Трое

      Невыносимым казался каждый прожитый здесь день. Проведённые здесь 24 часа – потерянные 24 часа. Тут решительно нечего было делать, а жизнь была лишена чего-либо нового, не включённого в обычный распорядок дня и ход вещей. Это ведь гетто как-никак.       Салас молча соглашался с таким существованием, хотя, возможно, некое недовольство в нём всё же зрело, Рэй относился к его приспособленчеству крайне неодобрительно. Но в любом случае никто из нас ещё не сбежал отсюда.       Взгляд остекленевших глаз мертвеца с тринадцатью нулями насмешливо сопровождал нас с нашими мечтаниями. Это ждёт каждого. Понять жизнь можно, лишь зная о смерти. Никто не вечен – ни бедняк из гетто, ни представитель среднего класса, ни богач из Нью-Гринвича – того далёкого от нас рая с молочными реками и кисельными берегами. Как нам казалось в то время.       Хочешь урвать кусок этой жизни – помни, что правилам не обязательно следовать, тем более что писали их такие же, как и мы. Просто стоит знать меру.       Я хотел донести эти слова до них – почти безрезультатно. Они поняли, и они не поняли одновременно. Что Рэй, что Салас и так жили с этим кредо, однако его озвучивание оба назвали цинизмом. А я заткнулся.       Ещё два года назад Салас начал искать источник дохода, чей уровень он сможет сам регулировать, – Леон уже тогда впервые попробовал донести до него всю иллюзорность его мечтаний об абсолютной финансовой независимости – и не был удивлён, получая отказы практически на каждом месте: «Извини, мол, парень, и так безработица-то какая! И брать ещё кого-то со стоящими часами?! Тебе-то что терять? Как на тебя положиться?»       В тёмных трущобах уже тогда могло было стать на одного тайм-рестлера больше, но с таймером драться просто некрасиво, хотя технически возможно. Эстетом Салас не был, в отличие от меня, так что не гнушался он и грубой физической силы, особенно когда забирал последние часы у потерявшего сознание в схватке противника.       Салас оставался замечательным другом мне даже после моего присоединения к шайке местных гангстеров. Он только смеялся, когда я предлагал ему такого рода криминальное сотрудничество, а ведь жаль – ему была присуща верность своим товарищам, что было у Часовых на втором месте после самого времени. Может, потому он и не «работал» с нами, имея верность на первом.       Дни и недели шли, и никто из нас ещё не встретил свой двадцать пятый год жизни, приближение которого тяжким камнем висело в несуществующем пространстве, омрачая последнее безмятежное время.       День близился к концу, и вечная шантрапа появлялась на улицах нашего городишка. Рваные облака ставали тревожного красного цвета, как сигнальная лампа бедствия на тонущем корабле. Да, тонущий корабль. Именно так можно описать Дэйтон 2117 года. Я никогда не был за пределами шестнадцатого часового пояса – и вряд ли буду – но ходят слухи, что там существует аналогичное деление на временные зоны: от самого дна до занебесных вершин социального комфорта. Некоторые города как проклятое тонущее судно, которое погружается все ниже и ниже под воду и никак не может окончательно исчезнуть к огромной радости всех вокруг живущих.       Рэй свято уверен, что на плаву держит всё именно контроль, – когда Салас сказал, что держат их не на плаву, а под чётко определённым (заниженным, разумеется) уровнем, брюнет почти высокомерно промолчал, – система, которая позволяет править, не вмешиваясь непосредственными приказами, неумелое обращение с которыми грозит вполне реальным восстанием, которая настолько тонка, что о её существовании можно узнать только после тщательных размышлений и расследований – а это все требует времени, которого лишили потенциально опасных людей. Так или иначе, если ситуация действительно контролируется извне, то городу никогда не дадут утонуть – его существование чересчур выгодно определённым лицам.       «Нам остаётся только смириться», – говорили те, кто провёл здесь всю молодость. Странно, что когда человечество избавилось от проблемы физического старения, морально почти ничего в них не изменилось: первые три-четыре десятка лет влияют на всю остальную жизнь наиболее сильно, а, проживая остальное отведённое ему время, человек будет говорить, что решительно ничего не меняется в этом мире. Забывая, что чуть меньше, чем полтора века назад, мы были освобождены от проклятия старости и дряхления.       Одни говорят, что мозг в любом случае будет переполняться информацией, почему в нашем социуме и встречаются старики в молодых телах; другие – что это ошибка группы биологов, разрабатывающих Вакцину-18 и случайно недосмотревших одну деталь; малая часть остальных верит, что спонсоры проекта именно это и стремились получить: со старением мозга отпадает тяга к жизни, так что продолжительность существования даже магната не будет превышать одного столетия с отклонением в пару десятилетий, а всё рождающиеся и рождающиеся потребители будут поставлять им время миллиардами лет – и неважно, что столько ни один богач не отживёт, ведь он может это всё потратить на свою сибаритскую и гедонистическую жизнь.       Рэй однажды сказал, что хотел бы переместиться на миллион лет вперёд единственно за тем, чтобы попытаться встретиться с одним из своих современников-олигархов, и проверить ошибочность третей теории, которую на дух не мог переносить, чем очень раздражал Саласа. Они были неплохими друзьями, но и конфликты были у них серьёзными. Большую часть времени я оставался в стороне от этих споров: не видел смысла что-то более высказывать, а против моей позиции объединились они бы оба.       Как по мне, не важно, какие мысли тревожат твой мозг, большую часть суток не занятый подобной деятельностью за отсутствием времени у тебя, а единственное, о чём стоит волноваться – твоя жизнь. Для меня никогда не был важен способ добычи средств существования, а интересовал только результат. Тот, кому суждено умереть, умрёт. А зачем же его времени пропадать, если оно может кому-то подарить некоторое удовольствие? Есть достаточно часов, чтобы прожить сутки – хорошо, есть часы на бутылку молодого красного вина – ещё лучше. Есть время на проституток – хорошо, есть тот, кто будет с тобой и без этого – идеально.       Тянуло меня к Рэю с самого момента нашей встречи почти десять лет назад. Он никогда не выражал открыто свои чувства, словно боясь чего-то – а, может, это мне так казалось. Я привык брать многое силой, и забываюсь, когда это в принципе можно делать, а когда не следует. Конечно, было бы превосходно, если я имел бы возможность сломить чужую волю и неким магическим образом заставить людей не только делать то, чего я желаю – это и сейчас мне доступно, но с использованием иных методов – но и чувствовать контролируемые мною эмоции. Эта власть желанна – как, впрочем, и всякая власть – но она до ужаса страшна. Оказаться в целом мире одиноким кукловодом, разыгрывающим трагикомедию постмодерниста для самого себя? Нет, лучше бороться и прорывать препятствия в до невозможности живом мире, чувствовать свою силу, пока ты можешь сражаться, чувствовать свою слабость, когда терпишь поражение.       Сломить Рэя и сделать его насильно своим было бы ужасной ошибкой. Тем более что он никогда не был против нашей связи. Жестоко, конечно, отбросить сомнения, услышав малоубедительное согласие, но…       Да, оправдания лучше не искать. Что сделано – то сделано. Останавливать то, что происходит, я не стану.       Деревянная облицовка встретила обнажённую спину Леона, когда мы проникли в не так давно захваченный дом на окраине Дэйтона. Часовые могут себе позволить роскошную, в некотором смысле, жизнь. Жаль, что она прерывается однажды.       Завлёкши в поцелуй прижатого к стене подле кровати Рэя, я обездвижил его, лишив права на инициативу. Зато он расслабился, и вечно скованное тело сладостно обмякло, наслаждаясь непрекращающимися ласками. Кожа брюнета была суха, и ему порой было неприятно от ощущения этого. Но под обветренным слоем кожи разливалось тепло и клокочущая страсть; он выгибался навстречу мне, когда я целовал его рельефный пресс и спускался потом ниже.       Расстегнув тёмно-серые джинсы Рэя, я полностью обнажил его тело. Он послушно прильнул ко мне, стоило только поманить рукой. Короткой прелюдии было достаточно, чтобы заставить его слегка возбудиться. Брюнет едва не закричал, когда я четырьмя пальцами сжал его мошонку. Оставив поцелуй на его макушке, я прошептал: «Будь послушным». Поддерживая брюнета на весу одной рукой, другой провожу по его члену, надавливая на головку. Он шумно выдохнул.       Плавно опустив Леона на широкую подушку, я оставил на его лбу короткий поцелуй. Рэй положил мне руки на плечи и сдавил их, не отпуская меня от себя.       «Перевернись», – шепчу я ему на ухо, и он тут же выполняет требуемое.       Его шикарное худое тело было идеальным. На спине напряглись небольшие очерченные мышцы, когда я прикоснулся рукой к упругим ягодицам. Рэй тут же расслабился и закрыл глаза, лёжа на подушке. Похоже, он снова будет ловить кайф, сам не прилагая особых усилий. Интересно, как у него с девушками ещё выходит?       Растягивать его было ненужно уже которую неделю подряд, а единственное, о чем он просил – чтобы я использовал презерватив. Разведя его ягодицы в стороны, я прикоснулся к раскрытому кольцу мышц и, осторожно двигаясь, вошёл.       Рэй всё ещё не двигался, но по тому, как поднялась его спина, его реакция была ясна. Проникнув на всю глубину, я остановился, предоставив возможность ему передохнуть.       Выждав пару минут, начинаю двигаться в медленном темпе. Внизу живота чувствовалась приличная тяжесть, было безумно жарко, но приходилось останавливать себя от опрометчивых действий, помня, что подо мной не шлюшка за час. Леон тяжело и шумно дышал, закусил губу, когда я ускорился.       С ним всегда неимоверно хорошо: Рэй был согласен на что угодно в постели.       Я удерживал себя только уж от самого последнего садомазохизма, развлекаясь таким образом с продажными девицами. Становилось всё теплее, и рассудок отступал перед зашкаливающим возбуждением. Резко проталкиваясь внутрь и выходя, я вырывал из Рэя задавленные стоны. Он стремился восполнить пустоту внутри себя, каждый раз, когда я покидал его тело. Всё так же не отлипая от подушки, Леон подавался назад, приближая момент грубого и настойчивого проникновения.       Зной одолевал всё тело, движения становились прерывистыми и сбивчивыми, а Рэй глухо стонал, подобно утробному мурлыканью кота. Он приоткрыл глаза, но взгляд оставался рассеянным. Странно, что он не просил никаких дополнительных ласк, как обычно. Должно быть, ему сейчас очень больно от ощущения неутолимого желания внизу живота.       Когда Рэй в очередной раз слегка приподнялся, я проник рукой под него. Он громко простонал и кончил спустя пару сжимающих движений на его члене.       Обмякнув на постели, Леон болезненно зашипел из-за продолжавшихся грубых толчков в нём.       Наклонившись ближе к брюнету, я едва коснулся зубами мочки его уха. Он замер, насторожившись. После пары движений я остановился и кончил. Рэй умиротворённо застонал, поняв, что его мучения закончились. Ещё пару минут я провёл внутри него, после чего вышел и поцеловал Леона в спину.       Рэй перевернулся набок и закутался в одеяло. Он не любит, когда его тревожат слишком долго: таким образом он просил о нескольких минутах тишины и покоя. Потушив слабый светильник в комнате, я открыл прозрачные двери и вышел на балкон.       Под звёздным небом раскинулся потухший трущобный город, не излучавший много света ночью. Редкие блёклые фонари встречались далеко не на каждой улице. Немного домишек, включая и этот, раскинулись на некотором расстоянии от Дэйтона. Первым желанием местной элиты было отдалиться настолько, насколько это возможно, от кучи отбросов, из которой он сам выбрался. А последним – оставить ему его жалкую жизнь. Но не все желания осуществляются: этому городу будущих мертвецов это прекрасно известно.       А где-то вдали находятся другие часовые зоны, где у тебя есть гарантия хотя бы в пару недель, а не часов. Гонка та же самая, только темп размеренней. Они-то этого не знают. У них тоже нет времени мыслить и критиковать, а заранее сложенным мировоззрением пользоваться проще, быстрее и надёжнее: неожиданный вопрос не взволнует тебя в неподходящее время. Что только тогда будет подходящим временем?       На столике лежала пачка недешёвых сигарет Леона и зажигалка. Тонкий синий ободок, отмеряющий одну четверть белого тела цилиндра, был украшен серебристой надписью с едва заметными засечками, такой же, как и на пачке: «Tempus Mare».       Взяв одну, я сделал несколько затяжек. Сизый дымок замаячил перед глазами, скрывая пока ещё не мой город от меня. Это вопрос времени, как и любой вопрос отныне. Красный жар между обугливавшимися листиками – редко сейчас встретишь настоящий табак – стремительно приближался к фильтру, отсчитывая последние минуты жизни сигареты. Тяжёлый металлический конденсат скапливался внутри рта, отравляя меня мучительно медленно. Что быстрее: пока ещё стоявший таймер или отрава, которую я сам вливаю в себя? Последнее я делаю добровольно, только смысл в моем протесте? «Время не остановишь», – говорил Леон. Чертовски согласен с ним.       Потушив окурок об гладкую поверхность пепельницы, я проводил взглядом последнюю тонкую струйку свидетельства завершившейся жизни упакованных в бумагу листиков. Когда я вернулся в комнату, Рэй уже спал. Он никогда не говорил, куда он отправляется после наших встреч, словно время за пределами минут нахождения со мной для него не существовало. Но не существовало оно только для меня – у него была иная жизнь, те минуты, которые строили его характер и убеждения, тот мир, откуда он брал время в невозможных для обычного местного количествах.       Уложившись рядом, я ещё несколько минут рассматривал лицо Рэя. Первые усталые морщинки едва заметно прорезались в уголках его глаз. Сон быстро взял верх надо мной.       Утром в фойе на диване нас встретила фигура Саласа. Спустившись по деревянной лестнице на паркетный пол, мы были поприветствованы короткой фразой о том, что лучше сейчас же выбираться в город. «Да не волнуйтесь, я слишком поздно пришёл и ничего не слышал», – добавил Салас после этого, с излишком ответив на незаданный вопрос. Но недобрый взгляд Рэя он заслужил именно после этого.       Дни шли. Вместе с утекающим временем уходило ещё что-то. Салас всё реже засиживался с нами: поединки и подработка у контрабандистов, поставляющих лёгкие наркотики, отнимали у него часы возможного досуга. Он гнался за временем, как угорелый. Часы у него ещё стояли.       Леон становился в разы раздражительнее, и нередко от него были слышны резкие замечания по поводу того, что мне следует завязать с Часовыми, пока не поздно. Мне оставалось только радоваться тому, что он всё ещё оставался со мной в эти минуты, и изредка случавшиеся ссоры заканчивались в тот же день, что и начались.       У Часовых были не лучшие времена сейчас: участившиеся рейды Стражей Времени в Дэйтоне заканчивались обязательным арестом одного из наших. Удавалось поймать только пешек; на следующий день освободившиеся место занималось каким-нибудь соучастником или информатором. Масштабы сетки Часовых, раскинутой по всему Дэйтону и прилегающим нашим боссом, невообразимы. Он шутил, что Дэйтон - обратная столица шестнадцатого пояса. В Нью-Гринвиче всем доступна невиданная безопасность и комфорт. Здесь — смерть после необдуманного поступка, разврат и грабежи. Оба города концентрировали диаметрально противоположные вещи, словно были разными полюсами одного магнита. Контроль Нью-Гринвича уменьшался до нуля по мере приближения к уровню 12 зоны, так же было и с нашим влиянием. У них - Стражи Времени, у нас - Часовые. И все выполняют одну и ту же функцию: следят, чтобы время не оказалось не в тех руках. А враждуют потому, что главная цель обоих не одно лишь время, но и власть.       Двадцать пять мы все втроём должны были встретить в одно полугодие. Сначала — Рэй, через два месяца — я, а ещё через три недели — Салас.       В баре, которым заведовал дружок Саласа, нас всех троих угостили недорогим холодным пивом. На дворе стояла глубокая ночь, а люди всё стекались в «Harum-Scarum», словно дикие хищники на запах крови — времени, в данном случае. Чтобы не портить праздник, я заранее договорился с боссом, ведь он-то сразу почует лишний год в Дэйтоне.       В тёмном тесном помещении, стены которого были фрагментарно залеплены рваными кусками обоев, играла громкая музыка, слабый свет давали свисающие с потолка тухлые лампочки. Всю эту ночь Рэй словно отсутствовал, его пустой безжизненный взгляд не выражал ровно ничего. «Чем займёшься теперь?», — неосторожно спросил Салас. Леона слабо передёрнуло и он прошептал что-то едва слышно. Отрицательно покачав головой, я остановил Саласа от переспрашивания. Дышать становилось практически нечем, Рэй предложил выйти наружу. Я остановил его протянутую запястьем вверх руку, пересчитав необходимую сумму с таймера.       «Ещё успеешь его потратить», — на эти слова Леон, казалось, не обратил внимания.       Наполнив лёгкие свежим прохладным воздухом, я прислонился к шаткой деревянной стене бара. Салас задумчиво смотрел вдаль, словно ожидая чего-то.       Только Рэй продолжал смотреть вниз. Выждав несколько минут, он прошептал: «Мне придётся покинуть вас».