I'm the baddest

Если бы перед ним прямо сейчас поставили ультиматум «уходи и сохрани его интерес к себе, или останься и потеряй его навсегда», он бы сделал что угодно, только бы не выбирать. Вариантов всего два, а разница между ними тянет на четыре тысячи разных вероятностей. Как всё дошло до этого? Несколько часов назад Пауль не желал иметь с этим человеком ничего общего, не хотел даже сидеть рядом, потому что опасался, что его заметят. Не хотел, чтобы он знал, что Пауль всё ещё ходит на эти тусовки. Даже просто слышать этот голос, знакомый до щекотки глубоко в лёгких, было для него невыносимо — настолько сильно рвались из подкорки воспоминания, которые он предпочёл бы похоронить. Но было достаточно одного-двух поцелуев и пары часов догонялок с гомофобами, как в их первую встречу, чтобы Пауль просто взял и согласился… на то, на что согласился. Когда Пауль успел настолько низко пасть? Даже забираясь под душ, чтобы подготовиться, он не знал ответа. Просто действовал, даже не зная, зачем. Секс с мужчиной не был для него диковинкой; не совсем привычное дело, но и не нечто из ряда вон выходящее. Это радовало: скорее всего, он бы не вынес психологически, если бы его первый раз был с Рихардом. Впрочем, каким бы опытным он ни был, отношения с Рихардом всегда стресс. Особенно интимные. Несколько раз он порывался даже просто позорно выскочить из квартиры и исчезнуть; но что-то сдерживало. Пауль не был настолько наивен, чтобы верить, что после секса их ждёт долгая счастливая совместная жизнь; и всё-таки намеревался остаться. Чёрт знает что с этим Рихардом творится, да ещё и Пауля в свои диссоциативные расстройства втягивает! Как же всё дошло до этого?.. Медлить было нельзя, и, потратив ещё целую минуту на гляделки с собственным отражением, чтобы собраться с силами, Пауль завязал полотенце на бёдрах и, затаив дыхание и умирая от страха, осторожно тихо ступая, вышел из ванной. Он боялся того, что увидит, но посмотреть ему пришлось. Зажжён верхний свет, кровать расстелена, полураздетый Рихард, напряжённо скрестив руки на груди, сидел на краю, глядя на Пауля настороженным взглядом, как будто тот пришёл пьяный и с пистолетом в руке. Пауль от его взгляда замер на пороге, вцепившись мёртвой хваткой в полотенце. Повисло неловкое молчание. — Ты уши проколол. — чтобы развеять тишину, заметил Рихард. Он не выглядел смущённым или растерянным, только немного неуверенным, как будто задавался теми же вопросами, что и Пауль. — Мило. — Мило слышать от вас, что что-то на этом свете — милое. — вырвалось у парня. Рихард хмыкнул, отводя глаза, зачем-то поправил за уголок подушку. — Я бы предложил начать… — произнёс он. — Но мы вроде договаривались о мастер-классе. — Я, видимо, плохо усвоил этот урок. — Пауль аж дышать перестал секунд на десять, когда произнёс эту до жути испорченную, пошлую, грязную для него фразу. Рихард издал смешок, всё так же не поднимая на него глаз: — Порнухи пересмотрел? А поможет ли тебе это сегодня? — Хотите проверить? — Пауль слегка побледнел, чувствуя себя, и правда, как в плохом, кустарном порнофильме, но ничего не мог с собой поделать. Слова сами лезли из глотки. — Чёрт, если бы ты знал, как забавно эти слова в этой обстановке звучат в твоём исполнении. — Рихард встал, и Пауль инстинктивно сделал шаг назад, на который тот не обратил ни малейшего внимания, а только наклонил на бок голову и глазами указал на кровать. — Ну, может, подойдёшь? Я не куса… Вернее, я кусаюсь только в те моменты, когда ты этого точно не почувствуешь. Вздох. Пауль крепко закусил губу. Так по-дурацки не начинался даже его первый раз. Хотя, кажется, Рихард чувствует себя превосходно, играя свою маленькую роль хорошего доброго дяди с любопытными наклонностями. Пауль же не особенно понимал, какая роль отведена ему самому и каким хотел бы его видеть Рихард. Тихим наивным студентом, который привлёк его в самом начале? Начавшим гнить изнутри будущим свободолюбцем, которого увидел сегодня? Он сделал несколько крошечных шажков, не сводя взгляда с мужчины перед ним, который терпеливо дожидался, когда тот придёт в себя. Едва ли можно насильно поиметь парня — сфинктер довольно упрямая мышца; Рихард знал это и был готов дать пассиву несколько минут на моральную подготовку. Это с умом потраченное время окупалось всегда и с большой благодарностью от партнёра. Пауль приблизился почти вплотную, успев за время своего короткого пути в ярком свете рассмотреть внимательнее тело Рихарда — без рубашки, что уж тут скажешь, оно смотрелось лучше. Его взгляд рвано скользил по мышцам под гладко выбритой кожей, пока парень представлял, насколько они твёрдые наощупь. Выглядел он действительно неплохо — подтянутый, но не раскачанный, широкоплечий, с сильными мужскими руками; хорошо выраженные косые мышцы живота соблазнительной буквой V красиво уходили за ремень джинсов. Пауль изо всех сил пытался не думать о собственном телосложении и не сравнивать себя с Рихардом. Потому что никакого сравнения и быть не могло. Парень остановился в едва ли десятке сантиметров от него, с лёгким вызовом запрокинув голову и не сводя с мужчины взгляда. Рихард, слабо ухмыльнувшись, наклонился вперёд, мягко, как умеют только искусные актёры, прикоснулся к губам Пауля, даже не целуя полноценно, просто как будто спрашивал разрешения. Пальцы слегка ошалевшего от происходящего Пауля зацепились за ремень на его джинсах. Рихард замер и как-то недоуменно взглянул на него. — Я тут, значит, на ласки распыляюсь, а ты уже за дело взялся? — А вы имеете что-то против? — выдохнул Пауль, ощущая, как низ живота наливается расплавленным металлом. Лязгнула под его руками пряжка ремня, и он притворно округлил глаза: — Ой. Реакция Рихарда была непредсказуемой: он закатил глаза. — Ну вот и что ты делаешь? Быть сексуальным и раскрепощенным — не твой стиль. Фальшь лезет изо всех дыр. Так значит, роль Пауля — стеснительный девственник? Ну и как, скажите на милость, он должен был догадаться об этом? Парень демонстративно убрал руки за спину, хмуро и слегка обиженно глядя на мужчину. Сейчас не хотелось никаких столь любимых Рихардом игр, вроде «кто тут лучший актёр и лицемер», а тот, похоже, этим занимался даже в постели. — Ладно. — зачем-то сказал Рихард, хотя Пауль ничего не ответил, и сел обратно на кровать, наблюдая за парнем снизу вверх с каким-то насмешливым любопытством в горящем взгляде потемневших глаз. — Хочешь играть — пожалуйста. — Не хочу. — буркнул Пауль, делая лёгкий скользящий шаг следом за ним. — Хочу, чтобы мы с вами потом поговорили. — Предупреждение? — Рихард следил за каждым его движением, щурясь и ухмыляясь уголком рта. — Нет, условие. Поразившись собственной наглости, парень опустился ему на ноги, упираясь коленями в жёсткий край кровати по обе стороны его бёдер, и захлестнул руки на его шее, глянув ему в лицо и стиснув зубы. Он знал, что теперь-то мужчина спорить не будет. Пальцы скользнули вверх по шее, к колким чёрным волосам, и в тот же момент руки мужчины крепко сжали его торс, плотнее притягивая к себе, прокрались к плечам, сильно и ласково обнимая. Пауль, закрыв глаза, прижался к нему губами. Резко нетерпеливо выдохнув, Рихард чуть откинулся назад, мышцы напряглись. — Я не люблю целоваться. — пробормотал он в рот Пауля, но не отстраняясь. «Я знаю», — хотел сказать Пауль, но вместо этого просто чуть приподнялся, нависая над мужчиной, не отрываясь от него ни на секунду, тихо сладко причмокивая, и ладонями надавил на его грудь, заставляя опуститься на кровать, упираясь макушкой в стену. Тот заерзал, выдираясь из-под него, но Пауль и сам уже выпрямился и, аккуратно переступив коленями, слез с мужчины, устраиваясь в полулежачем состоянии на подушке, руками зачем-то опуская ниже задравшееся полотенце, которые каким-то чудом после всех этих подвижных манипуляций осталось на нём. Рихард тотчас вскочил, перебираясь ближе — время не терпело. Пауль, закусив губу, смотрел в сторону; от накатившего возбуждения и абсолютной тишины к комнате был слышен каждый шелест выдыхаемого толчками воздуха, каждый лязг бляшки ремня, каждый шорох стягиваемых вниз по коже тесных джинсов. Он боялся повернуть голову, сам не зная, почему, и сумел заставить себя лишь тогда, когда два пальца взяли его за подбородок и медленно, но настойчиво развернули его к Рихарду, лицо которого опять было слишком близко. Тот склонил голову набок, с любопытством наблюдая за ним, и Пауль спустя секунду колебаний сделал то же самое, постаравшись перед этим убрать из взгляда пульсирующий страх перед грядущим. Теплая ладонь отпустила его лицо, когда Рихард понял, что Пауль уже не отвернётся снова. Пока Рихард не отрывал горящего взгляда от парня, а тот так же пристально смотрел на него, его рука, слегка касаясь, вызывая на коже Пауля табуны мурашек, заскользила вниз по его шее, груди, поджавшемуся животу, и так же, не торопясь и не колеблясь, стянула с его сомкнувшихся в смущении ног полотенце, даже не потрудившись развязать узел. Вторая рука в то же время с силой упёрлась в подушку рядом с ухом Пауля, и парню казалось, что он слышит, с каким шумом проносится по его венам кровь. Полотенце с шорохом отлетело в сторону; парень, вжавшись крепче в подушку, не отводя взгляда от лица Рихарда, очаровывающего своим выражением сладостного нетерпения, подчинился настойчивым движениям чужих рук и медленно раздвинул ноги. Устроившись удобнее и отогнав одним усилием все страхи и сомнения, Пауль потянулся к мужчине, по-детски невинно обвивая его шею руками, и непривычно для себя страстно поцеловал, ощущая, что тот наконец ничего не имеет против. Рихард ладонью мягко вдавил его в подушку, наклоняясь следом и щекоча волосами лоб парня, одновременно плавно двигаясь, устраиваясь между его бёдер и ненавязчиво заманивая мальчишку в свои сети, о которых тот пока даже не подозревал. Пауль издал тихий стон, что вызвало у Рихарда улыбку… После, ощутив знакомую тупую боль, Пауль сам разорвал затянувшийся поцелуй, отклонив голову в сторону, и зажмурился, чувствуя, как Рихард припал к его плечу лбом, как по его мышцам прокатилось напряжение, когда он, сжимая его руки, сдерживался в первые секунды. Рывок — Пауль вздрогнул, не открывая глаз; ещё рывок, глубже, — стон; Рихард накрыл его рот ладонью, привставая, чтоб посмотреть ему в лицо, и толкнулся снова, с наслаждением и заботой садиста-моралиста наблюдая за чувствами и искажениями, мелькающими на лице Пауля, как страницы книги, брошенной на скамье в ветреный день. Он задвигался быстрее, чуть закатывая глаза от удовольствия, и издал утробный глубокий стон, когда ощутил, как ему подаются навстречу, уже не сдерживая громких вздохов, вспарывающих тишину предрассветного города. Пауль, впившись пальцами в плечи мужчины и глубоко тяжело дыша, бессознательно насаживался на него, глядя ему в лицо помутившимися глазами, переставая чувствовать что-либо земное. Всё исчезло — мысли, предрассудки, сомнения, осталось только желание. Рихард мягко укусил его шею, следом быстро поцеловав место укуса. Несмотря на затуманившее сознание возбуждение и забившие его мысли инстинкты, Пауль всё-таки нашёл в себе силы осознать и удивиться, когда вдруг с его ладонью ласково переплела пальцы рука Рихарда — впервые не с силой вжимая в матрас, чтобы не дать вырваться, не ограничивая его движения, а просто тепло, мягко, доверительно сжимая. Незнакомое чувство со стороны Рихарда. Пауль, пообещав себе больше никогда не задумываться над этим, а лишь хранить в памяти этот момент как первое и, возможно, последнее безраздумное проявление нежности, в ответ только сжал его руку крепче. *** Пауль, свернувшись в клубок, как котёнок, лежал на боку и смотрел на покрытый каким-то мелким мусором ковёр. Рихард, с влажными после душа волосами, до тех пор покрытый каплями воды, которые ему было лень вытирать, сидел на полу, опираясь спиной на его колени, и неспеша курил. Оба молчали, и Пауля клонило в сон, но он всё равно искал в себе силы начать диалог. — Что теперь будет? — сказал он наконец, прекрасно понимая, что Рихард сейчас в лучшем случае рассмеется, но так даже лучше — доброе расположение духа собеседника в общении с этим человеком никогда не было лишним. — Что будет? — Рихард, запрокинув голову, касаясь мокрыми волосами его ноги, выдохнул струйку сизого дыма в воздух. — Я думал, ты теперь не из тех, кто считает секс чем-то вроде новой ступени в отношениях. Или это намёк, что я теперь обязан на тебе жениться? — Мне сейчас всё равно. Но утром будет иначе. — Лично я ничего менять не хочу. Меня всё устраивает. — немного жестковато отрезал Рихард. — Я знаю. Рихард бросил на него быстрый, слегка мрачный взгляд, в котором нельзя было ничего прочесть, и снова отвернулся. Пауль протянул руку и, не отдавая себе особого отчёта, что он, собственно, делает, провёл пальцем по плечу мужчины. Тот вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не повернул головы. — Скольких людей вы приводили сюда? — Какая разница? — резонно хмыкнул Рихард. — Я надеюсь, вы стираете простыни после каждого раза. — не выдержал Пауль, и тут же прикусил язык — Рихард наверняка скажет правду, ему-то всё равно; а Паулю не всё равно, вдруг не стирает? — Ты типа сейчас на меня наехал, киса? Не хочу льстить, но пока что ты первый спал на этих простынях. Пауль не стал спрашивать, значит ли это, что на кровати он тоже первый. Знал ответ. Не первый. Далеко не первый. Вместо этого он немного робко спросил, продолжая рассеянно поглаживать его плечо пальцем: — И… как оно было? — Что? — Ну… Оно. — Что оно? — Ну… Я. — Пауль закусил губу. — Ты называешь себя «оно»? — Рихард от непонимания даже голову повернул, не глядя стряхивая на пол пепел с сигареты. — Прошу прощения, я, видимо, так расслабился, что даже слегка не догнал. — Я имел в виду секс. — выдал Пауль сразу после его слов. — Ух ты ж ё, долго с силами собирался? — восхитился Рихард, и несмотря на явную насмешку, Паулю стало гораздо лучше. Приятнее. Привычнее. Старый добрый Рихард. — И всё-таки ответьте. — попросил парень. Рихард сделал глубокую затяжку, задумчиво глядя в стену. — Ну, нормально. — наконец пожал плечами он, выдыхая слова вместе с дымом. — Я ожидал получасового смущения и визгов на весь этаж. — А-а-а. — протянул Пауль. Рука, которой он поглаживал плечо мужчины, остановилась и бессильно упала на кровать. — Что, расстроился? — усмехнулся Рихард. — Научишься ещё всему. Дело нехитрое. — Вы, что ли, учить будете? — недоверчиво хмыкнул Пауль. — А ты этого хочешь? Он снова повернул голову к парню, слегка улыбаясь. Протянул ему руку с зажатой между двумя пальцами сигаретой, и Пауль, приподнявшись и не сводя с него глаз, в которых любому был ясен ответ на вопрос Рихарда, сделал неглубокую затяжку. Парень откинулся назад, ощущая знакомое жжение в лёгких, и спросил неожиданно для себя: — У вас что-то было с Жанкой? — Да. — просто ответил Рихард, вновь запрокидывая голову, удобно ложась затылком на его ногу. — И чтó это было? — Приятная интрижка. — судя по тону, Рихард глубоко задумался, то ли что-то вспоминая, то ли размышляя над будущим. — Насколько приятная? И почему вдруг расстались? — Киса ревнует? — Кого? Вас? — Пауль фыркнул. — Ага, конечно. — Ревнуешь. — протянул Рихард, широко улыбаясь. — Мне приятно. — Ничего я не ревную. — обиженно проворчал Пауль. — Я почву прощупываю. Почему вы расстались? — Что, хочется подробностей? — Рихард резко к нему повернулся, улыбка пропала с лица. — Мы не встречались почти. Мы трахались как животные каждые несколько дней, в разных позах и разных местах, а после, как ни в чём не бывало, шли гулять, чтобы снова трахаться. Ей нравилось, когда я держал её за волосы, а как восхитительно она стонала, даже кричала… — Я не хочу подробностей! — перебил его Пауль. — Тогда что за идиотские вопросы? — Рихард подался вперёд, слегка презрительно щуря глаза. — Если ты ожидаешь, что мы с тобой будем жить долго и счастливо, и кончать синхронно, то это не ко мне. Мне казалось, ты понял это. — Я просто хотел знать, что вас сделало таким, какой вы есть. — жёстко произнёс Пауль, не шевельнув бровью. — Надеялся, что хоть к каким-то людям вы относитесь не так, как относитесь ко мне. — Это скорее к тебе я отношусь не так, как к остальным. — Рихард фыркнул, сразу расслабляясь и откидываясь назад, на ноги Пауля. — Понятия не имею, почему я потратил на тебя столько времени. — Может, любовь? — хмыкнул Пауль. И в тот же момент понял, что не особенно хочет знать ответ. Рихард, видимо, подумал о том же, потому что не ответил и ни намёком, ни жестом не дал понять, что вообще услышал его по-своему коварный вопрос. Пауль поспешно, чтобы закрыть свою реплику потоком текста, поинтересовался: — И всё-таки что вас сделало собой? Вы обещали мне разговор, и вот вам тема. — Я ни с кем не разговариваю о себе. Это тупо, уж прости. — Но я хотел бы узнать об этом. Давайте, утро, посвященное вашей автобиографии. В конце концов я тут ради научной работы, забыли? — Пауль придал голосу напускной важности. — Ахах, боже. — Рихард закрыл глаза ладонью, глупо хихикая. — Ты потрахался со мной ради того, чтобы выяснить из первых уст, как закладывался мой характер? — Ради науки иду любые жертвы. — съязвил Пауль. — Ну что, расскажете? — Это банальная, неинтересная история. — задумчиво произнес Рихард. — Тем лучше. Я хотя бы не буду по окончании пребывать в шоке. — Пауль подтолкнул его коленом, подбадривая. — Черт, я даже не знаю, с чего начать! Никогда не задумывался над этим. — Ну, начните… С начала. Понимаете… С самого начала. Рихард задумчиво курил ещё с минуту, глядя в пол. Пауль терпеливо ждал, когда он соберётся с силами, воскресит в памяти события и их последовательность, найдёт нужные слова, чтобы описать их. Наконец окурок дугой плавно ушёл в сторону стоящей на столе пепельницы и, рассыпая горячий пепел, упал на столешницу, промахнувшись мимо своей стеклянной цели, и так и остался лежать, на последнем издыхании выпуская струйки умирающего дыма. — Я был похож на тебя. — медленно, тщательно подбирая слова, проговорил он. — Такое же маленькое слабое робкое существо, невольно заискивающее с каждый встречным, мамин золотой ребёнок, который не шарится по подъездам, как другая молодёжь, а прилежно учит дома уроки, конец цитаты. Может, потому ты мне приглянулся — я видел в тебе отражение меня самого, как будто полупотерянное воспоминание, которое много лет назойливо билось в черепной коробке как муха о стекло и не давало себя поймать, и вот наконец вынырнуло из сознания в полный рост и поддалось осмыслению. Пауль снова отметил про себя качество воспроизводимой Рихардом речи, которая слабовато вязалась с его образом жизни и характером. Теперь он начинал понимать, что послужило причиной формирования его словарного запаса и способностей выразить свою мысль. Послушный тихий сын из интеллигентной семьи. — В школе меня не особенно любили. Вообрази, я был долговязым дрыщом и носил огромные очки, а ещё беспрестанно болел и на физкультуре сидел на скамеечке, а если меня и выпускали на поле, вечно влетал в сетку на волейболе, — в общем, грех над таким не поиздеваться. В любом классе есть, были и будут такие. Впрочем, у меня был друг, были ребята, с которыми мы общались постольку-поскольку, и всё было бы зашибись, да вот только я был выходцем из очень религиозной семьи. Пауль слегка нахмурился, не совсем понимая, что в этом плохого — в его классе прекрасно уживались и католики, и баптисты, и мусульмане. А Рихард всё так же задумчиво, неторопливо, словно бы с трудом выуживая из себя слова, продолжал своё странное повествование: — Мать заставляла меня одеваться в закрытую одежду, носить крест, и каждое утро запихивала в мой рюкзак всякие священные книги. Сейчас я уже понимаю, что она угодила в секту с собственными законами и правилами, но тогда, ребёнком, я верил каждому её слову, и почти весь первый класс перед обедом, да и вообще на переменах становился у доски и, пока остальные дети бегали и играли, читал вслух молитвы и псалмы, преданно сложив руки и перебирая четки. Я хорошо помню, что тогда вместо бородатого мужика с нимбом представлял себе мать — умиротворённую и ласковую. В моих мыслях она никогда не давала мне пощёчин. Пауль бросил взгляд в сторону окна — в просвет между самодельными занавесками сиял рыжим с розовыми искрами лисьим хвостом рассвет. — Чем-то напоминает тот роман Стивена Кинга, да? — Рихард рассеянно, словно бы механически вытащил новую сигарету из пачки и замолчал ненадолго, чтобы зажечь её и раскурить. — Жаль, у меня не было способностей, как у той девушки. — он выпустил дым через ноздри, закусив губу. — Я понял, что делаю что-то не так, когда услышал, как мои одноклассники шепчутся, называя моё имя и показывая на меня пальцами. Мои глаза, затуманенные выращенной во мне лицемерной любви к богу, раскрылись: я осознал, что в школе никто, кроме меня, не молится, и никогда не молился. Дома я рассказал об этом матери, и она заставила меня три раза перечитать небольшую главу о грешниках-невеждах — всего на полторы страницы, но представь, какая это была мука для первоклассника. Она сказала, что, прочитав, я всё пойму. Но я не понял. У Пауля уже затекла нога от неподвижного лежания, но он терпел, не шевелясь, опасаясь, что любое движение, любой шорох развеет атмосферу таинственной откровенности и Рихард, опомнившись, замолчит и больше никогда не вернётся к этой теме. Потому просто напряжённо слушал, вжавшись в подушку, сдерживая желание задавать вопросы — пусть всё течёт своим чередом. — С тех пор я перестал молиться вслух в общественных местах. Зато начал лгать — я говорил матери, что на самом деле молюсь, даже привлекаю ребят к себе, и именно эта ложь, которая всего за год до того была для меня сродни самосожжения, столкнула меня с моей первой праведной дорожки. Я понял, что бог позволяет мне куда больше, чем считает мать. И перестал его бояться. К десятому классу я посредством самоуступок то в одной области, то в другой стал одним из тех, кого втайне боялся и втайне восхищался — я перестал выделяться из толпы развязных и таких «взрослых» одноклассников. Я стал бы одним из них… если бы они ещё не помнили, что Рихард Цвен Круспе — молельщик и что его мать — сумасшедшая сектантка. Пауль даже затрепетал от волнения — шутка ли, Рихард впервые назвал свою фамилию! Он был готов поспорить, что такой информацией об этом загадочном мужчине не владели ни Кристоф, ни Жанка, ни кто-либо другой. Интересно… он сказал это, потому что забылся, занятый рассказом, или же он хотел… чтобы… чтобы Пауль знал это? Парень зажмурился от собственной нагловатой смелости в суждениях, но мысль не уходила. Всё-таки приятно было думать, что Рихард сказал это ему, потому что доверял. — Какие только слухи не ползли в школе о нашей семье! Кто-то даже говорил, что мы с матерью спим… В общем, не вписался я в компанию, хотя начал качаться, курить и усиленно догонять моду на все эти словечки и хитроумные примочки. Остался козлом отпущения, хотя мог уже начистить рыло почти любому из тех, кто нападал на меня со своими «невинными шуточками». В том году я впервые сбежал из дома с одной девушкой и уехал в другой город. Пауль немного растерялся от этого резкого перехода, но Рихард не стал ничего объяснять. Он словно бы рассказывал это самому себе, сверяя красиво выложенный пасьянс устной речи с плавающими в памяти обрывками воспоминаний. — Меня тянуло к поездам и одновременно выталкивало из города, и я просто однажды вместо вечерней молитвы собрал рюкзак, чтобы утром под руку с Ритой исчезнуть в неизвестном направлении на вокзале. Две недели нас носило по чужому городу, мы заводили сомнительные знакомства, ходили по чужим сборищам, ночевали на скамейках, засыпая по очереди, чтобы полиция нас не засекла… целовались без конца. — добавил он, слегка усмехнувшись. Пепел падал с медленно тлеющей забытой сигареты, которую он рассеянно держал в руке, равнодушно глядя в пол, словно бы снова видя там давно забытые холодные вечера на мокрых парковых скамейках, в обнимку с дрожащей любимой девушкой. — Когда мы вернулись домой, мать заперла меня в комнате, сказав лишь, что господь уберёг меня только благодаря ей и её молитвам, и что я должен быть благодарен. Что же, я и отблагодарил её, по-своему: сбежал через окно в тот же вечер, благо что второй этаж. Прыгнул прямо в мусорный бак. Так вот откуда эта его любовь прыгать с крыши в мусорные кучи… — Она никогда не повышала на меня голос, — ни с того ни с сего добавил он, — хотя порой я был хотел, чтобы она орала на меня по-человечески, чем бормотала те кошмарные слова тем же тоном, каким в своём религиозном экстазе обращается к богу… Так вот, я сбежал снова, и тогда уже меня поставили на учёт в полиции. Мать отказалась от психолога, от воспитательной беседы, и целую неделю мы почти не вставали с колен в нашем углу, где она устроила что-то типа алтаря, — вымаливали мне прощение и просили бога дать мне ума. Прямо это, конечно, не обсуждалось, но я-то знал… А потом мне исполнилось восемнадцать и я пустился во все тяжкие. Выпускной класс, ветер в голове, девушки, пьянки-гулянки… наркотики… — А отец? — осторожно, негромко спросил Пауль, когда в рассказе явственно встала пауза. Рихард неопределённо мотнул головой и уставился на почти догоревшую сигарету в своей руке. — Он-то и наставил меня на путь истинный. — как-то странно произнёс он и, легко замахнувшись, отправил окурок в недалекий полет в сторону стола, на этот раз попав точно в пепельницу, откуда только брызнул лёгкий, как сам воздух, пушистый серый пепел. — Они развелись, когда мне было года три, может, даже из-за религиозности мамаши — я не знаю. Но он появился спустя пятнадцать лет и сделал то, чего мать не могла сделать всю жизнь — поговорил со мной по-мужски. Наверное, тогда ещё во мне остались крохи той совестливости и послушания, потому что его доводы показались мне верными. Я бросил всё и взялся за учёбу. Не веришь? Рихард оглянулся на него, усмехаясь уголком рта. Нежный оранжево-розовый росчерк встающего солнца, сияние которого пробивалось через занавески, лежал на его щеке, прорезал лоб, словно лента. — Да, я взялся за ум. Школу закончил без блеска, но всё-таки поступил в университет. По-моему, даже девушку завёл… очередную. — На какой факультет поступили? — Не поверишь. Романо-германская филология. И даже проучился там целый курс. Так вот куда пустило корни его красноречие! — Но что случилось потом? — внутреннее сжавшись в предположении о худшем, спросил Пауль, не замечая, что уже почти минуту не отводит взгляда от его глаз, как-то по-особенному блестящих в это странное утро. Не от слёз, нет… От сожаления? — Мой отец стал для меня примером для подражания. — произнёс Рихард, придвигаясь ближе к нему, положив локоть на кровать, так, чтобы он касался руки Пауля. — Мне не хватало отца пятнадцать лет. Едва ли он мог бы на меня повлиять… Но ему это удалось. Чёрт знает как, но он почти сделал из меня человека. Я стремился стать таким как он… А потом его убили. — резко обрубил он, и ничего не изменилось в его лице. Лишь слабо дернулся уголок рта — словно он ждал реакции слушателя на такой поворот сюжета. Неудивительно — он не из тех людей, кто тешит своё жалкое скучное существование ковырянием гниющих ран в надежде снова ощутить сладкую старую боль, которая заставляет их чувствовать себя живыми, реальными, имеющими прошлое. Для него прошлое вместе с его разочарованиями и болью со временем становится лишь скомканной исписанной страницей сюжета пьесы под названием «Жизнь», которую он иногда извлекает из корзины, чтобы зачитать аудитории, предвкушая их испуг и переживания. — Кто?! — выдохнул Пауль, не отдавая себе отчёта в том, что снова играет по его правилам, подыгрывает его маленькому театральному развлечению. — Мать. — выждав поистине театральную паузу, просто ответил тот. Как будто сюжет фильма рассказывал. — Взбеленилось что-то, взяла нож и… Её посадили, и я остался сам по себе. Весело, а? Сначала долго приходил в себя, депрессовал… А потом оставил всё позади. Создал новую жизнь, переехал в Берлин, невероятными путями вырвал из чьей-то жадной пасти квартирку, чтобы был свой угол, чтобы было, куда возвращаться после гулянок… Всё-таки я слегка сентиментален. Всю жизнь ношусь из города в город, оставляя за собой след слёз, крови, спермы и немого восхищения. Просто потому что слишком долго сидел взаперти, перед сучьей иконой, слишком долго отбивал колени о проклятый пол, слишком долго листал затёртые страницы и повторял за матерью малопонятные слова, пока не распухнут губы и язык. Теперь никак не нагуляюсь. Может, когда-нибудь я верну свою душу богу, но не сейчас. Он отобрал у меня восемнадцать лет, пусть теперь отрабатывает. Рихард коротко хрипло рассмеялся, уткнувшись лбом в край кровати, совсем рядом с лицом Пауля. Тот приподнялся на локте, наблюдая, как на спине под кожей мягко перекатываются мышцы. — И что из этого всего — правда? — спросил он. Всё-таки он слишком хорошо знал Рихарда. — Что захочешь, то и правда. — Рихард поднял голову, продолжая усмехаться. — Кто там будет проверять, правду ли ты в своей работе написал? Кому это надо? — Причём здесь работа?! Я просто хотел узнать о вас хоть что-то! — Пауль, неожиданно даже для самого себя психанув, сел и отвернулся к стене, обняв руками колени. — Но вы никогда ничего не воспринимаете… Да что с вами вообще… — Тише, задохнешься ещё от злобы! — тихонько рассмеялся Рихард, садясь на кровать за его спиной. Пауль подумал, что он его сейчас обнимет, а он такой в ответ отмахнется, демонстративно отцепит его руки, но Рихард не прикоснулся к нему, и Ландерс, кажется, ещё больше на это обиделся, крепче утыкаясь носом в локоть. — Почему я не могу для тебя остаться загадкой? Мне нравится, когда люди про меня ничего не знают, когда открывают раз за разом всё новые слои моего характера и моего прошлого. Ведь если всё сразу, при первой же встрече рассказать о себе, будет неинтересно дальше общаться. Общение — это познание собеседника и самого себя. — Пофилософствуйте ещё, ага. — Киса, вот тебе бесплатный совет: просто прими эту версию как официальную и уймись. — жёстко отрезал Рихард, которому надоело перепираться. — Когда-нибудь мы обсудим это всё, но не сегодня и не завтра. Едва ли даже в этом десятилетии. Это довольно болезненная тема, не хочу её вспоминать. Я считаю, что ни к чему заново ломать кости, чтобы узнать, насколько больно будет падать с крыши. — Вы правда учились на филологии? — чуть оглянувшись, спросил Пауль, немного успокаиваясь. Теперь ему было немного стыдно. Да уж, надо быть настоящим наивняком, чтобы поверить, что Рихард вот так просто расскажет ему свою историю. — А что, слышно? — он вздохнул, на этот раз — совершенно искренне. — У меня частенько спрашивают, уж не ботаном ли я был. Что ж, да, я проучился год на филологии. Потом бросил. — Почему? В полумраке блеснула ухмылка. — Отца убили. — Не смешно. — Конечно, нет. — не стал спорить Рихард. — Ладно, приоткрою занавесь: бросил, потому что учёба и работа — не моё. — Тьфу, а какую историю придумали! — Пауль укоризненно покачал головой и повалился на подушку. — И почему я вечно вам верю? Рихард склонился над ним, как обычно улыбаясь, но как-то мягко, светло, по-доброму. Ласково. И немного печально. — Потому что влюблён в меня, да, киса? — Ещё чего. — довольно промурлыкал Пауль, потягиваясь и переворачиваясь на бок, неуклюже вытягивая из-под себя одеяло. — Это был риторический вопрос. — Мой вопрос — тоже. Зачем ответ, если я его знаю? — Рихард, поворочавшись, улёгся за его спиной, обняв его крепкой теплой рукой и притягивая к себе, к телу, рядом с которым Пауль вечно чувствовал себя таким слабым, таким беззащитным… особенно сейчас, засыпая. Студент улыбнулся с закрытыми глазами, накрывая его ладонь своей и послушно прижимаясь к его груди. — Эх, ничего вы не знаете… — прошептал он, и почти сразу ощутил лёгкий поцелуй в шею. — Ну так скажи. У нас сегодня утро откровений. В любой другой ситуации Пауль бы смущенно промолчал, или язвительно что-то бросил бы, или перевёл бы всё в шутку. В крайнем случае ушёл бы. Но сейчас, сквозь сон, он пробормотал те заветные для многих парочек слова, которые не значили уже ничего ни для одного из них, лежащих в неостывшей кровати в обнимку. — А вы меня? — спустя полминуты молчания спросил Пауль, хоть ответ для него тоже ничего не значил бы. Просто хотелось сохранить традиции, польстить самолюбию перед сном. Не дожидаясь ответа, он по-детски быстро отключился, мирно засопев в подушку, и воображение засыпающего сознания подарило ему ответ Рихарда, тот самый, как говорят в фильмах… Но Рихард ничего не ответил. Он нашёл его ладонь и осторожно переплел с ней пальцы, и, наверное, это сказало бы многое о его чувствах без слов, если бы только мы не знали Рихарда и его лишённую символов натуру достаточно хорошо. Весеннее солнце поднималось в зареве, начиная новый день.