Desert rose

— Эй ты, демон! А ну вали отсюда! Ты одним своим видом мне всех покупателей отгоняешь. Наруто, сколько себя помнил, всю жизнь был сам по себе: один жил, один спал, один готовил, один завтракал. Никто не рассказывал ему сказки на ночь, никто не забирал после Академии и никто не называл его ласково — так, как это делали матери других детей. Да его, если по-честному, вообще по имени не называли, предпочитая орать или сразу бить. Для всех в деревне он был демоном, монстром, убийцей, но никак не маленьким мальчиком-сиротой без родной души рядом, без нормального жилья и пропитания. Даже спустя столько лет, прожитых в относительном спокойствие и сытости, Наруто не может забыть первые года своей одинокой жизни, которые обычно никто и не вспоминает за ненадобность, разве что в ключе ностальгии. Узумаки отдал бы многое, чтобы его память в один прекрасный момент стёрла все те ужасы, творившиеся в приюте, те картины, которые он видел, и те побои, которыми было изувечено его еще на тот момент маленькое тело. К сожалению или к счастью, человеческий мозг недаром устроен сложно, разделен на отделы, каждый из которых отвечает за определенную часть внутри, ее жизнедеятельность, не слушая при этом хозяина этого самого тела. Мозг, в общем, человеку практически и не подчиняется. Иногда Наруто искренне печалится этому факту, но не позволяет депрессивному настрою завладеть собой полностью — невозможно всегда быть веселым, как бы ни старался. — Что, заморыш, мамку потерял? Ах да, её у тебя ведь нет. А знаешь, почему? Потому что ты — чудовище! Первый год жизни Наруто помнит очень смутно. Да и памятью это назвать нельзя даже, так, какие-то силуэты, чьи-то голоса, смех, мягкие поглаживания по голове, пшеничным волосам и пухленьким конечностям еще совсем малыша. Наруто не знает, кто был его молочной матерью, он понятия не имеет, кто заботился о нем чуть больше года, но он, несомненно, хотел бы когда-нибудь отблагодарить эту женщину и её семью. То, что у неё была семья, Наруто также помнит благодаря касаниям. Их в его жизни было всего ничего, по пальцам пересчитать можно, причем одной руки. Нежных, мягких, таких теплых и уютных касаний. Эта женщина, которая вскормила Узумаки, была матерью еще и одного ребенка. Наруто не уверен точно, ведь на чистой эмпатии и касаниях много не узнаешь, но кажется, что тот ребенок был мальчиком. У него был приятный голос, мягкие ладони и черные глаза. Этот мальчик, когда ка-самы (Наруто называет эту неизвестную женщиной мамой про себя достаточно давно, но отчего-то стыдится говорить вслух) не было дома, пел маленькому блондину песенки. Колыбельные. Такие, которые знал только он. Слова Наруто, конечно, не помнит, но мотив всегда крутился где-то на подкорке сознания. Этого мальчика маленький Узумаки считал братом, пусть также и не знал ни его имени, ни того, что с ним стало. На втором году жизни его отправили в приют. С криками, слезами, даже мольбами на своем еще детском языке, состоящем из протяжных согласных и невнятных звуков, малыш пытался противостоять взрослым шиноби, решившим забрать его от темноволосой ка-самы — единственной женщины, которую он смутно помнил, кто заботился о нем. Он кусался голыми деснами, щипал вредных дяденек пухлыми пальчиками, пинал их, но те были непреклонны. В тот день Наруто потерял первых людей, кто полюбил его беззаветно лишь потому, что он существует. В три года малыш начал задумываться о том, что же он такого сделал взрослым, что те его ненавидят. Что же он такое сделал маме и ее сыну, что от него отказались. Сейчас, конечно, по прошествии лет Наруто уже понимает, что его тогда банально отобрали у приютившей семьи по приказу Хокаге или кого-то из вышестоящих, но тогда тогда маленький блондин искренне не понимал причину людской злобы в собственную сторону. В приюте эта злоба стала только сильнее. В то время, как остальные дети нормально питались и спали на мягких футонах, Наруто приходилось ютиться на холодном полу в подвале или крыше, прикрывать дрожащее тело тем, что найдет и есть то, что найдет. Или поймает. Еду ему давали раз в два дня, думали, наверное, что умрет от голода, но Наруто оказался более стойким. В три с половиной года он впервые сбежал из приюта, прихватив лишь нож с кухни да сворованный моток ниток. Первую рыбу, пойманную в реке неподалеку, Наруто съел даже не пожарив, сырой. В пять лет кормить в приюте стали раз в неделю, а побои со стороны воспитателей, детей, да и горожан увеличились в несколько раз. Связано ли это было с тем, что юный Узумаки стал чаще проявлять себя, или же просто потому, что люди — мерзкие создания, Наруто и не знает. Просто в один момент он вышел на улицу, а на встречу ему летели несколько десятков камней. Вот так просто без подготовки его закидали валунами, а нянечки и воспитательницы, которые должны были, нет, обязаны были это прекратить, лишь заливисто смеялись, поддерживая травлю. В тот день Наруто впервые плакал на публике, сжимал губы в тонкую полоску и думал лишь о том, в чем он провинился перед богами. Почему именно я? В шесть лет началось обучение в Академии Ниндзя и жизнь стала несколько лучше. На улицах, словно собаки, люди уже не кидались, но злые взгляды не оставляли, продолжая сверлить в худеньком теле дыры. Наруто стоически старался игнорировать их, но куда там шестилетнему ребенку. Тогда Узумаки зарекся когда-либо заводить отношения с кем-то. Хорошо, впрочем, что эти зарекания не оправдали себя. Два месяца спустя, когда класс на учёбе уже более-менее привык к обитанию там народного демона, Наруто подружился с Шикамару, Кибой и Чоуджи. Жизнь стала приобретать более яркие краски и Узумаки решил, что стоит показать себя как можно лучше, решил понравиться людям. Его яркая улыбка, собственно, и стала тем, что привлекло ребят к нему. Семилетие принесло с собой знакомство со стариком Теучи, хранителем Ичираку. Тогда Наруто и полюбил рамен, уплетая за обе щеки, ведь старик оказался гораздо лучше, чем остальные взрослые. Пожалел ли его тогда, оборванца, Теучи, или нет, Наруто не знает, да и знать не хочет. С той поры, однако, ему больше не пришлось мелко подворовывать деньги и продукты у местных на рынке, получая тумаки. Теучи на самом деле не признается никогда, что еще в то время стал свидетелем того, как бедный и худой пацаненок воровал у какого-то жирного богача пару монет, а после этого радостно несся в неизвестном направлении. Его глаза, впрочем, небесно-голубые и такие голодные, говорили сами за себя. Старик, наплевав на запрет Хокаге, решил подружиться с малышом Минато. А уж то, что Наруто был сыном Четвёртого, мог не знать только слепой или приезжий. Остальные предпочитали выполнять указания Третьего, кланяться в ножки, словно собачки, а после стыдливо поджимать губы. Четвёртый все же имел авторитет и уважение у народа, только вот тоталитарный режим Сарутоби не давал им вырваться за рамки сволочей. Хотя они, видимо, и не хотели особо. — И как Хокаге вообще позволяет такому отродью, как ты, пачкать улицы своим присутствием? — Хэй, дяденька, а может ты пойдешь туда, куда шел?! А потом в жизни одинокого Узумаки Наруто появились они — те, за кого он готов отдать жизнь, даже не задумываясь. Семья Собаку но — его семья — прибыли в Коноху. И с этого момента, пожалуй, жизнь маленького Узумаки перевернулась. Непутёвый здоровяк Канкуро со странной штукой за спиной в комбинезоне с ушками; веселая, но несколько жесткая Темари, в один миг преображающая из ангела в мегеру; светловолосая Ичиби, солнечно улыбающаяся и притягивающая в свои объятья, в которых так удобно находиться, и красноволосый мальчик с красивым шрамом в виде иероглифа на лбу. Наруто тогда не мог поверить, что они говорили с ним. Да он даже не мог поверить, что они его видят. Причем именно видят, осознают, что и кто он, а не смотрят сквозь, как делают остальные. Они были яркими на фоне всегда пестрящей Конохи, они были заметными, пусть и прибыли из места, где царит жара и уныние. Наруто навсегда запомнил тот день — день, когда у него снова появилась семья. — Ичиби-не, а можно мне вон те штуки, похожие на тонких кальмаров? Как их там… ааа… рамен! Вот! — Конечно, Гаара-ни. Наруто, а ты будешь? — Я не… — А чего я вообще спрашиваю, конечно будешь. Так, Канкуро, неси наш заказ! Три дня для Наруто пролетели незаметно. Ичиби была рядом, помогала с готовкой, Канкуро лениво играл с ним и Гаарой, а Темари следила за всеми, попутно помогая сестре. Хокаге, к слову, только полгода как дал Наруто эту маленькую квартирку на окраине деревни, и то не из побуждений совести, а из-за того, что из приюта Наруто стал сбегать регулярно и не жил там почти два года. Нервы у старика уже были ни к черту, поэтому тот решил перестраховаться, поселив демоненка аккурат в другом конце деревни, подальше от фамильного дома Узумаки-Намикадзе. Те дни были сказкой для мальчика-одиночки, поэтому по прошествии их блондин заливался горькими слезами, совершенно не хотя расставаться с теми, кто видел в нем человека. Канкуро и Темари утешали его, баюкали в объятьях, так и заснули все вместе, а на утро Ичиби показала маленькому Узумаки маленькую копию себя же, непонятно как появившуюся за ночь. В тот момент парень понятия не имел, что делать или говорить, лишь поджал губы и расплакался сквозь улыбку. Ичиби назвала клона Мине, наказав присматривать за мелким, рассказала о возможности связаться с ними когда и где угодно, но предупредила о возможных проблемах при обнаружении непонятной техники от условно-вражеских шиноби. Хокаге и так довольно тревожно относился к идее общения суновцев с оружием деревни и старейшины ему спокойствия не добавляли, чуть ли не требуя прекратить подобное. Новую войну с Суной развязывать не хотелось, не факт даже, что Коноха переживет её, не говоря уже про победу, поэтому приходилось приставлять охрану в виде бесхозных АНБУ или доверенных джонинов, того же Какаши. В то время Наруто не вникал в подобные моменты, искренне наслаждаясь новыми друзьями. Почти два месяца прошло с тех пор, как дети Расы вернулись к Узумаки, сделав того счастливым. Мальчик уже и не верил, что его друзья смогут быть рядом, расклеиться не давала активная Мине, норовившая влезть во всё, что привлекало и не привлекало взгляд. Наруто совершенно не понимал причин того, зачем им нужно было ходить по не самым жилым улицам родной деревни, но вопросы задавать не решался, точнее не получал на них нормального ответа. В любом случае, мальчик опасался вновь остаться одним и всеми силами цеплялся за компанию, пусть её и составляла девочка из песка, больше похожая на игрушку. Ичиби и остальные не забывали про него, нет, но они не могли постоянно находиться рядом, лишь пару раз в неделю вечерами удавалось выкроить время на разговоры с ней и Гаарой, когда те не падали от усталости или были вне миссий. Тем радостнее было Наруто, когда команда зачастила в Коноху, то и дело вытаскивая то на фестивали, что проходили в деревне, то на совместные тренировки, попутно рассказывая полезные и, главное, интересные вещи. Один раз блондин даже видел их отца, Расу, который оказался Четвертым Казекаге и наводил одним своим видом тоску со страхом, стоило тому глянуть тебе в глаза — даже фотография передавала это, а уж воспоминания тем более. Два месяца Наруто потребовалось гулять с Мине по деревне, чтобы выяснить цель и понять причины — он нашел заброшенный особняк, находившийся недалеко от заброшенного квартала почивших Учиха. Сам особняк был странным, его будто не замечали окружающие, ещё и Мине как-то боязно цеплялась за одежду, боясь непонятно чего. Как позже сказала Ичиби, Мине была сгустком природной чакры с вкраплениями личной Гаары и немного его, Наруто, собранной за время их совместного проживания, а особняк принадлежал ему. Узумаки ушам поверить не мог, просто стоял с упавшей челюстью и хлопал голубыми глазками. Да и вообще просто поверить не мог. Ему, оборванцу, задире и демону, пусть его улыбка была невероятно светлой, такой особняк. За эти слова, помнится, Наруто отхватил от каждого из четверых детей Расы по голове и получасовую лекцию на тему их полного отрицания в угоду здравому смыслу. Наруто слушал и чувствовал, как внутри всё замирает, будто залитое горячим воском, что постепенно твердеет. Маленький огонек в сердце мальчика загорелся ярким пламенем, освещая изнутри и одаривая свою семью широкой белозубой улыбкой. В тот момент Узумаки окончательно признался себе, что считает песчаников семьей, пусть и не знал точного значения этого слова, буду всю сознательную жизнь одиноким и никому не нужным. Тогда полдня они все вместе провозились с барьером, пытаясь заставить тот пропустить кого-то помимо Наруто. Ичиби, бубня что-то под нос и складывая пальцы в непонятные тогда печати и ворчала, что обожает Узумаки, но "какие же вы все хитрозадые, ребята, я в восторге!". Причем бурчала так восхищенно, что блондин и сам захотел стать теми самыми ребятами, которых так расхваливала сестра. Как им в итоге удалось организовать проходной пункт Наруто уже и не вспомнит, точнее вспомнит, но не поймет до конца. Ичиби что-то намудрила с его кровью, произнесла шёпотом что-то на непонятном языке и барьер спал на пару минут, давая детям пройти. То восхищение, когда все четверо суновцев осматривали новоявленный дом Наруто, сам Узумаки не забудет никогда. Уж больно лица у тех были завороженные. — Слушай, Наруто-ни, а ты не знаешь, почему Ичи-не так странно пялится на те свитки на полках? — Гаара шепчет, приблизившись к блондину, а сам глаз не сводит с сестры, которая с каким-то маниакальным блеском возится в старой — по мнению мальчика — рухляди. — Понятия не имею, но выглядит она страшно. — Это точно. В один из дней, когда команда песка вновь посетила Коноху и поселилась в особняке Узумаки, оставив клонов отдуваться в гостинице под присмотром АНБУ, Ичиби решила познакомить Наруто с неким Девятихвостым. Сам мальчик мало что из этого помнит четко, разве что сияющую чакрой ладонь Собаку но, ее успокаивающую улыбку, а после головную боль и жажду. Восемь часов спустя Наруто очнулся и с удивлением понял, что теперь живет в доме не только с Мине, но и с кем-то третьим. Некий мужчина с яркими рыжими волосами до бедер, заплетенными в девять красивых кос, отливающими медью на солнце, представился Курамой и нагло заявил, мол, теперь я буду жить с тобой, капать тебе на мозги и, так и быть, немного заботиться: не давать там сдохнуть от голода или еще чего-нибудь подобного. Наруто, помнится, встал в ступоре на пару минут так, что вся семья не сдержала смешков. Курама лишь довольно улыбался. Природу новоявленного дядюшки Наруто узнал лишь спустя год, за полтора месяца до того момента, как Собаку но вернулись с очередной миссией в Лист. Как оказалось, практически насовсем. — Как это «демон»? Как это Девятихвостый? Тот самый что ли?! — Наруто, успокойся. — Нет, не-сан, как так. Почему я? Почему мне никто не сказал вообще?! — Ичиби вообще-то тоже демон. Однохвостый только, — Курама расслабленно улыбнулся, посылая воздушный поцелуй опешившей девчонке. — А Гаара её джинчурики, как ты — мой. — ЧЕГО, ДАТТЕБАЙО?! Хорошо, что Темари и Канкуро знали правду довольно давно, иначе одним бы шоком никто не отделался, получив подобные известия. Демон, убивший его родителей, напавший на деревню и тот самый монстр, лишивший Ируку-сенсея близких — вот этот в наглую развалившийся мужик, лениво цедивший зеленый чай. Наруто готов поклясться всем запасом лапши в своем особняке, что их крики слышала вся Коноха, если не дальше, и был в целом не далеко от правды, не стой вокруг мини-квартала Аловолосых Дьяволов барьеры. Курама оказался вменяемым, ничем не походил на то чудовище, которого до трясучки боялись едва ли не все в деревне, исключая лишь опытных джонинов, чем привел блондина в повторный ступор. У мелкого просто не сходилась картина мира, шаблон рвался и тут же строился новый, не успев предыдущий развалиться. Ичиби смотрела на него и поджимала губы, надеясь на гибкую детскую психику — одного прецедента с Гаарой хватило с головой, чтобы предотвратить подобное даже в теории. Наруто потребовалось не меньше месяца прежде, чем он перестал шарахаться от дядюшки. Тот в ответ лишь фыркал или иронично поднимал густую рыжую бровь, но сильно не лез, давая время адаптироваться. После этого дня семья Собаку но стала оставаться в Конохе практически на постоянной основе, выбираясь в родное селение раз в пару месяцев. Ичиби сказала, что в Суне творится что-то неладное и Раса решил подстраховаться, отправляя детей подальше, а так как родственников у тех не было за пределами Ветра, решился на отчаянный шаг — перешагнул гордость, вытерпел колоссальные мозговыносящие собрания и за год нашел повод, чтобы устранить без потерь собственных детей. Официально был заключен пакт о ненападении между Конохой и Суной, подписанный с разрешения дайме обеих стран, а дети Собаку но стали гарантом верности временного союза, в перспективе грозившегося стать постоянным. Пока в Листе были дети Казекаге, причем на свободе и практически без видимых ограничений, Раса не осмелится пойти на Коноху войной, не даст пожертвовать отпрысками. Сарутоби Хирузену, нынешнему Хокаге, данная сделка была интересна и сильно, настораживала только куда больше — дети общались с Наруто, причем довольно близко, была велика вероятность послабления верности деревне и ему в частности, что крайне нервировало и не устраивало Третьего. Еще и Данзо проявил не свойственное внимание, приказав своим подчиненным следить за компанией и день и ночь, особо выделяя самую младшую из семейки. В ней опасности Хирузен не видел, лишь смутно ощутил волнения чакры, исходившие от ребенка, но подобное было не новостью, ведь кейракукей в её возрасте входит в фазу активного формирования, а всплески чакры или же её заторы в чакроканалах были далеко не редки. Заключить союз стран было решено на нейтральной территории, не вмешивая обе стороны. Долгие споры велись почти две недели, за которые Хокаге успел переговорить с новоявленными жителями Конохагакуре, лишился порядочного количества нервов и поседел бы второй раз, останься в волосах пигмент — часть старейшин выступала против подписания договора, Главная ветвь Хьюга были против, считая подобное лишь уловкой, Инузука держали нейтралитет и лишь скалились, не сумев выбрать сторону. Итогом стало положительное решение, переданной Казекаге с посыльными Листа, те же и доставили ответ с местом нейтральной территории. Можно было, конечно, встретиться с Расой и обсудить в живую, но паранойя никогда не оставляла шиноби, не говоря уже про верхушку цепи. Первым делом Хирузен тогда вызвал на разговор детей песка, решив проверить тех на лояльность, пригласив наблюдать еще и парочку верных подчиненных, которые в итоге сказали своё слово. Прошло всё на удивление гладко без каких-либо особых проблем, разве что Яманака не смогли толком пробраться в разум детишек, не пострадав при этом — клановая защита Собаку но оказалась не слабее тех же Хьюга или почивших Узумаки с Учихами, позволяя считать лишь часть нужных данных. Хватило и их, благо лезть в глубокое детство не требовалось, а последние два года с лихвой охватывали необходимые для успокоения старейшин и особо недовольных сложившейся ситуацией. Хирузен знал, что этот клан когда-то имел родство с Узушио, как и другие марионеточники их страны, уже мысленно потирая ручки: если кто-то из детей нес в себе кровь легендарного клана, если вероятность получить неплохого фуин-мастера, которого позже можно будет переманить на свою сторону. А уж законным путем или нет значения не имеет — ради деревни Хокаге шел и не на такие жертвы морали, спросите Итачи Учиху.