Spieler

Доброе утро обычно начинается в обед. Ну, во всяком случае, уж точно не в семь утра и не с крика «Немедленно вставай, иначе опоздаешь в школу!». В этой фразе отвратительно всё: и сам тембр голоса, и приказ подниматься из тёплой постели, и безысходность идти в унылую школу и провести там ещё какой-то процент жизни. У Рихарда Круспе так начинался каждый день — выходные разбавлялись лишь отсутствием в этой фразе слов про школу. Ну, а что, попробуй-ка поживи в этой долбанутой семейке сверхэнергичных жаворонков, когда ты сам — целиком и полностью энергосберегающая сова? Родители ходят на работу посменно, но всё равно каждый из них твёрдо уверен, что остальные обязаны подняться ни свет ни заря вместе с ним, в эдакой рабочей солидарности. Рихард сонно поморгал, ещё даже не предпринимая попыток выползти из-под одеяла. Так, четверг? Эх, если бы не гиперактивная мама, свято уверовавшая в силу и справедливость школьных дисциплин, можно было въебать первый урок — всё равно физра. Но нет, выспаться тебе не дадут, собрался и пошёл. Дождавшись очередного окрика матери, он гаркнул в ответ, что уже идёт, и наконец нашёл в себе силы сесть на кровати. В какой-то момент после удивленного разглядывания комнаты возник вопрос: «откуда вся эта мебель и где, чёрт возьми, мой родной привычный бардак?», но секунду спустя он наконец вспомнил. Вспомнил и громко застонал, повалившись обратно на подушку. Не далее как позавчера весь невероятно удобный план его комнаты нарушился: кровать, шкаф и стол передвинули, содрали в одной части комнаты все плакаты, а туда вместо них поставили ещё одну кровать, на месте стола Рихарда появился ещё один, ну и узкий шкаф приткнули. Вчера на полках появилась новая одежда, целый ворох — конечно, не Рихарда, да и мала она была бы для него. В довершение неутешительной картины на эту новую кровать положили старую папину гитару, к которой отец запрещал Рихарду даже прикасаться. Всё это, кроме гитары, мама с папой купили на всю свою новенькую зарплату, хотя всегда поучали сына, как важно быть экономным и уметь распределять деньги. Рихард наблюдал за ними скептически, но вскоре и сам ощутил, как безысходность осторожно прикасается к его хребту холодными пальчиками. Он никогда не знал и не видел Пауля Ландерса, родного сына сестры его матери и её мужа. Единственное, что он знал — их семья жила где-то у чёрта на куличках, и ни разу не приезжала к ним погостить. Мама два года назад вообще почему-то оборвала всякую связь с сестрой, наверное, из-за того огромного спора насчёт завещания. Впрочем, Рихарду прекрасно жилось и без этих родственников. Но тут случилось что-то ужасное в их семье — правда, аж год назад как случилось, но пока родственников разыскали, пока связались и так далее… В общем, в прошлом году сестра мамы Рихарда и её муж погибли, а этого Пауля отправили в детский дом до выяснения чего-то там. Поиски родственников, которым можно было бы сбыть Ландерса, затянулись, но в итоге привели прямиком к его тёте — матери Рихарда. Переговоры и разбор документов продлились ещё почти два месяца, и вот пару недель назад Рихарду сообщают, что у него появился братик, правда, почти одного с ним возраста. Прыгай теперь до потолка от радости, Рих! Рихард и прыгал, но скорее от возмущения. Человек, которого он совершенно не знает, который год провёл в детском доме — нет, серьёзно? А процент вероятности того, что выходец из детдома станет преступником и зарежет ради наследства собственных приёмных родителей, никого не трогает? Рихард даже вякнуть ничего не успел, как родители зажали его в угол и провели почти двухчасовую воспитательную беседу. Он теперь наш сын тоже, проявляй уважение, жалей, помогай ему, делись с ним, и вообще, потрудись-ка вылизывать ему жопу утром и вечером. Рихарду хотелось орать после этого всего. Нет, серьёзно? Поселить его с человеком, который вполне может прирезать его ночью? Нет, спасибо. Когда он имел смелость (вернее глупость) высказать эту мысль вслух, у отца в голове как будто что-то щелкнуло (наверняка слетели последние предохранители) и они с мамой почти хором выразили отличную идею поселить нового сына со старым. Рихарду даже поплохело, но если уж родители вцепились в идею, пиши пропало. Они просто не слушали его. Тут же радостно поехали, купили на почти все деньги мебель, одежду, какие-то школьные принадлежности, средства личной гигиены и прочее, вторглись на территорию Рихарда, всё переставили, как он ни сопротивлялся, а в довершение отец передарил своему новому сынишке, которого до сих пор вообще не видел, свою гитару. Рихард решил даже, что они зомбированы. Но нет. Это случилось, и Рихард обязан разделять их радость. Здравствуй, четверг, теперь ты самый проклятый день в моей жизни. Сегодня вечером после работы родители привезут этого маленького и потенциально опасного уродца домой. И теперь это будет его дом.  — Рихард, ты там встал? — подозрительно окликнула его мама на опасной близости к двери. Если сейчас откроет и увидит, что Рихард ещё даже одеяло не скинул с себя, крику будет… Это они из-за усыновления так нервничают. Усыновление. Тьфу. Им что, меня мало? Не такой уж я пай-мальчик.  — Да, да, мам. Сейчас приду. Ага, приду, сейчас, только проорусь от безысходности и приду. *** На физре опять были два класса, и Рихард легко затерялся на скамейке среди освобождённых, пока остальные переодевались. Нет, спорт он любил, но не такой, как здесь. Детский сад какой-то.  — Рих, чего грустишь? — между ним и какой-то девчонкой из другого класса втиснулся Тилль Линдеманн, его лучший друг, уже в спортивной форме, и задорно хлопнул Рихарда по колену.  — Не грущу. Не выспался, — буркнул тот, отмахиваясь от его руки.  — Потому решил, что нормальные оценки по физре — не для тебя?  — Тилль, иди нахуй, пожалуйста, — бесконечно вежливо попросил его Рихард, отворачиваясь и бездумно разглядывая натянутую волейбольную сетку. Тилль просто обожает всех поучать, и только другие его несказанные положительные качества позволяли дружить с ним, закрывая глаза на вечное «а я тебе говорил» и так далее.  — Эй Рих, чего смурной? — его пихнул в плечо проходивший мимо вечно улыбающийся Брайан Тэчер из параллельного класса. Рихард вытянул ногу, стараясь поставить ему подножку, чтоб наконец наебнулся и расквасил свою радостную физиономию, но тот с поистине лошадиным ржанием перепрыгнул через его голень и вразвалочку зашагал дальше, его громкое «гы-гы-гы» разнеслось по всему спортивному залу.  — Я не смурной, кто ему сказал, что я смурной? — сердито спросил Тилля Рихард. Тот лишь с ангельским выражением опустил глаза и скромно развёл руками:  — Заботливость, она такая.  — Какая ещё…  — Привет, Рихард, — отстраненно, медленно, точно он находился под водой, помахал ему издали рукой Оливер Ридель, — Как твои дела?  — Да почему я сегодня всем вам понадобился, а?! — в сердцах рявкнул он в общем-то ни в чём не виноватого одноклассника. Тилль уже вовсю ржал в локоть, прекрасно понимая, что всё началось именно с него.  — Популярность, она такая, — тем же тоном, что и раньше, добавил он, хихикая.  — А ты вообще заткнись, — буркнул ему Рихард, отворачиваясь.  — О, Рих, — прямо перед ним вырос долговязый и худющий Шнайдер. Тилль фыркнул в кулак, увидев, как закатил глаза Рихард, — Хорошо, что я тебя нашёл. Слушай, тебя там Кларисса ищет.  — Ну, а ей от меня что надо? — Рихард немного смягчился, но настороженность усилилась. Кларисса Вагнер — из тех людей, про которых говорят «умница, красавица, человек, на котором держится мир». В прошлом году баллотировалась на пост президента школы и ей не хватило всего четырёх голосов. Высокая, красивая, спортивная, отличница, но не заучка, юморная и энергичная — от неё были без ума все школьники и все учителя. Сейчас она состояла в школьном ученическом совете, и несколько человек из своего класса, включая Рихарда, выбрала как свою свиту, которая ей помогает узнавать желания школьников и воплощать идеи в жизнь.  — Не знаю, — развел руками в ответ Шнайдер, уже отступая спиной вперёд к натянутой поперёк зала сетке, — Пойди и спроси, она у нас в кабинете.  — Бля, Шнай, тебе что, жалко?! — идти на третий этаж совсем не хотелось.  — Давай-давай, не развалишься, — Шнайдер поторопил его и отвернулся, уже направляясь к своей команде.  — Бля, ну и сука, — выдохнул Рихард, нехотя поднимаясь со скамейки и выдирая из-под неё рюкзак.  — Кто, Кларисса? — удивился Тилль.  — Шнайдер, какая Кларисса, — пояснил Рихард, — Клариссу и при большом желании так не назовешь. Хотя сейчас она ведёт себя как эгоистка. У меня стресс, недосып, а она опять дискотеку новогоднюю планировать собралась, помяни моё слово.  — Стресс?.. А, чёрт, прости, я забыл. Сегодня приезжает, да? — сочувственно спросил Тилль. Рихард не ответил и просто вышел прочь из спортивного зала. Дерьмо. Этот Пауль ещё не приехал, но уже выбесил его до предела. Кларисса сидела в пустом кабинете за учительским столом (неоспоримый авторитет перед преподавателями позволял ей даже это) и что-то старательно пересчитывала на калькуляторе, постоянно сверяясь с кучей раскрытых блокнотов с аккуратными записями, разложенными вокруг. Когда дверь открылась, она подняла взгляд, безаппеляциозно ткнула в «равно» на калькуляторе, не меняя выражения лица, сравнила полученный результат с записанным в тетради и только после этого расцвела радостной улыбкой:  — О, Рихард, заходи. Рихард закрыл дверь и, бросив рюкзак на первую парту, приблизился к девушке. Кларисса уже встала и торопливо направилась к книжному шкафу, походя коснувшись губами его щеки — её особый ритуал, который она практиковала почти на каждом встречном.  — Что новенького? — выдержав уже ставший чем-то привычным поцелуй, спросил Рихард, наблюдая, как она стаскивает с высоковатой для неё полки папку, — Уже напланировала с дискотекой?  — Да я не по этому поводу, мне тут Шнай на хвосте принёс, что сегодня приезжает твой новый брат, — Кларисса обернулась с папкой в руках, и вид у неё при этом был почему-то такой харизматичный, что Рихард едва не влюбился — но это обычное чувство, совсем как приветственный поцелуй в щеку, и он давно привык к резко подскакивающему сердцу и теплу, разливающемуся по разным неприличным частям тела, — Это правда? — Рихард нахмурился. Ох уж этот Шнайдер, сплетница всея школы. Ничего за зубами не удержит.  — Правда, — нехотя ответил Рихард. Кларисса подошла и сочувствующе погладила его по плечу:  — Не переживай. Может, он не такой уж плохой человек. Хорошего парня даже детдом не испортит, знаешь же.  — Ты меня позвала, чтобы пожалеть? — напрягся Рихард. Он просто терпеть не мог, когда его жалели.  — Прости, — спокойно ответила Кларисса, вручила ему папку и указала на переднюю парту, — Тогда садись и попробуй вычеркнуть пару лишних пунктов, которые всё равно не сыграют решающей роли на дискотеке. Мне завуч сказала, но я не успею.  — Извини, — буркнул Рихард, принимая папку, — Наверное, я грубо поступаю. Просто бесит меня этот…  — Помни, он твой родственник, да ещё так ужасно раненый психологически. Всё-таки потерять обоих родителей — ужасно. Попробуй просто…  — Кларис, я не хочу об этом говорить, — с нажимом сказал Рихард, раскрывая папку.  — Ладно, — покладисто кивнула та, усаживаясь обратно за стол. *** Было уже пять часов. Рихард сидел дома один, и сидел он как на иголках. Родители ещё не вернулись, потому что прямо с работы отправились в детский дом за Паулем. Приготовление еды свалили на сына. Мама все последние дни только и говорила, что о первом семейном ужине. Как будто перед этим они столько лет не были семьёй! Рихард чувствовал себя так, словно его вышвырнули из дома, из семьи, взяв взамен этого совершенно не знакомого ни ему, ни его родителям человека. На столе стыла жареная курица. Рихард неуютно вертелся на стуле, грызя костяшки пальцев. Может, Кларисса права и нечего так переживать? Хороший человек, все дела… Но всё равно он совершенно не готов впустить его в свою жизнь, на свою территорию! Делить с ним комнату, стол, школу, друзей, родителей… Рихард не был согласен с таким раскладом! Но кто там его слушать будет? Вот он, любимый сын, приготовил ужин, сидит один за столом, с дрожью ожидая, когда его жизнь расколется. И вот раздался дверной звонок. На этом настояла мама, мол, впускаем нового члена семьи в квартиру. Как она ещё не додумалась красную ленту прицепить, чтобы Пауль потом её разрезал? Рихард вскочил и, обречённо вздохнув, поплелся открывать, пытаясь придать лицу хоть какой-то подобие радушия, чтобы потом не огрести от родителей. Спустя десять минут они уже сидели за столом, уплетая курицу. Родители перебрасывались фразами, неискренне смеясь, задавали Паулю вопросы и даже в кои-то веки интересовались, как продвигается учёба Рихарда. Ясное дело, хотят, чтобы дом Паулю понравился, но от неожиданного «А у тебя как дела в школе, Рих?» парень едва не поперхнулся и с непривычки даже не сразу нашёлся, что сказать. Отправив сыну тяжёлый взгляд, отец наконец оставил его в покое, полностью переключив внимание на Пауля, и это всех вполне устроило. Рихард ковырялся в мясе вилкой, исподлобья с некоторым любопытством поглядывая на своего нового брата. С первого же взгляда на это открытое доброе лицо со смущенной улыбкой, на умные тёмные глаза, Круспе убедился, что Кларисса была совершенно права: никакой нагловатости, крысиной злобы или ещё чего, присущего выходцам из детдома. Да уж, Рих, думал он, наматывая на вилку вермишель, ты точно параноик. Напридумывал себе, а парень-то на самом деле обычный человек. Видимо, ещё и хороший. Родители выглядели преувеличенно радостными, отец даже ни разу не рявкнул ничего на Рихарда. Этот цирк наверняка продлится ещё с пару недель, чтобы Пауль немного привык к «такой прекрасной семье», но Рихарду уже хотелось визжать от всей этой наигранности. Паулю, интересно, тоже тошно? Мама сказала, что сама помоет посуду (ещё одна неожиданность — обычно она настаивает, чтобы этим занимался Рихард) и, одарив теперь уже двоих сыновей радушной улыбкой, отправила их спать. Рихард только молча стоял и удивлялся. Он показал Паулю ванную и теперь уже их общую комнату. Парень ему нравился, хотя Рихард оставался настороженным. В первую встречу все стараются выглядеть хорошими и положительными, яркий пример — его родители.  — Вот твоя постель, — Рихард указал на кровать, отворачиваясь к своей, чтобы не видеть этой реакции. Но тут Пауль решил-таки открыть рот.  — Ух ты, гитара?! Это моя? Правда?  — Угу, — промычал Рихард, незаметно пнув упавшую на пол подушку. Неужели нельзя промолчать?  — Блин, как здорово. У меня и в том доме гитара была, — поделился Пауль. Судя по звукам, он плюхнулся прямо на кровать и осторожно провёл пальцами по струнам. Рихард прямо-таки слышал, как скрипит под его кожей лакированная поверхность — самый лучший звук на свете для любого музыканта, — Это твоя, да?  — Нет, — Рихард закрыл глаза на пару секунд, стараясь успокоиться. Невыносимо понимать, что сейчас кто-то находится в твоей комнате и без умолку говорит, в то время как тебе хочется тишины, спокойствия и одиночества. Чёрт, у Рихарда даже собаки никогда не было, и друзья у него ночевать остаются редко, а тут раз — и целый брат, которого он едва пару часов знает. О чём с ним говорить, как к нему обращаться вообще? Рихард чувствовал себя как человек, который всю жизнь провёл в одиночестве на острове, а под конец жизни его забрали в большой шумный город и начали водить по общественным местам, точно диковинный экспонат. Что делать, куда смотреть, что говорить?  — Отлично настроена, — объявил Пауль, — Ух, давно не играл, так скучал по этим звукам! Хочешь послушать?  — Не особо, — Рихард постарался убрать из голоса яд.  — О-о, это у тебя Kiss? — Рихард поднял глаза на стену, где среди десятка других висел плакат с этой группой. В какой-то момент он впервые в жизни пожалел, что вообще повесил их. К счастью, Пауль был слишком занят гитарой, чтобы вставать с кровати и трогать плакат, — А мне AC/DC больше по вкусу… О, у тебя и они есть!  — Да, — отрезал Рихард, рывком открывая шкаф, на дверцу которого он год назад наклеил чертов плакат AC/DC. Схватив с полки футболку и шорты, он вернулся к кровати, надеясь, что на этом гиперобщительность его нового братца закончится.  — Ты чего такой неразговорчивый? — гиперобщительно поинтересовались у него, и Рихарду захотелось стать на четвереньки, запрокинуть голову и завыть от безысходности.  — Устал, — буркнул Рихард, возясь с одеялом. За его спиной, точно издеваясь, начали наигрывать на гитаре какой-то мотив. Пауль в упор не замечал, или не хотел замечать, что его новый родственник сейчас совершенно не расположен к болтовне. Гитара, конечно, только усугубила неприязнь.  — А сам-то играешь? — не отставал новоиспечённый сосед. Рихард выпрямился, зажмурился и болезненно сжал двумя пальцами свою переносицу, одновременно роняя на пол зажатую подмышкой одежду. Кажется, у него вот-вот слетит крыша. Утренние «заботливые» издевательства одноклассников просто детский лепет по сравнению с этим.  — У меня нет гитары, — раздельно ответил он, наклоняясь, чтобы подобрать одежду.  — Ну, это не ответ, — гитара издала долгий тревожный аккорд, — Хочешь поиграть на ней? Это была, мать её, последняя капля. Рихард выскочил из комнаты и закрылся в ванной, где сразу отшвырнул футболку и шорты в стену, а сам, зарывшись пальцами в собственные волосы, медленно опустился на корточки, опираясь спиной на дверь. Ещё чего не хватало — чтобы этот хренов новый родственник начал его жалеть и притворяться, что они теперь настоящие братья. Ведь из жалости же предложил! Может, это вообще какой-то ход, чтобы показать себя на уровень выше тебя самого и так снисходительно сказать — а давай я с тобой поделюсь… ведь я забрал твоих родителей, сломал твою жизнь, ну всё, теперь можно позволить себе побыть немного добреньким, на, поиграй на моей гитаре. Теперь Пауль ему совершенно точно не нравился. Что-то в нём было… такое… ненастоящее, что ли. Как будто он заставляет себя задавать эти глупые вопросы и казаться совсем не тем, кто он есть на самом деле. Зачем, интересно? Чтобы втереться в доверие или, напротив, показаться человеком-дерьмом, чтобы потом при случае — раз! — и проявить всю свою доброту, щедрость и прочие неоспоримые качества, до того надёжно засунутые в жопу? Рихард чувствовал, что запутался. Нет, определённо, он не готов знакомить этого странного парня с Тиллем, Шнайдером, Клариссой, не готов называть его своим братом и делать все эти остальные «семейные» штучки. Слишком мало времени было, чтобы принять, понять, подготовиться. Вздохнув, он поднялся и залез в душ, под тёплые струи воды, и долго раздумывал над тем, что ему говорить, о чём можно, о чём нельзя, как вообще к нему относиться. Ещё сложнее — показывать ему город, школу, знакомить с классом и выслушивать миллионы вопросов от одноклассников и друзей. Чёрт бы её побрал, эту популярность! Только бы Кларис не решила что-то вроде небольшой внутриклассовой дискотеки закатить по поводу новичка… В дверь громко отрывисто постучали и приглушенный стеной грозный голос отца с металлическими нотками поинтересовался, скоро ли Рихард соизволит освободить ванную. Ты гляди, даже гостя не постеснялся. Рихард крикнул, что уже выходит, наспех вытерся и вылетел прочь — с отцом шутки плохи. Когда через двадцать минут из ванной вернулся и пахнущий ментолом Пауль в одном полотенце, Рихард уже лежал в темноте и надеялся, что уснет раньше, чем тот начнёт свои расспросы. Но, когда Пауль зажег свет и принялся копаться в шкафу, Рихард, недобро щурясь, приподнялся на локте:  — Это что, моё полотенце?.. И ты брал мой шампунь?  — Ой, ну прости, — отозвались из-за шкафа, — Я только разок воспользовался. А можно, я завтра возьму твою зелёную футболку?  — Зачем? — простонал Рихард, глядя в ужасе на полотенце, которое тот отбросил на кровать, скрываясь за дверцей шкафа. Кто знает, каких лишаёв и прочих неприятных болячек он мог притащить на себе из детдома?! Нет, этим полотенцем он пользоваться не будет, пусть его хоть триста раз постирают.  — Ну, завтра физра, да? — невозмутимо спросил Пауль, который всё не мог что-то найти в шкафу, — Мне нужна футболка.  — Почему моя?  — Понравилась! — его поддельно простодушная морда выглянула из-за дверцы, — И потом, мне папа разрешил. Уже «папа»? «Папа»?! «Папа» разрешил этому засранцу взять футболку его родного сына? Рихард смотрел на Пауля, Пауль смотрел на Рихарда, искра, буря, безумие, ярость, ненависть! Рихард, чувствуя, как у него поднимется давление, отвернулся от урода на сто восемьдесят градусов, завернулся в одеяло и уставился в стену. Поначалу глаза страшно жгло, но он не позволил себе расплакаться. Вскоре он уже думал о том, как он потащит этот позор семьи в школу. В своей, блять, футболке.