысль улеглась в голове. — А значит, продолжаем путь.       Страх — чувство двоякое. Казалось бы, испытай его раз, встреть опасного противника — и вечно будешь жить в страхе, вечно будешь вспоминать злополучный день (или же ночь, если говорить об этом месте). Но если ты не знаешь о враге ничего, кроме его силы и способности мгновенно начать ощущаться поблизости — надолго ли хватит твоей фантазии? Долго ли она сможет порождать чудищ, доставая их из-за границ неведомого, если неизвестно даже то, как они выглядят? Выяснилось, что нет. Из мистического воплощения смерти, из опасного, но представимого, из плоти и крови зверя, Гигант превращался… в силу природы. «А природа, — я хмыкнул, — так ли уж она страшна?» Я помнил только ураганы; песчаные бури, способные похоронить лежащего путника под толстым слоем песка. Они опасны, свирепы, и во тьме, скрытый от света Солнца, ты ничего не можешь сделать… Но ведь чтобы всего этого избежать, достаточно просто не вставать на пути урагана. Не выходи из дома, не отправляйся в путь в одиночестве — и опасность тебя минует. Если с горы на тебя катится камень — просто отойди, земля разверзлась, явила огненное нутро — не лезь.       Так можно ли бояться сил природы?.. Да, наверное, можно. Когда в самум вынужден отправляться в путь, когда от камня некуда отойти, когда цель твоя лежит в глубинах Ада… Но здесь и сейчас я был спокоен. Природа опасна — но слепа.       Деревья стали попадаться чаще, кроме тех двух я насчитал ещё пятнадцать, плюс один росток, тоже еле-еле замеченный. Могло ли это о чём-то говорить? Преодолевая бархан за барханом, вершину за вершиной, я всё думал, каким оно будет — место, ставшее моей конечной целью. Может быть, это зелёные равнины — не ставшие уже ненавистными холмы с редкими, хоть и всё чаще встречавшимися деревьями, а ровная степь, покрытая маленькими растениями — но зато сплошным ковром. Ходи сколько хочешь — и не пересечёшь её всю, ешь сколько душе угодно — и всё равно останутся травинки… «Стоп, какие травинки?» — прервала поток мыслей подозрительность. — «Мне же не нравится растительная пища».       Ходи сколько хочешь — и не пересечёшь её всю, разве что в поисках добычи нужно пробегать большие расстояния. Ешь сколько хочешь — и всё равно останется пожива грифам и стервятникам. «Так уже лучше», — согласился внутренний критик. И небо — не чёрное, с одинокой Луной и грязно-серыми облаками, как вон там, впереди, а ярко-голубое или в крайнем случае тоже чёрное, но покрытое россыпью крошечных светящихся бусинок — звёзд. Хотя с жарой и холодом здесь определённо получше: всегда примерно одинаково тепло, только… «Стоп-стоп-стоп. Облака», — взгляд упёрся в светлые пятна на небосклоне. — «Когда тут успели появиться облака?»       Их нельзя было назвать свинцовыми тучами — скорее небо здесь тяжело до невозможности, но на роль облаков невесомые мазки светло-серого вполне годились. «Хотя какие-то они мелкие», — отозвалась память, — «и, если присмотреться… да, действительно выглядят грязновато».