Бостонское чаепитие

      С момента Великой Французской Революции, происходившей с 1789 по 1799 годы, к 1808 году во Франции многое изменилось. Главным изменением был деспотизм Наполеона, сосредоточившего власть в своих руках, привлекая также буржуазию, которая задавливала иные сословия своим богатством, доступом к образованию, искусству и прочим привилегиям.       «Свобода, равенство, братство».

***

сентябрь 1808, Париж, Франция

      Угрюмые улицы Парижа сильно отличались от замызганного Бостона и пыльного Мадрида: в городе царила темнота, кровь, грязь, отчаяние. Гул и крики текли по улицам днем. Слово «Революция» гордо переходило из уст в уста.       — Наполеон…       — Завоеватель!       — Свобода, равенство, братство!..       По ночам город напоминал старое кладбище, где каждая башенка на крыше был крестом, а редкий свет в окнах — огарками свечей. Только в темноте слышалась правда: приговор Франции уже был подписан…       Все боялись подобных толков, кроме нечисти, скрывавшейся в косых переулках, старых барах и, как ни странно, на людных аллеях. Правительство уничтожало народ ложью, а нечисть своими руками: кому нужны бедняки?..       Масляный фонарь неуверенно полыхал в непроглядной сентябрьской ночи. Двое оборванных ребятишек сидели на мостовой в круге желтого света, негромко посапывая, их глаза были закрыты. Наверное, им снился сон о столе, накрытом разными сытными яствами. Они выглядели истощенными; скорее всего, зиму они не пережили бы, а, может, смерть постучалась бы к ним в двери уже поздней осенью. Рядом с ними на коленях сидела усталая девушка, немногим старше ребятишек, чей сон она охраняла. На юном лице живыми были лишь грустные глаза, полные отчаяния. Она продавала себя. Сегодня ночь была не очень удачной: ближайший бар, откуда обычно выходило много потенциальных богатых клиентов, переборщивших с наркотиками и алкоголем, был закрыт за…       — Meurtre (Убийство), — прочел высокий мужчина с иностранным акцентом. Его тень лишь на секунду мелькнула около двери бара. Он спрятался под козырьком здания, находившегося прямо около фонаря. Ледяной ветер трепал его темные волосы, но это не мешало ему видеть тонкую фигуру куртизанки, дрожавшей от холода. Что заберет ее жизнь? Голод? Разъяренный клиент? Чахотка? Наркотики? Время? Le vampire (Вампир)?       Мужчина вышел из тени, стараясь двигаться как можно медленнее. Его рваные и неестественные движения столько раз приводили к ужасным последствиям… Девушка обернулась на его шаги. На секунду ее глаза загорелись надеждой: наконец-то появился клиент, который обеспечит ее и детей ужином. Однако огонек быстро погас: полуночный гость был беден, его одежда была порвана в нескольких местах, а кожа запачкана грязью и пылью. Проститутка стыдливо опустила голову вниз, сжимая ладони в кулаки. Юбка ее дешевого платья была когда-то давно испачкана кровью.       — Мне сказали, что в Париже я найду свободу. La liberté (Свобода), — заговорил вампир, остановившись около девушки. — Ты не знаешь, где она?       — Non (Нет), — куртизанка поняла лишь родную речь.       — Все так говорят.       Мужчина сел около девушки, тяжело вздохнув. Он хотел закурить, но не смог с утра купить табак, который так любил, поэтому ему оставалось лишь молчать рядом с французской проституткой. Даже в своей голове он не решался назвать ее шлюхой: она явно не получала удовольствия от своей работы.       — Британия? — девушка нерешительно спросила после нескольких минут тишины.       Свет фонаря мигнул на секунду, но затем пламя вновь разгорелось.       — Нет. Америка.       Дети пошевелились во сне, шепча что-то на французском.       К сожалению, момент мира не мог длиться вечно; он всегда обрывался так резко и неправильно.       — Прошу меня простить, — казалось, мужчина извинялся лишь для вида.       Куртизанка даже не успела вздохнуть, как руки мужчины схватили ее тонкие запястья, а губы нашли ложбинку на шее, где кровь была вкуснее всего. От девушки пахло потом и развратом. Мужчина без сожалений выпустил клыки, впиваясь в рану, возвращавшую его к жизни. Сладкое и столь долгожданное удовольствие охватило вампира, жадно глотавшего горячую кровь. Куртизанка слабо трепыхалась в его руках, пытаясь вырваться. Он оторвался от ее шеи на мгновение.       — Tranquillement (Тихо)! — приказал вампир, заглядывая в испуганные глаза девушки, которая была готова кричать.       По ее щекам тихо текли слезы. Было даже жаль ее убивать, но мужчина давно отбросил жалость: его жизнь была важнее.       Через несколько долгих минут куртизанка обмякла в его руках; сердце прекратило свой ход. Дети даже не услышали, как их единственная защитница бесславно умерла. Они остались совсем одни.       Вампир поднялся на ноги, вытирая губы тыльной стороной руки. Его взгляд замер на этой жалкой картине: смерть и начало невинной короткой жизни. Он направился прочь от этого безлюдного места, но остановился, когда завернул за угол покосившегося дома.       Чувство вины на секунду кольнуло его сердце. Никогда раньше ему не приходилось убивать тех, у кого были дети. Во всяком случае, он их не видел. Да и обычно старался убивать мужчин. Именно тех, кто убивал проституток, насиловал детей или ел человечину в темных тупиках. Он не оставлял детей одних. Какой же ужас они испытают, увидев мертвую мать, сестру или просто добрую девушку, что заботилась о них все это время. Вампир даже не спросил ее имя.       Мужчина решительно вернулся к фонарю, подхватывая обессиленное тело девушки. Обычно смерть делала тела тяжелее, но эта куртизанка была легкой, будто совсем невесомой. Вампир остановился подле детей, которые все так же мирно спали. Он подумал, что стоило бы избавить их от страданий…       Мужчина исчез с улицы, когда ветер понес по мостовой несколько листочков. Он еще не пал так низко.       Вампир осторожно положил куртизанку на землю в одном из затхлых переулков. Он был уверен, что завтра здесь уже будут каннибалы, которых он с удовольствием прикончит. Такую наживку никто не упустит, хотя есть здесь было нечего… Тогда он поужинает насильниками, которые точно не пройдут мимо такой красоты.       Мужчина откинул прочь темные волосы с лица. Он ненавидел знать о горькой правде Парижа: гнилой город. Эта гниль пропитала не только улицы, кишевшие бедняками и безумцами, она добралась и до буржуазии, которая могла с веселой улыбкой разделать ребенка ради развлечения. Париж не вел к свободе. Он подталкивал к греху.       — Америка, значит? — произнес кто-то за спиной у вампира.       Мужчина резко обернулся, впиваясь глазами в вязкую тьму, когда говоривший бесстрастно свернул вампиру шею.

***

      Самым трудным, к чему нужно было привыкнуть вампиру, был отнюдь не кровавый голод, а то, что никакие раны не заставят тебя умереть окончательно, если только убийцы, конечно, не постараются. Пробуждение после «смерти» всегда было каким-то опустошающим: словно ты видел какой-то замечательный сон, но очнулся от него, чтобы вновь окунуться в жестокие реалии мира.       Мужчина резко подскочил, хватаясь за грудь. В него когда-то давно стреляли. Бледный шрам болел. Он рвано дышал, хотя сам не понимал, когда вновь начал это делать. Вокруг было темно, но вампирские глаза быстро привыкали к подобной атмосфере. Влажные камни темницы гремели из-за шума наверху, капли громко обрушивались на пол, в углу была лужа.       — Bonjour, — глухо прозвучало из-за стены справа.       Мужчина поднялся на ноги, ощупывая свою шею: он словно не верил, что выжил.       — Кто вы? — в голове противно гудело, наверное, кровь куртизанки была грязной. — Где я?       — Париж, — голос из-за стены был спокойным и холодным, как и все вокруг.       — Это я помню. Меня нашел Габриэль? — вампир радовался, что сосед говорил по-английски.       — Габриэль? — имя было сказано с характерным французским акцентом. — Не думаю, что вас нашел именно он.       Пленник сполз по стене, предварительно ощупав рукой пол темницы: не хотелось бы сесть в лужу.       — Как вас зовут? — осторожно спросил он своего невидимого собеседника.       — Ориэль, — ответ последовал лишь через несколько долгих секунд. — А вы?       — Бостон.       Американец взъерошил слипшиеся от грязи волосы и вновь потер шею.       — Где мы? Только не повторяйте, что в Париже.       Было слышно, как за стеной копошились.       — Тогда мы в тюрьме, — ответил Ориэль. — Думаю, не стоит говорить, что тюрьма необычная.       Бостон кивнул: не всякому человеку свернут шею, чтобы посадить в темницу.       — Давно я здесь? — боль в голове усилилась.       — Полтора дня, — кратко ответил сокамерник. — Я бы на вашем месте отдохнул, вы проснулись в самый разгар дня.       — Как я могу быть уверен, что это безопасно? — Бостон обхватил голову руками, мечтая, чтобы мигрень ушла.       — Я разбужу вас, если кто-то придет, не волнуйтесь, — голос Ориэля был таким успокаивающим.       Мужчина закрыл глаза, позволяя дурманящему мертвому сну окутать сознание. Бостон очнулся, как ему показалось, через несколько часов. Его самочувствие улучшилось, и он смог изучить внутреннее убранство темницы внимательнее. За решеткой скрывался длинный коридор, вход в который тонул в густой тьме, которую не могли рассеять огни свечей. Он не был прямым: казалось, будто каждая из темниц утопала в своей нише, чтобы заключенные не могли видеть друг друга. Но все же в других темницах тоже кто-то был: невнятное кряхтенье и шепот мягким эхом ударялись о влажные каменные стены.       — Как давно вы здесь? — мужчина обратился к Ориэлю, вновь припадая к стене.       Ответа не последовало.       — Ориэль*? — с надеждой позвал Бостон. Тонкий неслышимый для людей скрип двери на секунду повис в воздухе. Вампир рванул к решетке, намереваясь узнать, кто заточил его в тюрьму.       — Тут часто скрипят двери, просто гуляет ветер, — ледяной голос Ориэля глухо прозвучал из соседней камеры.       — Почему ты не отвечал? — Бостон прислонился к стене, соединявшей их темницы.       — Я здесь уже очень давно, — голос ни на секунду не дрогнул, — поэтому и не отвечал.       Американец откинул голову назад, спутанные волосы открыли лицо, которым прежде кто-то восхищался. Глаза горели голодом в темноте, а губы потрескались, словно мужчина был измучен жаждой. Каждый знал, что ее было не так просто утолить.       — Ты вампир? — Бостон обратился к Ориэлю.       — Скорее да, чем нет.       Американец сухо рассмеялся.       — За что нас сюда посадили?       — Вампиров всегда ловят лишь за одно…       — Убийство, — выдохнул Бостон одновременно с собеседником.       После этого повисла тишина, разрезаемая тихой капелью и писком крысы в далеком углу. Бостон считал, скольких он погубил.       — Неужели нас просто продержат здесь, пока мы не умрем? — со странным чувством тревоги спросил мужчина.       — Возможно и так, но иногда нас кормят, а кого-то в это время уводят, — ответ последовал через несколько секунд.       — Тех, кого уводят, более не возвращают? — казалось, что смысла в этом вопросе и вовсе не было.       — Ты и сам знаешь ответ. И, конечно, их не выпускают на волю, — Ориэль говорил очень мягко с легким французским акцентом.       Бостон замолчал. Он много думал о том, чего его ожидало в вечности. После побега из Монтойя он в самом деле надеялся, что в Париже найдет что-то, помимо голода — свободу, например. В этом городе все было не так: узкие улицы, мигающие фонари, сумасшедшие и жестокие пьяницы, отчаявшиеся женщины… Все это укрывалось какой-то сверхъестественной дымкой, что людям казалась обычным туманом. Это не был Бостон, где все еще царили отголоски педантичной Британии и чувство чего-то нового, что принес бы ветер перемен. Не был Париж и ярким, живым, неутомимым Мадридом, громкая музыка которого долетала когда-то до поместья Монтойя. Если жизнь в Бостоне напоминала мерные удары в барабан, сменявшиеся на яркую дробь, когда народ, будто бурное море, колыхался в порывах революции, а Мадрид был бодрой гитарной мелодией, то Париж был завывающим и душераздирающим произведением, исполненным на расстроенной и старой скрипке. Наверное, этот город был своеобразным последним притоном для всех, кто решался остаться здесь. Он затягивал в свою пучину и буквально съедал душу, оставляя гниль…       — Свобода, равенство, братство!.. — отдаленное эхо воспоминаний прозвучало в голове.       Бостон запустил руку в волосы, стараясь их распутать. Смысла не было. Он стольких убил, счет уже шел на сотни. Американец давно оставил позади свою человеческую жизнь, а после Мадрида, кажется, забыл все, что было ему дорого когда-то. Он забыл, как она выглядела, помнил имя, но оно словно перестало что-то значить. Бостон еще помнил Окзалис, хотя прежней связи с ней не чувствовал. Даже ненависть и страх к Габриэлю были сожраны этим городом.       — Знаешь, я не буду против, если меня убьют, — сказал он громко, позволяя словам утонуть в тишине темницы.

***

      Отсветы свечей беспорядочно плясали на стенах коридора, расстилавшегося за кованой решеткой, украшенной ржавым узором. Бостон лениво обводил взглядом трещины в каменной кладке. Он поднял руку, прикрывая глаза от света. Вены ярко выделялись на бледной коже, обтянувшей кости. Если слова Ориэля были верны, то он провел тут уже пять дней. Сколько еще он протянет без еды? Он точно перестал страшиться смерти, она даже привлекала его. Куда он попадет? Глупо. Ему одна дорога.       Душераздирающий крик разрезал нагнетающую тишину. Откуда-то сверху приближались люди, тащившие нового пленника, истошно молившего о пощаде. Эхо шагов ознаменовало скорую встречу американца с теми людьми, что заточили его сюда. Несколько раз пленников до этого уже уводили, но новые не появлялись. Наверное, недостаточно темниц было для новых гостей.       — Ориэль, они идут, — с ноткой любопытства прошептал Бостон, но ответа не последовало.       Американец привык, что Ориэль часто спал. Может, однажды он умрет во сне, даже не почувствовав боли. Он часто любил горько шутить, что все чаще участвует в Macabre (Пляска Смерти)**.       Тяжелая дверь в конце коридора противно заскрипела, впуская свежий воздух в подземелье. Бостон в нетерпении поднялся с пола, сегодня что-то было не так. Он почувствовал, как мурашки побежали по спине. Обычно двое сопровождали обездвиженного пленника. Сейчас с ними шел еще кто-то. Походка незнакомца была легкой, он будто летел по каменном полу. Огни свечей на секунду мигнули, перед глазами будто что-то промелькнуло… Кто-то.       — Ориэль, здесь другой вампир, — Бостон сказал это скорее потому, что должен был, ответа он не ждал.       Казалось, что не было никакого смысла вампиру прятать таких, как он, в темнице. Однако, возможно, они украли его добычу.       — Libérez-le. Il ira avec moi (Освободите его. Он пойдет со мной), — откуда-то слева прозвучал безэмоциональный голос.       Бостон будто почувствовал, что говорили про него. Два рослых мужчины, державшие под руки побитого худого паренька, подошли к кованой решетке. С этими стражниками было что-то неправильно: запах, который исходил от них, не был ни человеческим, ни вампирским. Сердца их бились.       — Выходи, тебе нашли замену, — один из них обратился к американцу без местного акцента.       У говорившего на лице были сплошные раны, будто когда-то его разодрал дикий зверь. Второй громила молчал, послушно отодвинув решетку в сторону. Бостон дернулся вперед, думая, что сможет сбежать. Однако тяжелая рука израненного мгновенно обрушила его на землю — ребра громко хрустнули. Казалось, что осколки костей буквально впились в органы.       — Stop, — из-за левой перегородки появился юноша, от красоты которого замирало сердце.       Он казался прекрасной розой, распустившейся среди репейника, растущего вдоль замызганной грязью и отходами дороги. Длинные светлые волосы мягкими волнами спускались по плечам; на худом лице, выточенном скулами и выразительным носом, ярко выделялись светлые ледяные глаза, не выражавшие никаких эмоций. Незнакомец смотрел сквозь Бостона, не замечая его вовсе.       Тюремщик отступил от американца и помог своему товарищу занести новую жертву в темницу.       — Вставай, — спокойно отдал команду юноша, медленно направляясь к выходу из коридора.       Бостон тяжело выдыхая поднялся на ноги, цепляясь рукой за скользкие стены.       — Советую поторопиться, скоро встанет солнце, — французский акцент был практически незаметен.       Мужчина склонился, выплевывая густую нездоровую кровь, скопившуюся в горле, но затем заставил себя выпрямиться и отправиться вслед за прекрасным видением. Лишь на секунду Бостон позволил себе оторвать взгляд от юноши: он хотел узнать, умер ли Ориэль. Он с тревогой посмотрел направо, стоило ему лишь преодолеть каменную перегородку между темницами.       Там не было решетки. Даже железной двери, способной сдержать вампира. Лишь тонкая деревянная дверь с проржавевшими петлями, приветственно открывавшая взору убранство обычной комнаты смотрителя.       Тошнота комком застряла в сердце.       — Увидел Пляску Смерти? — юноша бесшумно подкрался к Бостону, смотря на него сверху вниз.       Американцу хватило лишь этой подсказки.       Крутые ступеньки из коридора с оставленной позади темницей вели в обычную французскую тюрьму, где сейчас в основном сидели оборванные бедняки и мечтатели. Они невнятно молились в своих камерах, но каждый замолкал, стоило высокой фигуре статного юноши появиться у них в поле зрения.       — L'ange, sauve-moi (Ангел, спаси меня)! — один из заключенных вытянул полусгнившую руку навстречу незнакомцу, но тот безмолвно прошел мимо, не одарив ходячего мертвеца даже сострадательным взглядом.       Около ворот стояло два невзрачных стража, которым юноша дал мешок, неприлично звеневший деньгами. Те, приняв плату, кивнули, выпуская Ангела с Бостоном на волю.       На узкой парижской улице клубился молочный туман, отливавший фиолетовым: он был готов исчезнуть с первыми лучами солнца. Где-то неподалеку закричал петух. Мужчины нырнули в ближайший переулок, а затем повернули на широкую мощеную улицу, ведущую в богатый центр города. В окнах некоторых домов уже копошились люди. Скоро Париж собирался проснуться.       — Полагаю, обращаться к вам «Ориэль» будет неправильно, — Бостон заговорил первый, поравнявшись с юношей, ходившим слишком быстро даже для вампира.       — Oui, — кратко ответил собеседник.       Накинутый на его плечи плащ, окрашенный в глубокий вишневый цвет, относило ветром назад. В нем было что-то королевское.       — Тогда представьтесь, — Бостон собрал все остатки уверенности в кулак.       — Рафаиль Леруаморо, — отчеканил юноша, подходя к крыльцу скупого на украшения, но дорого поместья. — Поторопитесь, вас ждут.       Стоило Бостону сделать первый шаг по лестнице, как чары, скрывавшие за образом серого камня роскошное поместье, рассыпались прахом. Над мужчинами навис четырехэтажный дом, на каждом этаже которого стройным рядом расположились высокие окна, закрытые плотными шторами, не пропускавшими внутрь здания ни одного луча света. Вокруг них пышно цвели каменные цветы, витиевато перемежавшиеся с завитками и строгими орнаментами. На пересечениях карнизов с пилястрами выступали барельефы голов львов, мертво осматривавших всех, кто подходил к дому. Крыльцо тоже изменило свой вид: мраморные перила мощно следовали за широкими отполированными ступенями; по контуру массивной входной двери можно было увидеть орнамент будто знакомых цветов.       — Не задерживайтесь, солнце вам не полезно, — Рафаиль мягко прикоснулся рукой к двери, открывая ее.       — Я… — Бостон потерял дар речи, не решаясь зайти внутрь роскошной прихожей.       — Вас ждут в салоне наверху, я обязан вас проводить. Это произойдет по доброй воле, или же мне надо применять силу? — юноша расстегнул свой плащ, подавая его служанке, внезапно появившейся из коридора.       — Почему я должен вам верить?       — Потому что мы вас еще не убили, — Рафаиль поправил рукава рубашки, украдкой бросив многозначительный взгляд на Бостона.       Намек был ясен.       Американец, незаметно для самого себя затаивший дыхание, зашел в дом. Деревянная дверь за вампиром мягко закрылась, запечатывая чары для глаз простых смертных. Несмотря на приватную полутьму, царившую в поместье, внутри все казалось будто залитым светом. Виной тому были высокие белые стены, покрытые разнообразными барельефами и зеркалами, отражавшими свет канделябров и люстр, отбрасывавших прекрасные блики на лишь слегка изношенный паркет. Служанка подошла к Бостону, желая принять его плащ, но отошла, увидев как Рафаиль махнул рукой.       — Следуйте за мной, Бостон. Мне же продолжать называть вас так? — Рафаиль выглядел родным в этом изысканном доме: его тонкие руки, не знавшие работы, так и стремились сыграть на скрипке или фортепьяно, а светлые волосы напрашивались быть убранными в аккуратный низкий хвост перед очередным пышным балом, где от юноши не отходили бы не менее прекрасные и богатые девушки.       — Так кто же вы? — Бостон осторожно следовал за владельцем дома, цепко осматривая тонкие украшения стен и лестниц.       — Я уже представлялся, но вы, похоже, не об этом хотите узнать, — вампир медленно смерил американца холодным взглядом своих светлых глаз. — Я не имею прав рассказывать вам об этом. Если она посчитает нужным, то сама поведает вам обо всем.       Более Бостон не задавал вопросов: Рафаиль явно не был здесь главным. Крошечный страх того, что ждало его наверху, заставлял американца волноваться. Однако Монтойя не стал бы устраивать такой спектакль, только чтобы вернуть Бостона назад. Ради такой мелочи точно бы не стал.       Последний четвертый этаж оказался менее изысканным, он будто не был закончен. Стены были простыми и даже голыми, если сравнивать с тем великолепием, что было на этажах ниже. Коридор был достаточно широк для двоих, но все равно было ощущение, что тут жила прислуга, а не кто-то обладавший властью над этим грандиозным местом. В воздухе витал еле уловимый сладкий запах свежих цветов. Сквозь ряды окон, закрытых светлыми кремовыми занавесками, пробивалось слабое свечение: солнце уже показалось Парижу. Это поместье не казалось частью этого гнилого города, хотя Бостон и не мог судить: он никогда не заходил в богатые кварталы.       Они с Рафаилем остановились перед белоснежной дверью в конце коридора. В комнате кто-то громко спорил на французском, изредка крики переходили на другой, не менее мелодичный и пылкий язык. Рафаиль, слегка ссутулившись и нахмурив брови, что сделало его старше на вид, занес руку над дверью, собираясь постучать, но передумал и сделал шаг назад в тот самый момент, когда дверь с грохотом открылась.       — La cagna (Сука! (ит.))! — высокий мужчина, облаченный в черный плащ, решительно покинул комнату и исчез со скоростью, свойственной вампиру, даже не взглянув на двух мужчин.       — Mademoiselle, je vous ai apporté l’Américain (Мадмуазель, я привел вам американца), — Рафаиль заглянул в комнату, на его губах блуждала призрачная улыбка.       — Да, спасибо, пусть войдет, — ответ прозвучал на практически безупречном английском, если, конечно, не учитывать британский акцент.       Рафаиль отошел с прохода и слегка кивнул американцу:       — Входите, Бостон.       Тот, стараясь скрыть свое волнение, торопливо зашел в комнату, дверь за ним сразу же беззвучно закрылась, отрезая от остального поместья.

***

      Эта комната в самом деле напоминала салон: чайные столы, окруженные мягкими креслами и милые сервизы, спрятанные под мутноватым стеклом посудных шкафов. Кремовые обои, украшенные тонким рисунком белых цветов, от одного вида которых Бостона замутило, завершались дорогими деревянными панелями. Под ногами вновь был паркет, но уже укрытый дорогим ковром.       Интересно было отнюдь не само убранство комнаты, а девушка, стоявшая около открытого окна, до куда еще не добрались солнечные лучи. Ее силуэт смоляной тенью падал в комнату, превращая ее фигуру в отвратительного монстра. Ее тонкий, будто детский, стан был объят нежными шелками, отливавшими серо-зеленым цветом, молочные округлые плечи были обнажены и опущены; по спине струились серебряные, словно лунный свет, волосы. Эта девушка выглядела беззащитной и слишком юной, чтобы в самом деле быть вампиром, но в комнате не было слышно ничего, кроме тиканья часов, стоявших на комоде из красного дерева.       — Днем они были золотыми, на закате они алели, будто кровь, и лишь ночью сияли, словно лезвие кинжала.       Девушка повернулась лицом к Бостону и приветливо улыбнулась, на щеках появились детские ямочки. Ее лицо было очень женственным и открытым, хотя было видно, что ей ничего не стоило принять аристократичный вид, предрасположенность к которому явно сквозила в ее манерах и умении держать себя. Глаза юной незнакомки были нежно-зелеными, цвета молодой зелени; они ярко выделялись на фоне белых ресниц и светлой кожи, на которой перед смертью замер легкий румянец. Мадмуазель продолжила улыбаться, но выражение лица стало чуточку добрее. Она видела его.       — Простите меня за грубость: я не представилась. Я лишь дала вам время, чтобы сперва изучить меня и понять, что зла я вам не причиню, — в зеленых глазах сияли озорные огоньки. — Меня зовут Камелия Леруаморо.       Девушка протянула руку Бостону, не брезгуя перед его отвратительным видом. Наверное, на улице со стороны они смотрелись бы как две невозможности, сведенные нуждой в развлечении и деньгах: у каждого она была своя.       — Меня зовут Бостон, — американец мягко сжал детскую ладошку девушки, позволяя себе лишь слегка прикоснуться губами к ее костяшкам.       Ей было не больше пятнадцати.       Камелия наклонила голову, присматриваясь к американцу, а затем, заметив, насколько он исхудал, вежливо предложила сесть в кресло, обитое явно слишком дорогой тканью, чтобы приглашать на него замызганного кровью и помоями человека. Однако Бостон принял предложение и упал в кресло, не чувствуя сил в конечностях: до этого его на ногах держало лишь напряжение и предположение приближающейся смерти. Иногда ему казалось, что скоро смерть перестанет его пугать, и он сможет спокойно почитывать книгу, когда в него будут вонзать кинжалы или убивать еще изощреннее.       Камелия улыбнулась. Она явно умела читать мысли, как и Габриэль.       — Вы, наверное, голодны? — Бостон устало поднял взгляд на девушку, слегка прищуриваясь, словно ее лик ослеплял его. — Я задала глупый вопрос. Вы любите чай?       Мужчина кивнул, хотя знал, что от человеческого напитка его замутит и станет только хуже, но он не мог отказать девушке.       Камелия поднялась с кресла и подошла к одному из шкафов, откуда медленно и аккуратно вынула два блюдца с парой изящных фарфоровых чашек. Вся их поверхность была украшена тончайшим рисунком маков, окруженных завитками плюща. Мадмуазель поставила чашки на комод, на котором в тени скрывался пузатый чайник с заваркой. Бостон только сейчас ощутил терпкий и такой знакомый запах чайных листьев, только что залитых кипятком. Камелия одобрительно кивнула; наверное, она вновь подслушивала мысли мужчины. Она осторожно опустила чашки на низкий столик красного дерева, стоящий перед креслами. Белый дым от чая мгновенно растворялся в прохладном воздухе комнаты.       — У вас есть предпочтения в крови? — вопрос Камелии слегка сбил Бостона с толку.       — Простите?       — Женскую или мужскую предпочитаете? — француженка подошла к другому шкафу, дверцы которого были полностью из дерева.       — Женскую.       Камелия слегка улыбнулась. В ее руках оказался серебристо-белый графин, на дне которого покоилась бурая жидкость, один вид которой напомнил Бостону о его жажде. Девушка, присев в кресло, налила кровь в обе чашки, а затем, тщательно помешав напиток чайной ложкой, пододвинула одно из блюдец к Бостону.       — Пейте, пожалуйста. Это утолит голод быстрее, чем обычная кровь, — американец, обхватив чашку обеими руками, словно боясь разбить ее, отпил кровавого чая, необычный вкус которого приятно отдавал одновременно горечью и сладостью. — Не стесняйтесь, если что, я заварю еще, потому что разговор предстоит длинный, а вам нужны силы.       Бостон даже и не думал стесняться: он жадно пил напиток, столь непривычный для него. Камелия лукаво смотрела на мужчину, лишь пригубив свой чай. Ей явно не нужны были дополнительные силы. Француженка ждала, пока ее гость будет готов начать трудный разговор, который ей самой, честно говоря, не хотелось вести сегодня, но она не любила оставлять проблемы нерешенными. Девушке был интересен мужчина, сидевший перед ней: она блуждала по его разуму, время от времени натыкаясь на тупики из воспоминаний, которые размывались жизнью вампира, физической болью которую он испытывал. Чаще всего она ожидала увидеть лицо Монтойя, но оно искажалось чужими образами. Камелии казалось невежливым узнавать все о людях через их мысли и воспоминания, но это был надежный способ избавиться от лжи.       — Расскажите о себе, пожалуйста, — девушка сложила руки на юбке, цвет которой выбирал Рафаиль.       Бостон, отставив пустую чашку, на стенках которой остались красноватые разводы, слегка напряг спину, собираясь с мыслями.       — Вас же не интересует моя человеческая жизнь? — он находил Камелию не менее интересной и таинственной.       — По-настоящему, в один из свободных вечеров я бы с удовольствием послушала о жизни в Америке и революции, которую вы помогли начать, но сегодня, в самом деле, мне интереснее ваша жизнь в Монтойя, — сперва Камелия улыбалась, но на фамилии Габриэля ее голос ожесточился, а выражение лица стало отстраненнее. — Кто вас обратил?       Она уже знала ответ на этот вопрос, но решила послушать историю мужчины.       — Вальтер ван Рихтер. Он был врачом, который… Нет, его послал Габриэль, чтобы завербовать вампиров и привести в клан необычных экземпляров, — Бостон уже и сам забыл, как все было на самом деле.       — Завербовать вампиров в Америке? — Камелия не удержалась и рассмеялась, но, заметив неуловимое осуждение в глазах мужчины, извинилась за свою грубость. — Продолжайте, пожалуйста. Кем вы были в Монтойя?       Этот вопрос заставил Бостона сомневаться: следовало ли доверять француженке, которую он видел впервые в жизни? Она могла ничем не отличаться от Габриэля и лишь делать вид, что в самом деле не намеревалась убить Бостона после того, как получила бы всю информацию. Он решил не отвечать на ее вопрос сейчас.       — Мы приехали в Мадрид с опозданием, и Габриэль убил Вальтера, — непонятная грусть из-за потери создателя охватила Бостона, но слезы не шли.       Он молчал, как и Камелия. Мужчина не поднимал глаз на нее, борясь с воспоминанием о вкусе сердца Вальтера. О том, какую боль он испытал. Лишь через несколько долгих минут, справившись с собой, он посмотрел на девушку, по щеке которой текла одинокая слеза. Ранее он не видел вампиров, которые плакали так. Слезы делали Камелию моложе, живее.       — Так он убил Вальтера? — девушка смотрела сквозь Бостона, а затем поднялась с кресла и подошла к окну, около которого недавно стояла.       Ее тонкие руки с прозрачной кожей, слегка дрогнувшие, когда она отодвигала занавеску, потянулись к вазе, в которой стояло ровно пять цветков, три из которых были молочно-белыми, а два - алыми. Бостон резко встал, заставив тяжелое кресло качнуться. Это были те самые цветы, что являлись ему в кошмарах, чьи стебли много раз жгли его раны, чей вид заставлял его бежать. Любимые цветы Габриэля. Камелия не заметила ужаса, объявшего Бостона. Она ничего не видела вокруг себя, даже солнечных лучей, золотивших ее волосы, опалявших ее кожу. На ней не было ран от солнца. У нее были другие раны. Француженка трепетно вынула один из белых цветков и, поднеся бутон к лицу, глубоко вдохнула запах, которого у этих цветов не было. На ее лице была маскарадная маска безразличия и спокойствия, но глаза выдавали всю правду. Девушка решительно смяла вынутый цветок, позволяя белым лепесткам упасть на ковер, запутаться в ее волосах, оставить свой след у нее на руках.       Камелия моргнула, взглянув наконец на Бостона.       — Не стоит бояться, — она вернула вазу на подоконник и закрыла занавеску.       — Эти цветы… — почему-то мужчина потерял голос.       — Камелии, — поправила его француженка. — Любимые цветы Габриэля.       Название цветов камнем рухнуло в тишине комнаты. Камелии. Перед Бостоном стояла живая Камелия. Казалось, что в голове все перемешалось, он улыбнулся каким-то безумным мыслям, продолжая в ужасе смотреть на девушку, что была живым воплощением ненавистных ему цветов.       — Я не стану говорить вам всей правды, потому что нужды в ней нет. Вы, Бостон, похоже, уже знакомы с отравляющей красотой этих растений не понаслышке, — француженка села в кресло, продолжая гипнотизировать собеседника пронзительным взглядом. — Думаю, вы достаточно умны, чтобы связать все факты воедино и оставить неприятную мне тему позади. Так мы достигнем больших успехов в коммуникации.       Английский говор Камелии звучал механически, стоило ей только принять свой холодный и отрешенный облик.       Бостон все еще не мог верить ей. Не мог верить той, из-за кого он страдал долгие годы. Не мог верить ее ужасающей красоте, столь же ядовитой, сколь были эти цветы. У них не было запаха, а была ли душа у Камелии Леруаморо?       — Я давно живу на свете, Бостон. Дольше вашего уж точно. И я прекрасно знаю, что у вас нет причин мне верить. Я не настаиваю, — Камелия вновь отпила своего чая. — Должна признать, что единственная причина, почему вы все еще живы в том, что мой союзник, ассасин***, если позволите, допустил роковую оплошность, вылавливая крысу в Париже. Он поймал вас, упустив нужного человека. Рафаиль благородно взялся узнать что-нибудь о вашей персоне и передал мне, что в вашей голове спрятана интересная информация о клане Монтойя. В противном случае, думаю, вы были бы убиты еще моим союзником. Вы были спасены лишь благодаря Рафаилю.       — Ваши слова не делают вам чести, — Бостон, вновь сидевший в кресле, понял, что такая откровенность была все же лучше того, что делал с ним Габриэль.       — Мне не нужна честь, — Камелия улыбнулась, сверкнув клыками. — Мне нужно знать о том, как вы спаслись из клана Монтойя. Кто помог вам, Бостон?       Он не знал ответа на этот вопрос, но она, похоже, не могла найти этой правды в его голове. Мужчина понимал, что ходил по краю. Снова. Теперь ему нужно было лишь повернуть ситуацию в свою пользу.       — Прежде чем я отвечу, я бы хотел узнать кое-что. Мне сказали, что в Париже я найду свободу. Имели в виду вас? Вы даете свободу?       Стоило лишь Камелии услышать эти слова потрепанного жизнью мужчины, как она вспомнила, что давно, когда впервые была в Лондоне, сказала одному человеку, что именно свободой будет руководствоваться всю свою оставшуюся жизнь. Она отодвинула это обещание прочь, когда поняла, что ее сил недостаточно. Однако это было именно то, о чем она мечтала, о чем мечтал Рафаиль и этот отвратительный итальянец, выводивший ее из себя. Далеко в саду, который она так любила, раздался веселый смех. Она вернулась в одну из самых противных ей комнат в этом доме, где все чаще ей приходилось вести неприятные разговоры с родными людьми и незнакомцами, такими как Бостон.       — Однажды я спасла прекрасного юношу от неминуемой смерти и вечного позора, обратив его в вампира. Более ни с кем я так не поступала, потому что никогда не была готова привязать человека к себе таким отвратительным способом. У него нет свободы, потому что он пленник наших нерушимых уз, — Камелия внимательно посмотрела в практически черные глаза мужчины, в голове которого через несколько лет жизни, которую он вел, поселилось бы непроглядное безумие, приведшее бы его к смерти или чему-то похуже. — Простите меня, я не желала давить на вас. Не отвечайте на вопрос, который я задала ранее. Если пожелаете, можете стать частью клана Леруаморо, здесь мы ценим свободу.       Бостон знал, что его слова задели Камелию за живое. Хотя он и не думал, что они действительно настолько сильно изменят мнение француженки.       — Вы можете оставаться в поместье столько, сколько считаете нужным, пока сможете приносить пользу. Вам, наверное, будет удобнее работать в саду, — девушка не скрывала, что заглянула в голову к американцу. — Рафаиль покажет вам вашу комнату.       Камелия поднялась и подошла к окну, явно желая открыть занавеску и впустить губительный солнечный свет в комнату. Бостон понял, что разговор на сегодня был закончен, но все равно остановился около двери, даже не осмелившись прикоснуться к позолоченной ручке.       — Я не знаю, кто помог мне. Однако точно уверен, что никогда более не захочу возвращаться туда. Потому что камелии в самом деле причинили мне много невыносимой боли, — его слова звучали устало, даже как-то по-старчески. — Я благодарен вам за великодушное предложение, но не уверен, что готов остаться в вашем клане. Здесь не мое место.       Камелия не ответила, хотя кивнула словам мужчины. В его словах была истина: не было смысла держать кого-то против воли.       — Я воспользуюсь вашим великодушием лишь на то время, пока не восстановлю силы, а затем покину Париж.       — На то ваша воля.       Девушка слышала, как дверь закрылась за Бостоном. Она не верила, что в самом деле угрожала ему смертью. Они никогда не убивали невиновных, а тех, кто носил грех на сердце, убивал итальянец. Француженка отодвинула занавеску, выглядывая в сад. Солнце не вредило ей уже очень давно. Она увидела мужской силуэт под одним из деревьев и, стоило ему поднять голову, Камелия исчезла из комнаты. Лишь занавеска вздрогнула из-за ухода главы клана Леруаморо.

***

      За дверью в самом деле стоял Рафаиль, будто бы и не покидавший коридора в западном крыле. Его выдавала лишь другая рубашка: она была голубой, а манжеты не были запачканы в грязи и, возможно, крови. Юноша бесстрастно поднял голову, когда Бостон вышел из салона Камелии. Рафаиль не знал, как именно разворачивался их разговор, но в голове он услышал голос девушки:       «Он теперь часть клана, прими его как родного».       Американец выглядел усталым, что было правдой. Иногда Рафаиль, просто чтобы почувствовать себя чище, переставал питаться на неделю. К воскресенью он всегда был столь же измотан, сколь и мужчина, стоящий перед ним.       — Пойдемте, покажу вашу комнату, — Рафаиль уже знал, где будут покои Бостона: Камелия дала явное указание.       Он хотел спросить у нее, получила ли она нужную информацию, но мадмуазель уже исчезла из его головы. Наверное, она вновь вернулась к написанию дневников.       Бостон не мог поверить, что его отпускали. Он не верил, что вообще выжил. Все это казалось чем-то невероятным. Американец не хотел признаваться, что соврал Камелии: он вообще не знал, где было его место; дело было отнюдь не в клане Леруаморо.       — Вы тоже умеете читать мысли? — Бостон следовал за Рафаилем, вальяжно обходившим переплетение коридоров на втором этаже, куда они спустились по черной лестнице для слуг.       — Только частично: такие умения передаются у вампиров из поколение в поколение, но со временем они истощаются. На мне, похоже, талант практически иссяк, — не было смысла лгать тому, кто стал частью клана.       Бостон уже знал, кто обратил Камелию Леруаморо. Все факты, все слова, все взгляды и действия вели к этому выводу. Так почему она оказалась здесь. Как она спаслась?       — Вот ваши покои, — Рафаиль приветственно открыл неплохую комнату, куда, будь жильцы здешнего дома людьми, проникало бы самое большое количество солнечных лучей. — Если захотите поесть, то просто спускайтесь в столовую, там всегда есть слуги.       — Спасибо, но не думаю, что я задержусь здесь надолго, — Бостон бесстрастно прошел в комнату, не скрывая своего восхищения: его прежний дом по сравнению с этим помещением казался покосившимся сараем.       Рафаиль лишь слегка поднял бровь, но это никак не изменило его неприступный аристократический вид.       — Тогда вам смогут подать экипаж, когда попросите. Если отправитесь отсюда в порт пешком, это повлияет на репутацию нашего дома.       — Подумают, что вы приглашаете бедняков для плотских утех буржуазии?       — Отнюдь, — Рафаиль позволил себе улыбнуться. — Подумают, что мы задумали новую революцию. У вас же есть в этом опыт?       Бостон ухмыльнулся, когда юноша уже ушел из комнаты, плотно затворив дверь. Все заволокло привычной тьмой.

***

      Закат. Именно эта мысль разбудила Бостона, которому показалось, что он был в поместье.       1808 год. Ему было шестьдесят шесть. Ей было шестьдесят.       Мужчина зачем-то потер глаза, голод вновь охватил его, но он не торопился вставать. Все поместье казалось муравейником, медленно оживавшим с приходом ночи. Сколько таких как он жило здесь? Камелия, Рафаиль, тот мужчина, выскочивший из салона девушки… Большего он пока не знал. Как и не знал, с кем и с чем ему предстояло столкнуться. Он боялся даже думать в стенах этого дома: они читали его мысли.       — Monsieur, ужин, — неловкий стук в дверь заставил Бостона очнуться от своих мыслей.       Он хотел было открыть дверь и сказать, что не был голоден, но коридор был пуст. Шторы в коридоре были открыты, открывая жильцам вид на прекрасный сад, дорожки в котором были подсвечены фонарями. Бостон с жадностью вцепился взглядом в непривычный ему пейзаж. За медленно увядающей осенней природой даже не было заметно другого Парижа. На душе стало необычно спокойно. Так не бывало уже давно.       Бостон подошел к лестнице в конце коридора и уже думал идти вниз: он не мог игнорировать голод.       — Нет, прошу сюда, — еле слышимый голос позвал его откуда-то сверху.       Американец не мог понять, кто говорил с ним, но все же последовал указаниям.       — Первая же дверь справа, что вы встретите, будет местом, куда вам надо идти, — теперь Бостон понял, что голос был мужским, просто очень тонким, даже детским.       — Спасибо, — рассеянно ответил мужчина, идя по коридору.       Третий этаж поражал своей теплотой: все было отделано деревом или под дерево, а под ногами была длинная ковровая дорожка, уходившая в самую глубь дома. Первая дверь, которую мужчина увидел, была очень высокой, ее украшала искусная резьба, а наверху была табличка: «Библиотека». Даже сквозь толщу стен слышался смех. Бостон, все еще не слишком уверенный, что его решение было верным, толкнул одну из створок, позволяя свечам ослепить его на секунду.       — Он пришел! Марк, с тебя сто франков! — Камелия выглядела по-другому, сидя на обычном стуле.       Ее волосы были убраны в высокую прическу, из которой выбилось много мелких прядей. Они в самом деле казались золотыми в таком свете. Платье на ней было нежно-розовым с рукавами, открывавшими локти. Мужчина, к которому она обращалась, по сравнению с ней казался живым вороном. На его плечах по-родному висел длинный черный плащ, а на голове расположилась широкополая потрепанная шляпа. Бостон узнал в нем посетителя салона француженки.       — Головной убор надо снимать, если ты сидишь перед женщиной, за столом, да еще и когда перед тобой гость! — Камелия радостно улыбалась, когда молниеносно скинула шляпу с головы незнакомца.       — Не вижу здесь женщины, — голос был терпким, скрывающим какую-то тьму внутри.       Камелия пропустила колкость мимо ушей, напялив шляпу на себя. Она явно была ей велика. Француженка казалась еще более юной, чем выглядела обычно. Почему-то Бостон не мог пошевелиться. Он даже не почувствовал, как Рафаиль, облаченный в свою фирменную накидку, появился за его спиной. Чувство неопределенности затопило сердце американца.       — Не стоит бояться, мы просто выпиваем, — Рафаиль, не брезгуя, положил руку на плечо Бостона; наверное, его рубашка вновь была испачкана.       — Простите за грубость, Бостон, — француженка подскочила и, шикнув на незнакомца, продолжила. — Это Марк, он…       — Здешний потрошитель, — на лице у Марка было то, что уничтожало его красоту, которой он определенно обладал: левый глаз мужчины был закрыт черной повязкой, которой обычно могли похвастаться участники войны, моряки, бедняки или убийцы.       Марк улыбнулся, обнажая зубы. Клыков у него не было, но ничего доброго его ухмылка не предвещала. Он сощурил правый глаз, изучая Бостона.       — Хватит пугать нового члена клана, Марк, — Рафаиль подвел американца к столу, усаживая на свободный стул.       — Я не пугаю, скорее изучаю на потенциальную опасность. Кто знает, кто пырнет вас в спину, когда вы будете спать?       — Если выбирать из тебя или Бостона, то я проголосую за тебя, — Камелия явно выпила слишком много вина, бутылка с которым стояла перед ней.       Именно такое вино Габриэль иногда давал Бостону вместо крови.       — И будешь права, — Марк рассмеялся, убирая со лба золотисто-коричневые волосы.       Бостон молча наблюдал за разворачивающейся перепалкой. Камелия и Марк оба выглядели такими живыми, подтрунивая друг над другом.       — Вино будете? — Рафаиль, уже привыкший к подобным сценам взаимной ненависти, бесстрастно потягивал напиток из своего бокала.       — Да, пожалуйста, — Марк с интересом посмотрел на Бостона, стоило тому лишь заговорить.       За всей этой шумихой гость даже и не обратил внимание на комнату, в которой он оказался. Хотя для комнаты это помещение было слишком грандиозным. Скорее, это был зал, по периметру которого стояли бесконечные шкафы с книгами, уходившие под самый потолок. Жители поместья расположились лишь за одним из шести столов, стоявших на одинаковом расстоянии друг от друга. Только этот был пуст, на остальных же были кипы бумаг и разнообразных книг, корешки которых были украшены незнакомыми названиями.       Ей бы тут понравилось.       Эта мысль была какой-то странной. Неправильной. Бостон принял из рук Рафаиля бокал с вином и отпил кисловатый напиток.       — Вкусно? В этот раз выбирал Марк, — Камелия говорила спокойно; шляпа Марка лежала на столе рядом с девушкой. — Видно, что у него талант не только к убийству.       Рафаиль рассмеялся: в этот раз он был согласен с француженкой, хотя обычно Марк выбирал слишком горькие вина, которые было невозможно пить. У него был специфический вкус.       Бостон же, боявшийся признать, что в винах разбирался плохо, лишь кивнул в ответ на слова Камелии. Хотя она бы все равно не заметила его реакции: девушка часто уходила с головой в раздумья, время от времени возвращаясь в реальность, но лишь ненадолго.       — Значит, Бостон? — Марк откинулся на спинку стула; перед ним стояла другая бутылка вина, отличная от того, что пили остальные. — Бостон и все?       Американец сглотнул ком, подступивший к горлу. Почему-то никто не интересовался его настоящим именем прежде. Стоило Вальтеру предложить ему взять новое, как Бостон забыл прежнее имя. Возможно, оно все еще было где-то у него в памяти, но он не хотел возвращать его.       — Значит, Марк? Просто Марк? — Бостон не желал открываться подозрительному незнакомцу.       Мужчина улыбнулся едкому ответу американца.       — Марк Люсент, — Марк протянул руку для рукопожатия через стол; его голубой глаз хитро блеснул под огнем свечей. — Приятно познакомиться, Бостон.       Рукопожатие вышло крепким, человек бы, наверное, поморщился от боли, если бы ему пришлось участвовать в нем. Бостон же ничего не почувствовал. Он явно не нравился Марку. Это было еще одной причиной покинуть это место.       — Успокойся, относись к гостю с уважением, — Рафаиль смерил самопровозглашенного потрошителя уничижительным взглядом.       Марк фыркнул в ответ, отпивая свое вино прямо из горла пузатой бутылки.       — Снова пьешь свое любимое Chianti Classico****? — Камелия вернулась к разговору, обводя пальцем кромку своего бокала.       Почему-то она очень сильно хотела заставить Бостона поверить, что здесь он мог остаться, стать частью их…       — Семьи, — невзначай бросил Рафаиль, улыбаясь девушке.       — Да, я снова его пью, а вы снова заставляете окружающих думать, что вы больные? — Марк нервно бил пальцами по столу. — Меня-то, если найдут, казнят, а вас засунут в больницу для душевно больных.       — Если ты не пострижешь свои патлы, то тебя возьмут с нами, приняв за гермафродита*****, — Камелия властно взяла прядь волос Марка, явно испачканную в крови.       — Скорее уж Рафаиля примут за гермафродита, — фыркнул Марк.       — Зато у нас всегда есть шанс открыть свое шоу уродов, — Рафаиль подлил себе еще вина, проигнорировав колкость.        Бостон не понимал, что за представление разворачивалось перед ним. С Вальтером он обычно либо молчал, либо следовал приказам, изредка вставляя свое жалкое слово; с Габриэлем ему вообще редко приходилось говорить; с Окзалис все беседы сводились к какой-то мертвенной грусти. Почему же перед ним как минимум два вампира и Марк вели себя так по-людски.       Камелия посмотрела на Бостона, услышав его мысли. Она видела его сны весь день, пока пыталась сосредоточиться на дневнике, но мысли американца слишком сильно занимали ее сознание. Ему снилось лишь два кошмара. Один, который будто сразу исчезал из головы, показывал красивую девушку с волосами цвета пшеницы; на ее очаровательном лице застыл ужас. Второй же разворачивался в темницах Габриэля. Всюду там были камелии. Даже ее пугали такие видения, хотя у нее они были хуже. Камелия действительно хотела, чтобы он остался.       «Чувствуешь жалость к нему?»       Рафаиль всегда узнавал те эмоции, которые самой девушке не были ясны.       — Итак, Бостон, насколько планируешь задержаться в этом дворце? — Марк фамильярно взял инициативу в свои руки, почувствовав, что Камелия и Рафаиль вновь были поглощены своей немой беседой.       На этот раз американец не был уверен, что он был готов уйти через пару дней, но он все же соврал:       — Где-то через неделю, у меня есть дела.       — Какие же? — Марк с притворным любопытством положил голову на руку.       Он не сильно хотел, чтобы Бостон оставался в поместье надолго. Им втроем и без новичка, о котором бы пришлось заботиться, было чем заняться.       — А где другие вампиры? — революционер проигнорировал вопрос Марка, тот лишь продолжил скалиться.       — Вы же сами спрашивали о свободе. Здесь нет никого, кроме нас, — Камелия пододвинула к Марку его бутылку, словно утешая. — Днем здесь есть слуги люди, а ночью их заменяют брауни. Это такие…       — Он британец, сам знает, кто это, — Марк не прикоснулся к своему напитку.       — Американец, — поправил Рафаиль, слегка наклоняюсь к Бостону. — Это такие домовые, они работают только ночью. Один из них, думается, проводил вас сюда.       — О чем вы? — мужчина не скрывал своего непонимания, хотя действительно не видел слуги, указывавшего ему прежде путь.       Все три собеседника замерли в непонимании. Даже Марк, привычный к невежеству всех вокруг, не смог отреагировать с должным презрением.       — Вальтер не рассказывал вам об устройстве мира нежити? — Камелия отставила свой бокал прочь; ее зеленые глаза прояснились.       — И мира в целом? Вы не слышали о Совете и стражах? Благом дворе?       — Об охотниках на вампиров хоть знаешь? — с издевкой спросил потрошитель.       — Марк! — Камелия пристыдила его. — То есть вы совершенно ничего не знаете?       Бостон не понимал, почему он должен был иметь хоть какое-то представление о мире, частью которого он стал, если практически все время он провел в заключении у Габриэля.       Камелия и Рафаиль одновременно переглянулись, услышав эту мысль. Им обоим было жаль американца, в самом деле не имевшего места в мире.       — Что ж, все началось с Абсолютных или Высших Богов, как их принято называть сейчас, — Камелия выпрямилась, начиная рассказ. — Скажем так, они не были очень дружными…       — Они дрались из-за одной бабы, в итоге один из Богов был убит, — Марк знал историю мира достовернее, чем кто-либо в этой комнате.       — Богини, — Рафаиль поправил невоспитанного друга. — Она носила ребенка одного из Богов, и это дитя потом создало подобие Богов, которые дали начало жизни в нашем мире.       — Люцифер и Михаил, — Камелия умело подхватила рассказ; она не любила эту историю, потому что тот, кто поведал ей ее впервые, теперь стал ее самым главным сожалением и объектом ненависти. — Слышал о дьяволе, наверное.       Бостон был не из тех колонистов, кто верил в Бога, но она все же носила крест, когда выходила в город или в свою лавку…       — Проще говоря, у них все закрутилось, как и у Высших Богов. Снова баба, снова разруха, но они хотя бы были немного умнее и не перебили друг друга. Зато эту бабу по глупости возвели в абсолют. Cazzoni! (Глупцы! (ит.)) — Марк выудил из кармана плаща грубую самокрутку.       — Не смей курить здесь, все провоняет твоим табаком, — француженка презрительно глянула на мужчину, тактично проигнорировав его грубые слова.       — Та, как сказал Марк, — грубиян довольно подмигнул единственным глазом, — «баба» вместе с Люцифером и Михаилом создали Совет, призванный управлять нежитью. Они создали стражей, которые…       — Умеют управлять стихиями. Они защищают людей от нас, — Камелия понимала, что стражи были нужны миру, но все же не могла не ненавидеть этих самодовольных ублюдков.       — Maiali (Свиньи (ит.)), — Марк, зажав самокрутку зубами, поднес к кончику ладони, он хотел, чтобы жалкий американец видел это: пламя, как обычно безумно рвавшееся наружу, парило в миллиметрах от кожи, облизывало пальцы.       Марк поджег самокрутку и глубоко вдохнул сладковатый табак, тщательно смешанный с индийской марихуаной. Сегодня он мог позволить себе затуманить разум. Мужчина не без удовольствия заметил, что Бостон был испуган огнем, еще секунду назад парившим в воздухе. Марк надеялся, что он сложил это событие с тем, что узнал, и поскорее уберется из поместья Леруаморо.       — Марк Люсент! Что я сказала тебе по поводу курения в моей библиотеке? — Камелия попыталась выхватить самокрутку, но итальянец никогда не позволил бы никому прикоснуться к нему, если он того сам не хотел.       Потрошитель перехватил запястье француженки и, поднявшись во весь рост, потянул девушку за собой. Он бы хотел высказать ей все, что он думал о принятии Бостона в клан, о решении подождать с их планом и том, что их клятва друг другу изживала себя.       — Если ты сейчас же не отпустишь меня, то я лично выколю тебе твой глаз, — обычно зеленые глаза Камелии покраснели, а лицо ангела превратилось в угрожающую маску.       Марк помнил об одном таланте Камелии, который удивил его при их первой встрече, вот и сейчас, он был уверен, француженка в самом деле не угрожала ему на пустом месте. Она была главой клана. Она помогла ему спасти самое ценное.       — Я пошутил, — самокрутка потухла, когда он сжал кулак. — Пожалуй, я пойду.       Марк отпустил девушку, все еще выглядевшую так, будто выколоть глаз своему союзнику было хорошей идеей.       — Хорошего вечера, Рафаиль, — итальянец ценил, что аристократичный вампир редко вмешивался в частые ссоры между госпожой и ее псом.       — И тебе, Марк, — белокурый юноша спрятал улыбку, наклонив голову вниз.       Стоило двери за итальянцем закрыться, как Камелия устало упала на стул. Не так она хотела показать Бостону жизнь в поместье.       — Предлагаю в следующий раз сдать его Совету, — Рафаиль поднял бокал в воздух, словно то был тост.       Никто не поддержал юношу, потому он выпил вино сам, понимая, что Камелия не могла отпустить грубого итальянца.       Бостон, до этого молчавший, внезапно рассмеялся. Не то чтобы ему было весело из-за драки между Камелией и Марком, просто почему-то это было единственной эмоцией, которую он мог показать другим. Он не допил свое вино: голод исчез, когда американец понял, насколько сильно этот мир отличался от всего, что он встречал прежде. Это была реальность вампиров, нежити, но в ней было что-то живое, человеческое. Именно эта мысль заставила Бостона смеяться.       — Я, наверное, несколько задержусь здесь.       Камелия улыбнулась словам американца и переглянулась с Рафаилем, глаза которого потеплели из-за улыбки, которую вампир спрятал за бокалом.

***

      Пока Марк не появлялся в поместье, Бостон проводил часть времени за работой в саду, где время от времени встречал растения, названия которых он откуда-то знал. Рафаиль, иногда присоединявшийся к американцу, рассказывал тому о Благом дворе, оборотнях, магах и колдунах, которых обычно редко где, кроме Великобритании, можно было встретить. Американец не сразу верил словам юноши, но когда в один из вечеров на чай к Камелии зашла особа с серебряными волосами и нечеловечески прекрасной внешностью, то Бостону пришлось принять правду как данность.       — Марк, выходит, страж? — мужчина устроился у подножия дерева, на одной из веток которого лежал Рафаиль, как обычно потягивавший вино.       Небо в ту ночь было необычайно ясным и усеянным плеядами звезд. Близилась зима.       — Не знаю, — впервые француз не мог дать ответа на вопрос Бостона. — Марк наемник, обитающий в основном в Лондоне, хотя сам он когда-то давно пришел из Италии. Камелия познакомилась с ним лет двадцать назад, а присоединился он к нам только семь лет назад, — Рафаиль пригубил свой бокал. — У него непревзойденный талант к убийству, но свои силы он обычно скрывает. Камелия и я защищаем его от Совета: они хотят его смерти.       Бостон поправил рукава белой рубашки, слишком шикарной для него, но именно на такой одежде настоял Рафаиль.       — Почему вы его не отдадите?       — А почему мы не отдадим тебя Габриэлю, если он придет сюда? — француз грациозно спрыгнул с дерева.       Его светлые волосы были убраны в низкий хвост, открывая худощавое лицо; в серо-голубых глазах явно сквозил ответ: они не предавали тех, кто становился частью клана. Юноша направился к поместью, оставив собеседника под деревом одного.       Более никогда Бостон не задавал Рафаилю подобных вопросов.

***

январь 1809, Париж

      Январь выдался необычайно прохладным. Об этом говорили все торговцы, старавшиеся срубить как можно больше франков даже на самых бедных покупателях. Об этом же судачила и буржуазия, собиравшаяся в домах друг друга, только чтобы обсудить свежие сплетни.       Жизнь Бостона в клане стала ему привычной и, по сравнению с существованием в Монтойя, очень насыщенной и простой. Американцу редко удавалось поболтать с Камелией, но иногда она устраивала либо чаепитие, либо очередную пьянку в библиотеке, где настаивала, чтобы Бостон рассказывал им с Рафаилем об Америке, революции и Бостонском чаепитии. Ему нравились такие вечера.       Марка с ними никогда не было: он появлялся в поместье пару раз в месяц, успевал поссориться с Камелией, затем извиниться и вновь исчезнуть. С Бостоном они вообще редко пересекались — им обоим не хотелось встречаться. Рафаиль часто говорил, что они вели себя как поссорившиеся любовники; Камелия всегда смеялась над этой шуткой.       Именно мадмуазель настояла, чтобы Бостон изучал французский.       — Как ты собираешься выжить в этом городе, если твои знания ограничиваются словами шлюха, табак и извинением? — каждый раз спрашивала девушка, когда мужчина пытался улизнуть от учебы.       — В целом, это все, что требуется ему, — не переставал напоминать Рафаиль, чем раздражал Камелию.       За то время, что он жил в поместье, Бостон смог свободнее говорить на новом языке, поэтому его иногда посылали по поручениям. Купить газету, съездить в порт, встретить гостя, отправить письмо в Лондон…       В середине месяца Камелия сорвалась куда-то из поместья, она даже не обратила внимания, что покидала дом во время рассвета. Бостон уже привык, что ее не ранило солнце, хотя ему и не говорили, почему. Вечером вслед за ней уехал Рафаиль, не предупредив Бостона о своем отъезде. Его оставили одного в огромном доме. Даже вино, ранее так приятно утолявшее жажду, без остальных жильцов отдавало горечью. Американец должен был признать, что сильно привык к семье Леруаморо.       Он читал книгу о несчастной любви, когда услышал, как в глубине поместья хлопнула дверь. Бостон молниеносно исчез из библиотеки, оставив произведение открытым на столе. Шум доносился с одного из балконов, выходивших в сад. Мужчина решительно шагнул на террасу и вгляделся в силуэт, объятый тьмой.       — Это ты, американец? — голос гостя был сиплым и уставшим.       Темноту ночи разрезал огонек самокрутки, когда Марк повернулся лицом к Бостону. Глаза вампира быстро привыкли к темноте и он понял, почему итальянец выглядел еще угрюмее обычного: он был с ног до головы покрыт кровью, причем явно чужой. Черный плащ был перекинут через мраморные перила, на которых были кровавые следы рук.       — Камелия с Рафаилем, похоже, уехали, раз они не встречают меня, — Марк выдохнул сизый дым в холодный воздух Парижа.       Бостон кивнул, не желая отвечать незваному гостю, хотя думать о нем так он не имел никакого права.       — Сейчас пойдет снег, — даже в кромешном мраке было видно, как потрошитель поднял голову к небу, прикрыв глаза.       В следующее мгновение в самом деле пролетела первая снежинка, запутавшаяся в волосах Марка; растаяв, она окрасилась в красный. Сегодня у Марка не было сил поддевать Бостона или убеждать, что ему здесь было не место: он не ожидал, что попадет в такую западню, и надеялся, что Камелия встретит его в своем салоне и они впервые не будут кричать друг на друга. Но ее просто не оказалось дома, именно сегодня. Марк медленно провел рукой по кобуре, висевшей на кожаном ремне. Один из револьверов был в чехле, другой же спрятан сзади за поясом. Он вынул последний и любовно протер ствол, запачканный в крови. Сегодня ему явно не повезло. Марк даже успел забыть об американце, который вроде как все еще скрывался в противоположном угле балкона.       — На твоем месте я бы принял ванну и сменил одежду. Не думаю, что Рафаиль одобрит кровь в стенах поместья, — Бостон развернулся к двери, намереваясь уйти.       — И это говорит мне человек, ходивший в одежде, испачканной дерьмом, прямо перед мадмуазель, — Марк затянулся самокруткой.       Американец пропустил его слова мимо ушей, но все же задержался на террасе.       — На твоем месте, — передразнил Марк, — я бы исчез из этого дома. Ты только мешаешь.       Обычный человек никогда бы не увидел в такой темноте, как наемный убийца направил дуло револьвера на Бостона. Снег превратился в метель. Американец только сейчас заметил, что, падая на его кожу, льдинки не таяли. Он ведь уже был мертв.       Марк не умел читать мысли, но прекрасно понимал, что, убей он Бостона, Камелия не была бы счастлива. Наверное, она в самом деле выколола бы глаз итальянцу.       — Мне жаль тратить на тебя пули, вали отсюда.       Бостону не нужно было повторять дважды. Марк остался в одиночестве, медленно докуривая самокрутку и смывая с себя кровь.

***

май 1816, Париж

      Камелия никогда бы не подумала, что Бостон останется с ними на целых восемь лет. Она все еще помнила, как Марк пришел к ней, сообщив, что поймал подопечного Габриэля. Девушка, поверившая итальянцу, была неприятно шокирована, когда Рафаиль, побывав в голове у Бостона не нашел ничего, кроме пыток, через которые тому пришлось пройти. Марк, естественно, был отруган, но это никогда не мешало ему вновь совершать ошибки и действовать француженке на нервы. Иногда Камелия сожалела, что они обменялись глупой клятвой.       За восемь лет глава Леруаморо успела тщательно изучить Бостона: у него было много сожалений, которые отравляли его душу. Вампиры, обращенные против их воли, часто не могли найти покой, потому что прошлое крепко вцеплялось в их сердце. Эта же проблема преследовала и Бостона. Камелия уже очень давно отпустила свою прежнюю жизнь, но революционер продолжал возвращаться к ней, хотя и помнил все так размыто.       В дверь постучали, Камелия закрыла дневник и подняла голову: в библиотеку вошел Бостон.       — Ты звала меня? — они давно сменили вежливый тон на дружеское обращение.       — Да, но не бойся, ничего страшного не произошло, — девушка умело прочитала на лице мужчины призрачный страх.       Однажды, когда она с Рафаилем прогуливалась по берегам Сены, вампир сказал француженке, что Бостону бы стоило вернуться домой, чтобы убедиться, что прошлое точно ушло. Или же попрощаться с этим прошлым. У американца осталась жена, о которой он обмолвился лишь один раз, но будто по привычке.       — В Бостоне мы с женой владели травяной лавкой, поэтому мы жили в достатке, пока нас не обложили налогами, а Британия не начала окончательно уничтожать нашу волю…       С тех пор никогда более мужчина не говорил о своей любви.       — Так в чем дело, Камелия? — Бостон был одет в старую одежду Рафаиля и казался в ней еще одним аристократом.       — Думаю, тебе стоит съездить домой, — девушка сложила руки на столе и положила на них подбородок. — Я не настаиваю, и если ты не хочешь, то оставайся, мы не прогоняем тебя.       — Тогда в чем причина? — Бостону уже не нравилось, куда заходил этот разговор: слишком плохие воспоминания всплывали в памяти.       Камелия вздохнула, осторожно прикоснувшись пальцами к виску.       — Тебе необходимо убедиться, что все, что осталось в Америке, в самом деле исчезло. Ты должен быть уверен, что тебя там ничего не держит, — девушка напористо смотрела в глаза мужчины, сидящего напротив. — Иначе ты, еще сохранив хотя бы какую-то жизнь, потеряешь душу. Это самое страшное, что может произойти с вампиром.       Бостон верил ей, но все равно не хотел возвращаться в город, где оборвалась его человеческая жизнь. Что он мог найти там? Разрушенный дом? Незнакомых людей? То, что ему в самом деле больше незачем возвращаться на родину?       — Возможно, что ты разочаруешься в этой поездке, но у тебя хотя бы будет боль, которая позволит тебе жить дальше. Не только счастье двигает людьми, — Камелия уже давно не скрывала, что спокойно заглядывала в голову к мужчине.       Бостон не двигался, обдумывая слова француженки. Никогда прежде она не врала ему: она дала ему свободу, крышу над головой, еду и какое-то подобие семьи. Однако Камелия никогда не посвящала его в свои дела, в то, почему ей был необходим Марк. Но имел ли он права знать это? В самом ли деле ему было так уж интересно?       За окном гулял сильный ветер, когда Бостон вышел из библиотеки, вежливо попрощавшись с юной Камелией, с грустью смотревшей вслед мужчине.

***

      С 1812 по 1815 в США прошла вторая война за независимость. Великобритания, пытавшаяся вырваться из континентальной блокады, которая была начата Францией во главе с Наполеоном, захватывала американские суда под предлогом того, что на них скрывались английские моряки-дезертиры. После войны, в которой Британия проиграла и окончательно смирилась с потерей колоний, Бостон, будучи к тому времени уже одним из самых крупных мировых торговых портов, стал развивать промышленность: город стал национальным центром кожевенного и швейного промысла.

***

июнь 1816, Бостон, США

      Ему было семьдесят четыре, а ей шестьдесят восемь.       Он все еще боялся назвать ее по имени, хотя очень хотел вспомнить, каково это.       Родной город расцвел. Улицы, прежде замызганные грязью и помоями, стали шире и чище; пропали британские богачи, любившие прежде прогуливаться по каменному центру в своих каретах; потомки старых бостонских семей стали экономической элитой не только города, но и страны. Все так сильно изменилось.       Корабль, на котором приплыл Бостон, сильно штормило в пути. Почему-то мужчине казалось, что это был знак: ему здесь не место, он зря едет; что ушло, более не вернуть. Однако он все же сошел в городском порту, невероятно оживленном торговцами. Ранее в Бостон редко приходили корабли по вечерам, но теперь с одного из кораблей отгружали ром и табак; моряки весело перекрикивались между собой, обсуждая девушек, ходивших по портовым лавкам. Город жил даже ночью.       Почему-то Бостон ждал, что встретит здесь знакомых, но многие из революционеров, с кем он раньше был друзьями, либо умерли, либо исчезли из города в поисках больших возможностей. Лица всех вокруг были юными и простыми, как всегда было в родном городе, в глазах сияла надежда, а в умах все еще гулял ветер.       Мужчина стоял около одной из лавок, где женщина в летах продавала букеты полевых цветов. Задумавшись лишь на секунду, он взял один из оставшихся букетов и пошел по знакомой паутине улиц. Бостон остановился около кабака, где когда-то в далеком 1773 он принес со службы Британскую Браун Бесс, столь необходимую для восстания, где сидел оборванный бедняк… Сейчас внутри было людно, воздух был жарким и влажным, все пропахло дешевым пивом и табаком, который, Бостон был уверен, у всех был одинаковый. Мужчина прошел мимо. Справа показалась травяная лавка. Он молча порадовался тому, что здание выглядело ухоженным и новым: если не она, то ее дети продолжали дело матери. А, может, она просто продала лавку…       Их дом покосился от старости и выглядел жалко на фоне леса, кромка которого алела из-за заходящего солнца. Деревянные стены, подгнившие в местах, которые можно было увидеть из-под густого плюща, выглядели мертвыми. Сперва Бостон засомневался, жил ли кто еще в этом доме или же поездка в самом деле была бесполезной, но за старым зданием скрывалась новая пристройка, из трубы которой шел тонкой лентой дым. Похоже, что живые там все же были. Мужчина задумался, было ли место для мертвых.       На террасе, где они обычно встречали рассветы и закаты, Бостон увидел потрепанное кресло-качалку, в котором ютилась женщина, укутанная в шерстяной плед. Ее лицо было скрыто смоляной тенью из-за прохудившегося козырька крыши, но мужчине не нужно было видеть его, чтобы узнать.       Ее волосы, поседевшие со времени последнего свидания, легко колыхались на летнем ветру, приносившим далекое тепло шумного города. Глаза женщины по-старчески слезились, она ничего не видела, хотя могла: просто она слишком долго ждала, чтобы продолжать смотреть.       Бостон, молниеносно преодолевший скрипучее крыльцо, остановился около любимой, боясь вздохнуть, испугать ее. Он ведь мог быть рядом с ней, мог вернуться раньше, обратить ее… И привязать к себе навеки, отнять у семьи? Никогда бы не хотел он лишить кого-то свободы.       Мужчина осторожно положил букет на колени своей жены, старости которой он не замечал. Для него она все еще была той самой девушкой, которую он любил всем сердцем.       — Маргарет, — прошептал он, падая на колени перед возлюбленной: даже мертвецы боялись смерти, хотя и не своей.       Женщина подняла голову к далекому видению, появившемуся перед ней. Ее морщинистое лицо посветлело, заставив Бостона с еще большей горечью взять Маргарет за руки. Он так боялся, что она умрет у него на глазах. Ее ладони, которые он прежде целовал, изменились, стали жилистыми и сухими, но все еще оставались такими родными. Мужчина скрывал от себя, что раньше страшился не успеть, опоздать, а сейчас жалел, что пришел: ему было больно видеть, как любовь всей его жизни доживала свой век.       Маргарет высвободила одну из рук, мечтая прикоснуться к лицу мужчины, которого она ждала долгие сорок три года. Похоже, что он давно умер и пришел за ней: он был так же молод, как и в момент своего исчезновения. Его волосы были темными и мягкими, достававшими до плеч, черные глаза светились жизнью, а лицо сохранило красоту, которую все звали греческой, но Маргарет, никому не отвечая, говорила самой себе, что это просто его собственная красота. Она не понимала, почему он плакал, а сам Бостон не знал, что слезы, обжигающе горячие, текли по его щекам: мужчина думал, что это было мимолетное прикосновение пальцев Маргарет.       — Ты такая красивая, Маргарет Янг, — Бостон никогда не врал ей.       Женщина затрепетала от этих слов. Голос мужчины делал ее счастливым, она даже не боялась умирать, ведь она увидела его, дождалась. Однако Маргарет все равно заплакала, как свойственно всем людям, которые знали о том, что смерть уже протягивала им свою костлявую руку.       — Кристофер, — голос женщины был тихим из-за слабости, но она заставила себя повторить. — Кристофер.       Сердце Бостона, казалось, один раз громыхнуло в его груди...       Коренастый мужчина вылетел из новой пристройки и бегом бросился к старому креслу. У него были пшеничные волосы с легкой проседью и темные, практически черные глаза.       — Мама? — напрасно задал вопрос мужчина, наклоняясь над женщиной.       Летний ветер мягко трепал ее седые волосы. Он уносил прочь ее душу.       Никто в городе не слышал, как трое детей плакали над ушедшей матерью: дочь не смогла устоять на ногах и упала на колени, не скрывая своей боли, но сыновья, утешая сестру, остались стоять. Только Бостон, скрывавшийся в тени деревьев, смотрел за этой горькой картиной, глотая слезы, которые никак не хотели останавливаться.       Ночь длилась необычайно долго, будто давая всем проститься с Маргарет Янг.