Бостонское чаепитие

      Бостонское чаепитие стало лишь первой ступенью к Американской революции или, как ее называют в Европе, Войне за независимость США.       В 1774 году открылся нелегальный конгресс представителей от двенадцати колоний. То был Первый Континентальный конгресс, выработавший петицию к королю и воззвание к английскому народу, в которых признавал связь Америки и Великобритании, но настаивал на отмене последних парламентских актов относительно колоний и требовал справедливости, угрожая прекращением торговли с Англией. В феврале 1775 года парламент Великобритании объявил Массачусетс мятежной территорией, а Конгресс принял решение о создании армии под началом полковника Джорджа Вашингтона.       19 апреля 1775 года случилось первое сражение при Лексингтоне и Конкорде, победу в котором одержали англичане. Этот день считается началом Американской революции.

***

Январь 1774, к югу от Бостона

      Ночной лес частенько сводил с ума незадачливых путников: скрюченные ветки голых деревьев вызывали ассоциации с жадными когтями смерти, а вой вдали заставлял мурашки бегать по спине; настоящие волки в этой местности не бродили во время полнолуния…       Мужчина, одетый в потрепанную рубашку и грязные штаны, сидел на широкой ветке, что летом точно порастала мхом, а сейчас она была сырой, словно земля в свежевырытой могиле. Мощный ствол дерева покрывали аккуратные засечки, которые, казалось, были оставлены острым ножом.       — Тридцать семь, — Бостон убрал темные волосы, что лезли в глаза, хотя ему и так все было прекрасно видно, и нацарапал ногтем на коре новую метку.       Он устало поднял голову к небу, что блистало безоблачной синевой. Его чрезмерно белая кожа словно светилась под бледным ночным светом, черты лица болезненно утончились. Когда-то муж, друг и бравый солдат был мертв уже месяц.       Он резко повернул голову в сторону: там раздался еле слышный шорох.       — Снова пытался сбежать, незадачливый революционер? — Вальтер вышел из тени, на его белоснежном плаще была кровь.       Мужчина проигнорировал вопрос. Это была тридцать седьмая попытка. Она была столь же тщетна, что и предыдущие: Бостон знал, что в нем сидел дьявол, приказывающий ему оставаться рядом с немцем.       — Ты же знаешь, что тебе от меня не спрятаться, — врач впился взглядом в бывшего солдата. — Там пациент умер, можешь зайти перекусить, пока тело не остыло.       То был приказ. Вальтер бесшумно исчез среди деревьев. Бостон спрыгнул с ветки, с легкостью приземляясь на ноги с высоты почти трех метров. Это был один из плюсов бытия вампиром — сила. Мужчина сделал шаг, и весь мир словно замер: Бостон бежал вперед, видел каждый камень, спрятанный в тени, но все это уносилось прочь в мгновение ока. Это вторая положительная черта — скорость. Он остановился перед опрятной хижиной, чье расположение посреди леса должно было вызывать подозрение у больных, но, когда по стране гуляла «чума революции», как всегда говорил резкий немец, все не обращали на это внимания.       Тяжелая деревянная дверь легко поддалась, и новоиспеченный вампир прошел внутрь. Живых пациентов тут сегодня не было.       — Девчушка за ширмой, — отозвался Вальтер из подвала, где хранил лекарства.       Немец действительно был придворным врачем, когда его сердце еще гулко билось в груди, и его привычка спасать осталась при нем после смерти. Бостон же только продолжал курить люльку после обращения.       — Как ее звали? — солдат всегда спрашивал это, молясь за душу, что ушла на другую сторону.       — Энни, — Вальтер поднялся наверх, держа в руках несколько бутылей с разнообразными настоями трав. — Ты же знаешь, что твоих молитв никто не слышит, тем более ты понятия не имеешь, как правильно взывать с просьбой к богам, невежа. Просто выпей ее, да избавься от тела.       Мужчина все равно обратился к кому-то, кого считал Богом, но всегда видел в нем жену. Вина, совершенно человеческое чувство, сдавила горло.       — Аминь, — прошептал Бостон, наклоняясь над бездыханным телом.       Энни была молода, но бедна: лохмотья, грязные волосы, гнилые ногти… Мужчина впился зубами в ее тонкое запястье, как его научил Вальтер. Слегка теплая кровь хлынула в горло, заставляя тело вампира ожить. Каждый глоток возвращал Бостону былую очаровывающую красоту, плавность движений и огонь в глазах. Это минус бытия вампиром — вечный голод.       — Genug! (Хватит!) — мужчину приложили головой об операционный стол, замызганный кровью и ошметками плоти. — Мертвец, пьющий чересчур много крови другого мертвеца, заставляет себя гнить изнутри.       Бостону пришлось прислушаться к наставлению Вальтера: в прошлый раз безжалостный немец напоил его молоком, что вызвало нестерпимую боль и кровавую рвоту.       — Вынеси труп, — брезгливо сказал доктор, уходя прочь.       Тело мертвеца всегда казалось тяжелее живого. Бостон предпочитал верить, что в этом различии была виновата душа, полыхавшая внутри человека. Однако он не знал, осталась ли в нем самом душа.       Лопата со звоном вонзалась в сырую землю, успевшую промерзнуть за последние дни, в низинах витал густой туман. Вампир не смотрел на мертвую Энни, кровь которой бежала по его венам.       Он подхватил тело и бережно опустил его на дно свежей могилы. Бледная кожа девушки ярко выделялась на фоне черноты земли. Она умерла слишком рано: в ней все еще чувствовалась молодость, Энни наверняка двигалась неуклюже, может, она даже еще не влюблялась ни разу…       Бостон вернулся в хижину, когда на месте захоронения не осталось никаких следов.       — Главное — аккуратность, — всегда напоминал Вальтер.       В доме стояли родные запахи трав, еще больше распалявшие чрезмерные чувства новообращенного вампира. Первое время ему приходилось намного хуже: он отказывался верить в то, кем стал, что должен был делать, чтобы выжить… Солдата тошнило от одного только вида крови, выжатой из очередного умершего пациента. Потом он свыкся с этим, омерзение к его образу жизни сменилось слепой ненавистью. Бостон терпеть не мог спать днем, а «жить» ночью, ведь все, что он раньше так ценил: рассвет, голубизну небес, ранние сумерки, падавшие на землю подле его дома с Маргарет… Все это ушло в прошлое. Именно это съедало его изнутри. Он не мог бежать: угроза Вальтера об убийстве жены глухо стучала в висках, а хитроумный дьявол сладкоголосо шептал:       — Останься, куда ты пойдешь? Никто тебя таким не примет…       Мужчина оставался.       Ему было бы легче, если бы они уехали из Америки, бросили его родные места, но немец упорно отказывал. Говорил, что у него есть приказ, который он обязан выполнить. Врач частенько покидал хижину, исчезая то днем, то ночью. Секрет пребывания на солнечном свете он не раскрывал Бостону. Иногда Вальтер возвращался веселым и беззаботным, читал Шекспира наизусть и пел немецкие песни, но в большинстве случаев он приходил злым, крушил хижину, а затем курил опиум.       — Разве наркотики действуют на вас? — однажды спросил Бостон, расчищая разбитые стеллажи.       — На нас, революционер. Слабо, но действует, — дымка блаженства уже застилала глаза немца, задумчиво водившего рукой по бороде с проседью.       Тогда солдат уходил прочь, залезал на излюбленное дерево и ждал, пока действие наркотика прекратится.       Так Бостон прожил год. Он ни разу не пожаловался вслух, он пытался сбежать только для виду, он укоренил ненависть к себе в сердце, но он так никого и не убил…

***

      Лонг-Айлендское сражение между английскими войсками и американскими силами состоялось 27 августа 1776 года. Это было крупнейшее сражение за время Войны за независимость. Американская армия была разбита и отступила на Бруклинские высоты, потеряв около тысячи человек пленными.

***

август 1776, Стамфорд

      — Хорошо, что они сменили название, а то этот город отнюдь не потрясающий*, — жаловался Вальтер, копошившийся над новым рабочим столом.       Вампирам пришлось покинуть лесную хижину: клиентов в той местности было мало, а на Лонг-Айленде, расположенном неподалеку от Стамфорда, как раз накалялась обстановка.       — Словим урожай военных, — единственные слова, что доктор говорил с энтузиазмом, радостно потирая ладошки.       Бостон же гадал, чем вызван такой восторг: наживой или предстоящими изощренными убийствами.       Их новый дом, что был простой каморкой на втором этаже потрепанного кабака, где вечно пахло блевотиной и рыбой, находился в ста метрах от воды. Первые несколько вечеров солдат проводил на берегу, позволяя шипящим волнам щекотать босые ноги. Это было одно из тех чувств, которые мужчина боялся утратить. Здесь ему нравилось жить намного больше, чем в лесах, хотя, конечно, ему было жаль оставить свое дерево, но там уже негде было закапывать трупы. В Стамфорде их можно было приносить в жертву морю.       В этом городе немцу не было времени отдыхать — в каморку всегда кто-то стучался: раненые солдаты, матери с больными детьми, моряки, кто отравился табаком, проститутки, избитые военными…       — Все пытаются заплатить натурой, — Вальтер прикрыл дверь в комнату, которая изначально была спальней Бостона. — Сколько бы я времени тратил, если бы со всеми милыми больными спал…       Бостон старался не слушать его рассуждений, продолжая ополаскивать медицинские инструменты в корыте. В последнее время им обоим не удавалось поесть дома, но на самолюбивого немца это никак не влияло: он охотился на людей снаружи или пользовался добротой распутных женщин.       — Тебе стоит выйти перекусить, — Вальтер прочитал мысли обращенного им мужчины и расплылся в довольной улыбке.       — Нет, мне и так неплохо, — Бостон не хотел никого убивать: мертвецам уже все равно.       Врач надел свежий халат, еще не измазанный кровью, и взглянул на мужчину, которого он презирал из-за его трусости признаться самому себе, что теперь он был убийцей.       — Ты так любишь, когда тебе внушают? — он устало вздохнул, подходя вплотную к бывшему солдату. — Сейчас ты оставишь все свои дела, наденешь тот камзол, что остался от пациента, умершего вчера, пойдешь в лес и выпьешь первого человека, что тебе встретится.       Вальтер наконец отвел взгляд от Бостона и махнул рукой на прощание, исчезая за дверью. Мужчина болезненно вздрогнул: внушение всегда оставляло ощутимую пустоту в душе. Не контролируя себя, словно марионетка, он поплелся наружу, накинув на плечи потертый камзол, что прежде был синего цвета.       Даже вечером в лесу было тепло, все дышало жизнью: просыпались ночные животные, шелестела листва, скрипели деревья. Бостон оставался в сознании, но не мог противостоять демону, который теперь шептал:       — Свежая кровь — это самое прекрасное, что может выпить обычный вампир, чем больше пьешь, тем слаще она кажется, тем лучше ты себя чувствуешь…       Мужчина услышал отдаленное биение сердца. Инстинкты взяли верх — глаза Бостона покраснели, а движения напоминали плавные шаги пантеры, учуявшей свою добычу. Он рванул вперед, следуя сбивчивым ударам. В воздухе витал металлический запах. Видно, человек был ранен.       — Пожалуйста, помогите, — то был булькающий в горле шепот, затихающий с каждой новой попыткой заговорить.       Бостон остановился за несколько метров от юноши, что так сладко пах. Мужчина медленно пошел к дереву, куда привалилась его добыча. Он вынырнул из тени, встречаясь взглядом с карими глазами, в которых читалась отчаянная мольба. Жалость огоньком пылала в сердце Бостона, но приказ создателя был выше его сил.       Молодой человек бережно придерживал правую руку, которая, кажется, уже не была прикреплена к телу: окровавленная кость торчала из плеча, шмотки мяса висели на ней. На животе было кровавое пятно, грубо замотанное какой-то грязной тряпкой. На лице единственным светлым пятном были глаза, остальное было измазано в крови, губа была порвана, словно юношу хотели заставить смеяться вечно.       — Участвовал в сражении? — спросил Бостон, подходя к парню, который уже был на грани смерти.       Человек кивнул, из глаз брызнули слезы, вырисовывавшие дорожки на окровавленных щеках. Душа мужчины кричала, моля, чтобы тот послушал ее и помог юноше, но он не мог подчиниться…       — Ты умираешь, — Бостон сел около раненого и осторожно прикоснулся рукой к его обжигающе горячему лицу. — Мне жаль, что я ничем не могу тебе помочь.       Паренек заплакал, жмуря глаза. Все смертные боялись смерти, хотя старательно пытались это скрыть.       Голод охватил Бостона, вновь отдаваясь противным стуком в голове. Мужчина наклонился к шее человека и принюхался, позволяя манящему аромату затуманить сознание, чтобы забыться, не видеть своего окончательного падения. Он резко впился зубами в кожу, прогрызая ее, жадно глотая горячую кровь, заставлявшую тело вампира трепетать.       Юноша попытался ударить Бостона здоровой рукой, но тот даже не почувствовал слабого толчка: бурлящая жизнь, перетекавшая из умиравшего в тело вампира, окончательно уничтожила в мужчине ту человечность, за которую он так отчаянно цеплялся последние три года. Он схватился за кость, что торчала из плеча парня, и резко рванул ее в сторону — рука с противным хрустом оторвалась, человек громко закричал, жгучая боль охватила все его тело, ускоряя приближение неминуемой смерти. Бостон нагнулся к зияющей ране, мягко облизывая ее языком, пробуя на вкус: кровь там была еще прекраснее, как и обещал тот праведный демон… Он кусал, царапал, вынимал остатки кости, мешавшей ему получить больше долгожданной еды, мужчина не слышал криков умиравшего. Ему все было мало. Бостон замер на секунду, когда почувствовал, что кровь текла в человеке все медленнее, сердце останавливало свой ход. Тогда мужчина с мечтательностью улыбнулся, восхищаясь идее, что посетила его опьяненную голову. Он грубо развернул юношу к себе, лишь мельком вглядываясь в лицо, умытое слезами, мягко прикоснулся к груди, проводя по ней пальцем, оставляющим кровавый след. Вампиру мешала лишь повязка, что портила всю красоту его ужина. Он поддел ее ногтем, легко разрывая грязную ткань. Под ней скрывалось пулевое ранение, воспалившееся за несколько дней. Бостон мягко нажал пальцем на рану, расплываясь в улыбке, когда с губ парня вновь сорвался сладостный крик. Откладывать более было нельзя. Мужчина вогнал руку в рану, разрывая кожу, впиваясь пальцами в горячие, еще живые органы. Он вырвал печень и поднял ее над головой, выжимая кровь из нее, вампир ловил драгоценные капли губами, упиваясь их вкусом. Однако Бостон снова заставил себя вернуться к цели — мужчина безжалостно сломал юноше ребра и вырвал сердце только что погибшего. Вампир с придыханием вонзил зубы в сердце, кровь брызнула в рот, словно сок спелого яблока…       Бостон, все еще пребывая в сладостном опьянении, отнес труп к морю, где его встретила красивая женщина, часть лица которой сгнила. Вампир вежливо поздоровался, скидывая тело в воду — несколько истлевающих девушек набросились на мертвеца, разрывая его на мелкие кусочки. Мужчина не захотел узнать имени юноши, чтобы помолиться за него.       Он вернулся в квартиру, чувствуя, что дрема медленно спадала, открывая ему глаза на правду. Бостон боролся с ней, пока не вошел в каморку, где его ждал Вальтер, довольно куривший свой опиум.       — С почином, — кинул немец, делая глубокую затяжку.       Мужчина подошел к создателю и выхватил тлеющую сигарету из его руки. Он вдохнул сладковатый дым, задержал его во рту, стараясь распробовать, и выдохнул через нос, а затем улыбнулся врачу, с любопытством рассматривавшему молодого вампира, что окончательно утратил свою человечность.

***

      Войну за независимость США делят на два периода: Первый (1775-1778) и Второй (1778-1783). В 1778 году был заключен франко-американский союз, что дало колониям дополнительное оружие, солдат и провизию. Благодаря этому во Втором периоде войны инициатива перешла на сторону американцев. Так, 3 сентября 1783 года Великобритания признала независимость США.

***

сентябрь 1778, Сантандер, Испания

      Вальтер умудрился хитростью проскользнуть на британский корабль, который увез их вместе с Бостоном в Англию два месяца назад. Американец хотел увидеть эту страну своими глазами, но доктор чересчур нервничал, торопился попасть в Испанию, поэтому они все время проводили на пристани в Портсмуте, ожидая корабля. Отличный шанс подвернулся только через полтора месяца: торговое судно направлялось в Сантандер, этот город был одним из самых развитых в провинции.       Небольшие корабли и лодки были пришвартованы к пирсу, их мачты мирно покачивались на морском ветру. Бостон сошел с трапа и последовал за Вальтером, что уверенно направился в сторону кабака, выцветшая надпись над дверьми которого значила: «Сadáver» (Мертвец). Немец деловито постучался, пока симпатичная вампирша со светлыми волосами не пропустила путников внутрь. Она о чем-то поговорила с врачом, игнорируя Бостона, рассматривавшего скудное убранство бара, на посеревших стенах которого висели потрепанные картины с видами из разных городов. Наконец, девушка подошла к мужчине и небрежно указала на стул около стойки, когда врач ушел наверх.       — Рихтер невыносим, — ее английский пестрил ошибками. — Сейчас дам выпить.       Бостон не просил наливать ему, но не решился отказаться: глаза вампирши сияли красным, она была зла. Чашка, куда она вылила остатки бордовой жидкости из пыльной бутылки, была сколота с одной стороны. Американец нерешительно глотнул напиток, отдававший вином.       — Это что? — он вновь отпил, жадно глотая алкоголь.       — Вино с кровью из Германии, — вампирша пожала плечами. — На втором этаже ваша комната, только не шумите.       Девушка исчезла в двери, скрывавшейся за пестрой тканью.       Бостон торопливо допил пьянящий напиток и поплелся наверх, придерживаясь рукой о стену. Он уже привык к дурманящему эффекту свежей крови, что он пил из живых людей, но алкоголь был чем-то новеньким.       Вальтер сидел на стуле около окна, из которого был виден залив Баия де Сантандер. Немец задумчиво курил опиум, рассматривая себя в небольшом зеркале, что стояло на подоконнике. Он любил так делать иногда, когда его одолевали грустные мысли.       — Что-то произошло? — Бостон упал на кровать, блаженно улыбаясь из-за тепла, расплывавшегося по телу.       — Пока что ничего, но, думаю, что сегодня произойдет. Как только солнце упадет за горизонт, мы отправимся в Мадрид, постарайся к этому времени отойти, — он презрительно взглянул на распластавшегося вампира и выдохнул кольцо серебристого дыма. — Мы будем обходить людные места, через город тоже не побежим: там небезопасно.       Американец терпеливо выслушал речь создателя, но его разум уже не улавливал смысла: сон охватил сознание. Вальтер устало вздохнул, поднимаясь со стула, он безразлично набросил на Бостона проеденное молью одеяло и подошел к двери:       — Mein herz brennt, meine Liebe… (Мое сердце пылает, любимая...)       Дверь негромко хлопнула.

***

      Солнечные лучи в последний раз облизали крыши рыбацких домиков, построенных из желтоватого камня. Золотая дорожка прошла по воде, подрагивая на волнах. Ветер затих, спертый воздух застревал в легких, когда Бостон курил люльку, ожидая Вальтера перед кабаком. Остатки солнечного света не так сильно беспокоили вампира: он питался свежей кровью, поэтому его сила возросла в несколько раз. Табак оставлял приятное послевкусие на языке, мужчина прикрыл глаза. Оставив Америку позади, он совершенно перестал вспоминать о жене. А ведь прошло уже пять лет…       — Хватит сожалеть о свершенном, — немец резко появился в поле зрения мужчины, манжеты его рубашки были испачканы в крови.       Бостон вздрогнул из-за стали в голосе его создателя.       — Попрощайся со свободой, — приказал Вальтер, прищуриваясь. — Следуй за мной, мы будем бежать всю ночь.       Доктор рванул вперед, исчезая между домами — Американец бросился за ним. Вампиры собирались пересечь половину Испании, чтобы встретиться с быком.

***

сентябрь 1778, Мадрид

      Мадрид слабо светился в ночи, улицы были пусты, но Вальтер упорно избегал города. Вампиры направлялись к южным окраинам, что затерялись во тьме.       — Революционер, подойди, — немец замер в километре от места, куда они стремились. — У меня есть пара наставлений для тебя.       — Отцовские чувства очнулись? — Бостон рухнул на землю от силы удара Вальтера.       — Не стоит грубить, — он больше не напоминал врача, скорее испуганного человека. — Ты должен смириться со всем, что сегодня произойдет, не смей даже рыпнуться, сделать лишнего шага в сторону или рявкнуть что-то оскорбительное. Если тебе, конечно, жизнь дорога.       Американец поднялся с земли и с трудом встретил взгляд Вальтера, наполненный злобой в перемешку с ужасом.       — Не ищи спасения, легкого пути или выгоды. Все, что происходит в стенах клана Монтойя, подчиняется лишь одному человеку…       Немец замер, прислушиваясь к чему-то, Бостон тоже расслышал этот отдаленный шепот.       — Нас ждут, — Вальтер пошел вперед. — Надеюсь, что ты все понял.       Они прошагали в тишине еще несколько мучительных минут, пока американец пытался осознать то, что сказал ему создатель. Мужчина понял, что здесь он будет в Аду, спрятанном на земле.       Издали пустырь выглядел незаметно и безжизненно, но, стоило Бостону ступить ногой на иссушенную солнцем землю, перед глазами вырос сияющий дворец. Тяжелые белые каменные стены, толщиной не меньше метра, уходили ввысь на три этажа, в каждом окне сиял мягкий желтый свет, на стенах и потолке мелькали тени. Вальтер уверенно прошел в большую двухстворчатую дверь, любезно открытую двумя мужчинами, скрывшими свои лица под капюшонами. Каждый зал, через который проходили вампиры, отличался от предыдущего только по цветовой гамме: на всех стенах были изображены одинаковые белые, розовые, алые цветы, объятые темно-зелеными листьями. В некоторых комнатах были колонны, увитые плющом. Под потолком висели люстры со свечами, воск с которых падал на путников, опаляя кожу. Бостон не так себе представлял место, о котором предостерегал его Вальтер. Наконец, они остановились перед очередной дверью, украшенной изящной резьбой все того же цветка.       — Вальтер ван Рихтер прибыл из США, со мной приехал новообращенный, — он указал на американца, хотя никто этого не видел.       — Бостон, — мужчина понял, что стоило представиться.       Двери открылись, пропуская их внутрь помещения, воздух в котором был пропитан сладким ароматом крови. В глубине зала располагался белоснежный мраморный трон, украшенный тонкими прожилками черного. На нем восседал молодой юноша, которому с трудом можно было дать семнадцать лет. Он был единственным в комнате, помимо новоприбывших, кто был одет должным образом. У его ног лежало несколько обнаженных мужчин, чьи рты были зашиты грубой нитью, а на теле блестели свежие ожоги. Они с любопытством рассматривали немца и американца. За спинкой трона стояли девушки, они выглядели безучастными ко всему, что происходило в зале, в их глазах поселилась пустота. Их наготу прикрывали лишь легкие желтоватые тюли, заколотые на плечах. Юноша небрежно махнул рукой, подзывая женщину, одна из них вышла из группы и перебросила тонкую руку через спинку мраморного кресла. На ее запястье зиял багровый след от укуса. Юноша прошептал что-то по-испански, любовно поглаживая кожу девушки, а затем, обнажив клыки, с остервенением впился в рану. Девушка лишь слегка вздрогнула, прерывистый стон сорвался с ее губ, другой рукой она поглаживала волосы юноши.       Бостон отвернулся: стук в голове напомнил о себе знать. Он вновь посмотрел на молодого вампира, когда услышал, как его клыки вышли из раны, а девушка ушла прочь, придерживая запястье. Юноша встретил взгляд мужчины, пылавший аппетитом.       — Вальтер, прошло уже пять лет! — вампир выпрямился на троне, забрасывая ногу на ногу. — Как тебе в Америке?       Немец вздрогнул от этого заискивающего голоса. Бостон никогда прежде не видел, чтобы доктор чего-то боялся.       — Все отлично, господин, я привез вам американца в коллекцию, — он указал рукой на бывшего солдата.       — Чудесно, — юноша резко появился перед Бостоном, пристально вглядываясь в его лицо.       Вампир был слегка ниже американца, но его сила, скрытая в плавных движениях и властном взгляде, показывала, кто на самом деле был выше. Юноша искренне улыбнулся, что заставило его выглядеть еще моложе.       — Я догадывался, что американцы пахнут деревней, — вампир наконец-то заговорил по-английски. — Меня зовут Габриэль Торо Монтойя, я глава этого клана, а каково твое имя?       Мужчина на секунду опешил, чувствуя, что власть, скрытая во взгляде Габриэля, медленно съедала его изнутри.       — Бостон, что ж, все ясно, — юноша отошел в сторону, двигаясь нарочито медленно.       — Вальтер, давай начистоту, — Габриэль вернулся к трону, задумчиво обводя комнату глазами. — Я отправил тебя в Америку в 1773 году и дал тебе два года сроку, чтобы ты наладил отношения с горсткой местных вампиров и нашел мне новое развлечение в виде этой деревенщины. Я все верно говорю?       Немец замялся на мгновение, но затем кивнул:       — Да, ни слова лжи не слетело с ваших губ, господин, — юноша лениво улыбнулся.       — Тогда ответь мне, милый Рихтер, ты сделал все, как я просил?       В зале повисла тишина, только мужчины с зашитыми ртами лукаво смотрели на представление, развернувшееся перед ними. Бостон чувствовал, как противно накалилась обстановка между главой клана и немцем. Вальтер грустно улыбнулся, покачав головой.       — Ох, Вальтер, да ты бесполезен! — Габриэль притворно радостно хлопнул в ладоши, его глаза тлели красным. — Или… Ты хотел так меня предать?       Немец отшатнулся, собираясь отрицать последние слова главы, но тот уже появился перед ним, слащаво улыбаясь, у него на лице застыла восторженная маска.       — Нет, ты слишком беспомощен для этого! — юноша схватил Вальтера за лицо, приближая к себе. — А вот я нет.       Его рука легко вошла в немца, пробивая грудную клетку, вырывая сердце. Лицо Вальтера сковала боль, смешанная с горьким пониманием.       — Montoya sind rücksichtslos (Монтойя безжалостны), — врач рухнул на землю, жизнь в нем угасла.       Следом на мраморный пол обрушился Бостон. Казалось, будто сердце вырвали не только его создателю, но и ему самому. Перед глазами все плыло, он чувствовал, как кровь из груди Рихтера попадала на пальцы, пачкала волосы. Стеклянные глаза немца безжизненно взирали на Бостона, разделившего со своим создателем боль. Во взгляде не было жалости или любви, сплошная пустота. Американец рвано вздохнул, словно он был человеком, и прикрыл глаза, борясь со жгучими слезами.       Габриэль безразлично пнул тело Вальтера, переворачивая его раной вверх. Ребра были сломаны, на них шмотками висело мясо, кровь заливала рубашку, скапливалась в ложбинке на шее, а затем стекала по плечам, звонко падая на молочный мрамор.       Бостон в отчаянии поднял глаза на главу клана, все было в сероватой дымке, он с трудом различал юношу. Затем перед его лицом с хлюпающим шлепком упало что-то, сладко пахнущее. Вокруг сердца Вальтера образовалась бордовая лужица крови. Мужчина понимал, что не мог этого сделать, но настырный стук в голове привычно заставлял его обнажать клыки.       — Ну что ты, выпей, если хочешь, — Габриэль сел на корточки перед Бостоном, с извращенным удовольствием наблюдая, как он пожирал сердце собственного создателя. — Мы с тобой повеселимся, американец. Обязательно.

***

      В комнате было темно, даже вампирское зрение не позволяло Бостону разглядеть хоть что-то. Он мог только беспомощно слушать: руки были привязаны к стулу, на который его кто-то посадил.       — Я сделала все так, как вы просили, — проговорил женский голос, звучавший приглушенно.       — Спасибо, Окзалис**, — лживо поблагодарил глава клана, открывая настежь дверь.       Полоса света на мгновение ослепила Бостона, прищурившегося, но, как только он открыл глаза, яркий свет исчез: на стенах горели свечи, бросая мягкие блики вокруг.       — Тебе удобно? — спросил Габриэль из-за спины, слегка касаясь губами уха. — Наверное, Вальтер успел предупредить тебя, что ты будешь частью моей коллекции. Надеюсь, что хоть это он сделал.       Юноша вздохнул, копошась позади американца, было слышно, как звенело железо.       — Лично против тебя я не имею совершенно ничего, кроме того, что твой создатель оказался бесполезным куском мяса, что даже самая изголодавшаяся собака не съест. А, хотя тебе же очень понравилось его сердце… Ну, это отнюдь не показывает тебя с хорошей стороны, — Габриэль появился перед ним и задумчиво осмотрел тело Бостона. — Это нам не понадобится.       Юноша резко порвал рубашку вампира, пуговицы дождем рассыпались по полу.       — А знаешь, что самое обидное? — глава вновь исчез за стулом. — Этот ничтожный немец посмел тем самым унизить меня перед ней!       Сзади что-то рухнуло, железо посыпалось вниз. Один нож выскользнул к ногам Бостона. Если бы сердце мужчины все еще билось, оно бы точно ускорило свой ход.       — Знаешь, ты больше смахиваешь на грека, чем на американца. У вас там все такие? — Габриэль не дождался ответа и задумчиво взял нож в руки, подкидывая его в воздухе. — Греков у меня было много…       Юноша замер, а затем наклонился к лицу Бостона, с любопытством рассматривая его. Все же он был слишком молод, когда его обратили.       — Эх, не люблю, когда думают о моем возрасте, — из голоса Монтойя пропали заискивающие нотки, осталась лишь сталь. — По-плохому, так по-плохому.       Он воткнул кинжал в стул, Бостон с трудом успел раздвинуть ноги. Габриэль за долю секунды исчез и вновь появился перед заключенным. В руках испанца была иголка с грубой черной нитью. Бывший солдат уже знал, что с ним произойдет. Острие задержалось на коже лишь на секунду, затем оно прошло внутрь, утаскивая за собою нить. Кровь затекала в рот, но Бостон не кричал: он понимал, что так будет лишь больнее, он помнил слова создателя о непреклонном повиновении.       — Хороший американец, — Габриэль погладил мужчину по щеке, любовно смотря на свое творение. — Знаешь, ты не против, если мы начнем с малого? С пальцев?       Юноша молниеносно вынул нож, что раньше упал к ногам Бостона, и резанул по руке пленника. Мужчина не выдержал и закричал, разрывая губы, пронзительная боль пронеслась по всему телу, поселяясь в голове. Агония охватила все тело.       — Как интересно! Продолжим? — Габриэль отрезал второй палец, смакуя свои действия, хищно улыбаясь, пока кровь текла по его рукам.       Он был чудовищем, которое не успокоилось, пока голова Бостона не упала безвольно на плечи. Боль перестала быть такой резкой и внезапной — она заполонила сознание американца, внушая, что теперь такая реальность была единственно правильной.       Свечи погасли, полоса света пронеслась по полу, а затем кромешная тьма вновь приняла мужчину в свои убаюкивающие объятия.

***

      Минуты перетекали в часы, часы — в дни, месяцы, годы… Мимо Бостона проходило все, что происходило в мире снаружи: вторжение Наполеона в Испанию, свержение короля, восстание, Испанская революция… Иногда, когда Габриэль не отрезал ему уши или не заливал в них раскаленный воск, Бостон слышал разговоры за дверьми. Вампиры, проходившие мимо камеры американца, всегда с сочувствием шептали:       — Надеюсь, что ты выживешь.       Это с трудом могло подбодрить кого-либо, поэтому Бостон слышал в этом грубую издевку.       Темнота, в которой он пребывал большинство времени, пожирала его сознание. Иногда, когда его приходила кормить девушка, он звал ее Маргарет и тянулся к ней, надеясь очнуться у себя дома, но вампирша отходила прочь.       — Маргарет здесь нет, я Окзалис, — она уходила прочь, только полоса света на секунду выделяла одинокую фигуру девушки.       Во тьме Бостон сдавался: рыдания, тяжело сдерживаемые во время пыток, вырывались наружу. Он чувствовал, как слезы обжигали обнаженные ноги. Только это чувство оставляло в нем ощущение жизни; боль стала верной подругой, не отступавшей никогда, она пряталась за плечом Бостона, самолично вонзая очередной клинок в израненное тело.       Мужчина с трепетом относился к прошлой жизни с Вальтером: даже она была лучше, хотя он часто получал незаслуженные удары, но какая-то извращенная доброта все же мелькала в немце. Уже мертвом.       Борясь с сумасшествием, Бостон существовал во тьме, как и положено вампирам.       Но однажды все изменилось. Тот вечер перевернул все.

***

      В клане давно ходили слухи о том, что их противники перешли в наступление, убивая Монтойя. Этот шепот долетал даже до темницы Бостона, однако никто даже не пытался говорить об этом при нем.       Полоса света привычно озарила мрак пыточной. На полу мелькнула до боли знакомая тень. Бостон зажмурил глаза, мысленно вознося молитву к выцветшему образу. Он знал, что его появление не принесет ничего хорошего.       — Не стоит молиться, ты же прекрасно знаешь, что тебе никто не поможет. Бог не приходит на наши молитвы, — голос Габриэля был непривычно тихим и спокойным.       Юноша оставил что-то за спиной у революционера и медленно пошел вдоль стен, зажигая свечи, настолько оплывшие воском, что те начали напоминать души, мучившиеся в адском пламени. Глава мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, которую обычно можно было услышать в элитном районе Бостона на каком-нибудь британском балу. Его вид тоже лишь отдаленно напоминал его обычную одежду: на нем была дорогая рубашка, жабо которой было заколото брошью с крупным камнем.       — Сегодня выдался один из самых худших дней в моей жизни…       Габриэль встал перед Бостоном, изучая тело мужчины цепким взглядом. Бытие вампира оставило свой отпечаток: после обращения не было возможности измениться, но истощение все равно было явно видно по незаживающим рубцам и неумолимой грусти в глазах жертвы. Блеклый свет мягко играл на скулах мужчины, делая его похожим на высеченную в скале статую.       — Скажи, Бостон… Ты ведь Бостон, да? — мужчина слабо кивнул, понимая, что Монтойя был пьян. — Ты когда-нибудь любил по-настоящему? Так, чтобы сердце щемило, а разум переставал мыслить ясно?       Почему-то американец не побоялся заговорить.       — Да, любил.       В темнице повисла угнетающая тишина. Габриэль вздохнул, небрежно взъерошив волосы рукой. В его темных глазах плясали огоньки свеч, а губы были приоткрыты, словно он собирался сказать что-то еще, но он не стал. Испанец обошел кресло, к которому был прикован Бостон, и развязал ему руки. Сперва американец даже не посмел двинуться, думая, что это будет очередной жестокой шуткой. Мужчина медленно повернулся назад, почувствовав свободу. На столе, где обычно лежали пыточные инструменты, лежала охапка белоснежных цветов, изображение которых украшало все стены в этой крепости. Габриэль осторожно обрезал стебли ножом, укорачивая их на свое усмотрение.       — Нет, ты не свободен, — голос испанца потерял те чувства, что он вкладывал в свои слова прежде. — Просто сейчас мне нужно, чтобы ты не был связан. Раздевайся.       Бостон опешил лишь на пару секунд, слова главы прозвучали словно из-под толщи воды. Однако, встретив бесстрастный взгляд Габриэля, американец был вынужден подчиниться. Из одежды на нем остались лишь старые потрепанные штаны, пропитавшиеся его кровью. Он порвал завязки и небрежно скинул их. Мужчина не стеснялся наготы: частенько приходилось разнимать побоища обнаженных любовников или просто шлюх, не поделивших честно заработанный грош.       Юноша отвлекся от цветов и подошел к Бостону, придирчиво осматривая его. Несомненно, что его нагота так же не стесняла.       — Ты похож на свинью, грязную американскую свинью, — резко прошипел Габриэль, схватив мужчину за лицо.       В глазах испанца играл недобрый огонь, который напоминал о его безумии и жестокости.       — Как я мог подумать, что ты можешь сравниться с ней? — глава нервно облизал губы. — Знаешь, что из всех, кто прибыл ко мне за последние несколько лет, ты единственный выживший?       Бостон зацепился за число, стараясь хотя бы предположить, сколько времени прошло с последнего дня в Америке, первой встречи с Вальтером, последней ночи с Маргарет…       — Не смей думать ни о ком другом, ничтожество! — Габриэль швырнул пленника на пол и вернулся к инструментам, позволяя зловещей тишине объять темницу.       Мужчина не мог понять, почему силы встать покинули его тело. Он зябко жался к полу, приобняв себя. Ему хотелось, чтобы он вновь был прикован, а вся пытка шла по знакомому сценарию: Бостон чувствовал себя слепым, которого вели к обрыву, уверяя, что это самая безопасная тропа…       — Поднимайся, — сталь, прозвучавшая в голосе Габриэля, в мгновение отрезвила бывшего солдата. — Держи и не смей уронить хоть один.       Бостон аккуратно, словно ребенка, взял проклятые цветы. Каждый белоснежный лепесток бутона будто с нетерпением ждал, когда его окрасят в красный. Огонь ближайшей свечи опасливо затрепетал, когда испанец подставил под него небольшой узкий кинжал, напоминавший иглу. Американец уже знал это оружие: Габриэль любил накалывать на него только что вынутый глаз. Он нагнулся и понюхал букет, стараясь отделаться от вновь подступившего страха, но цветы не пахли.       — Это их особенность, они не имеют аромата, но если в будущем они… — юноша замер, словно вспомнил что-то важное. — Ничего с ними не произойдет…       Испанец резко появился перед Бостоном и безмолвно вогнал раскаленный кинжал в плечо. Затем, позволив коже оплавиться, взял несколько цветков и воткнул их в свежую рану.       — Ты будешь похож на нее, хотя бы немного, только вот не смей говорить. Понял?       Мужчина скрипел зубами, боясь, что сорвется на крик: рана затягивалась вокруг стеблей.       — Отвечай! — Габриэль со всей силы ударил его по лицу, разбив губу.       — Я понял, — он выдержал еще один удар.       Каждая новая рана, которая не могла зажить, цветок, один за другим… Так измерял время Бостон, не имея более ни на что права. Он мечтал о прошлом, но в тайне, представляя лишь вид из окна в своем доме, да старую люльку, которую он так любил курить…       Казалось, будто это было пыткой для них обоих: Габриэль постоянно шептал себе под нос что-то по-испански, хмуря брови, а затем переходил на крик, вновь обрушивая руку на беззащитного Бостона. Закончив, юноша отошел подальше, рассматривая свое творение. Он выглядел так юно, когда на его лице не было маски. Он безмолвно кивнул.       — Нагнись и закрой глаза, пока я не разрешу тебе их открыть.       Бостон исполнил приказ беспрекословно. По его рукам текли ручьи крови, окропившие жадные белоснежные цветы, не имевшие запаха, словно они сами были мертвы. Американец чувствовал боль каждым миллиметром тела, он не мог пошевелиться, не скрипнув зубами…       Бостон слышал, как шуршал дорогой шелк рубашки главы, как драгоценная брошка с громогласным звоном упала на каменный пол и подкатилась к его ноге, как Габриэль прерывисто выдохнул, хотя никогда ранее не дышал…       Монтойя появился за ним, от него несло сверхъестественным, неправильным жаром. Юноша ласково провел рукой по спине Бостона, посылая мурашки по его телу, но это было не возбуждение - обычный страх. Габриэль облизал каждый палец, запачканный в крови пленника, смакуя его вкус. Затем он нагнулся к уху Бостона, прерывисто дыша, будто человек.       — Милая, боль продлиться лишь секунду, — успокаивающе прошептал испанец, мимолетно поцеловав мужчину в шею.       Было ясно, что безумие, ранее скрываемое за жестокостью и едкостью поведения главы, вырвалось наружу, чтобы показать свое омерзительное лицо.       Пленник не смел пошевелиться, когда почувствовал прикосновение Габриэля к своей ягодице: страх и безразличие смешались в голове, оставляя лишь безвольное тело.       — Ты прекрасна, даже эти цветы не сравнимы с тобой по красоте…       Габриэль схватил американца за бедра и резко рванул на себя, заставляя пленника подавиться собственным криком.       — Не бойся, все хорошо, — юноша, прикусив плечо мужчины, мягко облизывал заживающую рану.       Пленник выгнулся, когда Габриэль, продолжая шептать что-то умиротворяющее, бесцеремонно продолжил двигаться, призывая все новую боль, которая целиком поглощала истерзанное сознание. Каждое прикосновение, каждый ненужный и бесполезный вдох, каждый окровавленный цветок, что падал на землю…       — Не плачь, — Монтойя властно обхватил Бостона за член. — Я сделаю так, чтобы ты не плакала…       Мелкая дрожь пробежала по коже американца; он резко поднял голову, сдержанно выдохнув стон. Мужчина чувствовал, что вот-вот потеряет сознание: настолько сильно у него кружилась голова, но он понимал, что стоило ему сделать хоть что-то не так, и Габриэль бы не пожалел одарить его самым извращенным, унижающим и болезненным наказанием. Он вцепился рукой в пыточное кресло, окрашенное глубоким бордовым цветом его крови; ногти оставляли рваные дорожки на дереве, когда глава клана вновь и вновь тянул безвольное тело Бостона на себя.       Пленник так хотел забыться в этой боли, к которой, сколь он не старался, примешивались терпкие нотки желания, липкого возбуждения, витавшего в воздухе. Он хотел думать о жене, но даже самое ее имя в этот момент вызывало в нем чувство вины, горького и необъятного стыда…       Внезапно Габриэль, хищно рыкнув, намотал волосы жертвы на руку и грубо притянул к себе.       — Скажи мое имя так, будто ты любишь меня, — процедил сквозь зубы юноша, крепко удерживая Бостона на месте.       Эти слова на несколько секунд вернули бывшего солдата в реальность, позволяя разглядеть страдания, горевшие в глазах у испанца. Все его лицо исказилось от непередаваемой агонии, внутренней борьбы, что сжирала его сердце…       — Просто скажи это, — исступленно повторил Габриэль, обнажая клыки в немой угрозе.       Нельзя было перечить.       — Габриэль, — выдохнул Бостон, позволяя одному лишь этому слову эхом разлететься в тишине темницы; он представил, что звал отнюдь не избалованного юношу…       — Умница, — испанец сделал последнее резко движение и незамедлительно впился зубами в шею Бостона, заставив того застонать от гнилого, но столь сладкого удовольствия, лишившего пленника остатков сознания.       Габриэль не позволил американцу рухнуть на землю: он мягко придержал его, ловя последние капли горьковатой крови, а затем, нахмурившись из-за тяжелых мыслей, которые оставили его на эти несколько коротких минут, аккуратно вынул остатки цветов из ран мужчины и уложил его на пол подальше от горячего воска, редкой капелью обрушавшегося на ледяной каменный пол. Юноша торопливо надел свою одежду, скрываясь в полутьме, подхватил изящную брошь и направился к выходу, взъерошив волосы, испачканные в крови.       — Окзалис, ты сама знаешь, что делать, — холодно приказал Габриэль, покинув темницу.       Он даже не обернулся, чтобы увидеть рабский кивок вампирши, готовой исполнить любой приказ безжалостного главы клана Монтойя.

***

      С тех пор все изменилось: после визита Габриэля Окзалис вместе со своими помощниками вынесла бесчувственного Бостона из подземелья. Он очнулся, когда его опустили в ледяную воду, мгновенно окрасившуюся в противный розовый цвет.       — Тихо, все хорошо, — Окзалис схватила его за руку, почувствовав подступающую панику. — Господин приказал тебя вывести и привести в порядок, теперь ты более не вернешься туда.       Бостон, не скрывая ужаса, открыл было рот, собираясь заговорить, но обжигающие разум воспоминания грубо заткнули его. Кем он был после этого? Один единственный вечер стер все, чем бывший солдат так дорожил…       — Не против? — Окзалис внимательно смотрела в глаза мужчине.       — Незачем спрашивать, — прохрипел американец, позволяя девушке намылить свои волосы.       В вампирше было что-то непередаваемо притягательное. Она никогда бы не привлекла внимания мужчин: слишком незатейливо было ее овальное лицо с блеклыми серыми глазами, беззвучно изучавшими собеседника. Однако руки Окзалис определенно выделялись своей изящностью, длинными пальцами и тонкими запястьями.       — Откуда шрамы? — не постеснялся спросить Бостон, стараясь занять свою голову хоть чем-то, кроме всепоглощающих страданий.       — Ржавый нож для разделки мяса, — пояснила вампирша, проводя по порезу, тянувшемуся вдоль вен.       Дальше спрашивать не было смысла: все было ясно и без слов. Окзалис же, похоже, и не намеревалась продолжать. Она отослала прочь своих помощников: тоненькую смуглую девочку и похожего мальчика, выглядевшего лишь чуть младше Габриэля. Сама же вампирша продолжила методично намыливать истерзанное тело Бостона, изредка прося его встать — она не стеснялась наготы, хотя сама была одета в плотную грубую ткань, скрывавшую все ее тело, но оставлявшую оголенными руки от локтей.       — Думаю, что теперь ты выглядишь значительно лучше, чем раньше, — Окзалис протянула Бостону дорогостоящее зеркало.       Он безразлично взглянул на себя, отмечая, что стал таким, каким был раньше. Только одного человека не было рядом. Американец отвернулся прочь и начал вытираться поданной ему тканью. На его коже не было ни одной отметины от всех пыток, что он перенес. Это можно было бы назвать чудом, если бы не осознание, что все раны остались внутри.       — Должна признать, что ты молодец, раз прожил так долго, — Окзалис вела его по одному из залитых светом коридоров, стены которого вновь были увиты этими цветами; Бостон содрогнулся, увидев их.       — Какой сейчас год? — спросил он спустя мгновение, хотя знал, что ответ ему не понравится.       — Ноябрь 1805.       Мужчина замер: он пробыл в клане Монтойя двадцать семь лет. Он пытался вспомнить, понять, хотел, чтобы это было ошибкой, но, к сожалению, даже его обрывочная память подсказывала, что пытки длились десятилетия, а не года… Бостону было шестьдесят три. Сейчас бы он мог быть дома с внуками, детьми, женой, но был здесь… Маргарет уже могла умереть.       — Советую не останавливаться: у тебя будет много времени подумать о… времени, — Окзалис виновато улыбнулась, запуская Бостона в комнату, где была просторная кровать, письменный стол, зеркало, отражение в котором пугало, и полное одиночество, съедавшее остатки надежд.

***

      Когда раньше Бостон представлял себе рутину, то видел жизнь, где каждое утро он уходил на службу, работал до позднего вечера, надрывая свое здоровье, а затем приходил домой к жене, не имея более сил даже говорить с ней. Однако, начиная с 1805 года, его «рутина» круто изменила свой ход. Каждая минута взаперти казалась ему отдельной вечностью, а редкие появления других из общества Габриэля, измученных пытками существ, которые окружали трон главы при их первой встрече, не приносили ничего, кроме разочарования и страха за свой разум. Он не верил, что буквально через пару лет такой жизни начнет добровольно зашивать свой рот, продолжая улыбаться, будет отрезать свои пальцы, потому что Габриэлю так нравилось, а в глазах будет гореть безумие. Но он понимал, что это неминуемо произойдет, ведь он был не сильнее других.       Это было лишь частью рутины, а другой, которую он называл адом, был сам глава клана Монтойя, появлявшийся в комнате Бостона минимум раз в неделю. Казалось бы, зачем было менять темницу на хоромы, если пытки оставались прежними? Габриэль искусно выдавливал ему глаза, каждый раз, как кончал, или засовывал горящий штырь в рот, запрещая кричать. Ему всегда было весело из-за чужой боли. Но иногда, в особенно темные ночи, опускавшиеся на Мадрид, юноша звал Бостона к себе. За мужчиной приходила Окзалис, иногда начинавшая ненавязчивый разговор; казалось, что ей нравился американец, чье истерзанное тело она мыла каждое утро. Она оставляла его около двери в комнату Габриэля, где всегда пахло восточными благовониями, а легкие тюли раздувало мягким ветром и выносило на просторный балкон.       Однако один из подобных вечеров оказался исключительным. Бостон вошел в знакомую комнату и слегка прищурился, привыкая к яркому свету. Габриэль стоял около окна, вглядываясь в далекий силуэт Мадрида. Казалось, что он даже и не заметил гостя.       — Любишь вино? — испанец уже был пьян, сживая горлышко пыльной бутыли.       Мужчина решил согласиться: обычно лучше брать то, что дают, даже если это новая порция пыток. Юноша обернулся и ожидающе смотрел на визитера.       — Да, пожалуй, люблю, — Габриэль самодовольно хмыкнул, открыв винный шкаф и швырнув Бостону новую бутылку. — Я не люблю делиться.       Американец хотел было подтвердить слова юноши, но, заметив хищный взгляд собеседника, воздержался от комментариев и откупорил бутылку, жадно вдыхая запах алкоголя, смешанный с кровью. Первый глоток прояснил усталое сознание, возвращая утраченные силы, а второй заставил голову кружиться. Его настроение мгновенно подскочило: обычно его кормили мало, поэтому сейчас терпкая кровь буквально оживила его. Испанец с извращенным удовольствием смотрел за тем, как быстро вино подействовало на мужчину.       — По старому сценарию? — Бостон не сдержал довольной и безумной улыбки, рвавшейся наружу.       Габриэль удивленно поднял брови, рухнув на кровать и расплескав немного вина.       — Раздевайся, — он медленно отпил из бутылки, даже не взглянув на американца.       Тот сделал еще один глоток, позволяя алкоголю окончательно затуманить здравый смысл, и, бережно поставив бутылку на пол, стянул с себя просторную холщовую рубашку. Он боялся признать, что со временем привык к ночам с Габриэлем, даже получал от них удовольствие. Признание в этом направило бы его на тропу безумия. Мужчина видел, что юноша наблюдал за каждым движением своей жертвы, пожирал его глазами. Такое его настроение заставляло поверить, что сегодняшний вечер будет несколько приятнее стандартных пыток. Бостон отбросил в сторону штаны и, абсолютно не стесняясь, подхватил бутылку с вином и направился к кровати. Сухой ночной воздух приятно обдувал обнаженную кожу, казалось, что до свободы было рукой подать.       — Садись, — испанец присел опираясь на руки, его карие глаза недобро светились.       Пленник последовал указанию и расположился на коленях у мальчишки; ему было нельзя даже притронуться к нему без особого разрешения. Наконец, Габриэль кивнул, слегка тряхнув головой — темная челка упала на глаза, скрывая его истинные намерения. Бостону было плевать: он наклонился к губам юноши и выждал лишь секунду перед тем, как поцеловать его. Мужчина не почувствовал ничего, кроме легких мурашек, побежавших по спине, когда Габриэль вцепился в его грудь, оставляя кровоточащие порезы, мгновенно заживавшие. Он всегда был требователен: юноша прокусил ему губу, с заметным удовольствием выпивая несколько капель горькой вампирской крови.       — Вниз, — испанец резко столкнул мужчину с колен, недвусмысленно улыбаясь его удивленному лицу.       — Свечи? — никогда раньше Габриэль не снимал одежду при свете, лишь в заискивающей полутьме.       — Мы уже не на той стадии отношений, ты знаешь?       Бостон отхлебнул еще вина, не желая сбавлять градус. Он молниеносно стянул с Габриэля штаны, не разрывая глазного контакта. Американец постарался скрыть свое удивление, обнаружив на ногах мальчишки серебряные полумесяцы, некоторые из которых переросли в тонкие шрамы. Вот почему он всегда был во тьме и запрещал смотреть в глаза.       — Некрасив?       Мужчина лишь покачал головой, обхватывая член Габриэля рукой.       — Тогда не надо прелюдий, — Монтойя резко потянул его за волосы и заставил взять в рот.       Бостон замер лишь на мгновение, а затем расслабился и начал делать поступательные движения, забывая о том, как низко пал. А ведь все это было неправильно. Так омерзительно, противно; он был виновен. Габриэль отпил еще вина, смотря в высокий потолок своей комнаты: там были все те же цветы.       — Стой, — выдохнул испанец, сжимая простынь в кулаке.       Бостон отодвинулся, не понимая такой резкой смены настроения. Монтойя же сел, взъерошив свои волосы, поставил вино на пол и медленно, словно испытывая терпение бывшего солдата, начал расстегивать свою рубашку. Пуговица за пуговицей; что-то было не так; ловкие движения по-женски тонких пальцев; юноша выглядел уставшим, но все еще возбужденным. Бостон поднялся с колен, чувствуя, как предчувствие сладкого удовольствия скапливалось внизу живота. Габриэль поманил его рукой, а Бостон, словно безвольный ребенок, увлеченный Гамельнским крысоловом, последовал призыву избалованного властью мальчишки. Он сел к нему на колени, даже не поморщившись, когда Габриэль вошел в него: боль давно превратилась в удовольствие.       Движение за движением; Бостон обводил пальцами шрамы от укусов, которые украшали грудь Габриэля, казалось, что их не было лишь на лице; все новые царапины на спине, заставлявшие изгибаться и вновь дышать, словно человек… В конце испанец позволил поцеловать себя, пока сам оставил неглубокую рану на шее Бостона, к которой сразу же припал, стоило им разорвать поцелуй. Мужчина бесстыдно застонал, вцепившись в Габриэля, запуская руку в его смоляные кудрявые волосы. Он с трудом удерживал себя в сознании, стараясь сохранить удовольствие как можно дольше, хотя оно начинало перерастать в ноющую боль из-за клыков ненасытного главы клана.       — Продолжим? — спросил тот, отрываясь от шеи мужчины; по его лицу текла кровь, падавшая ему на грудь.       Он выглядел невинным убийцей.       Бостон позволил ему лечь, а сам сел сверху, опершись рукой об изголовье кровати. Он жадно отпил вина, которым поделился Габриэль, а затем вновь отдался этой грубой игре, которая сводила его с ума. Юноша лукаво смотрел на него снизу, обнажая кровавую улыбку. Он взял с тумбы небольшой кинжал, которым наверняка подрезал все те же цветы, покоившиеся в вазах в каждом укромном уголке его комнаты. Один вертикальный надрез на груди Бостона — густая бордовая кровь струей полилась на Габриэля, оставила алую дорожку на коже и скопилась в ложбинке на шее, а затем закапала на белоснежную подушку. Второй, третий, четвертый… Американец сбился с числа ран на девятой. Наконец Монтойя притянул его к себе, заставив слизывать кровь с его груди, а сам юноша взял его запястье и впился в него, сказав что-то по-испански. Эти слова прозвучали как извращенный комплимент. Каждая капля его крови обжигала горло, словно дорогой алкоголь, но Бостону даже нравилось это чувство, а стоило Габриэлю ударить его ножом в спину, как он застонал, кончая.       Габриэль презрительно, но довольно улыбнулся, отбрасывая порванное запястье прочь.       — Американская свинья.

***

      В 1808 году Мадрид захватили французы, то было вторжение Наполеона. 2 мая того же года, когда французы свергли короля Фердинанда VII и провозгласили королем Жозефа Бонапарта, старшего брата Наполеона, в городе вспыхнуло восстание, которое было жестоко подавлено оккупантами. Восставших расстреляли 3 мая 1808. Лишь через два года началась освободительная война, которая переросла в Испанскую революцию (1808-1814гг.)

***

март 1808, Мадрид

      Вторжение французов не должно было изменить положение вещей в клане Монтойя: люди не могли их найти, зато были отличной едой, легкодоступной и сладкой. Многие вампиры любили разную кровь…       Однако вторжение затронуло жизнь клана.       Габриэль начал часто исчезать, а когда возвращался, то предпочитал проводить время у себя в комнате, откуда часто было слышно, как разбивались хрупкие вазы с белоснежными цветами…       Бостон был не против того, что глава был занят: меньше унижений и осознания собственной ничтожности. Американцу наконец разрешили свободно передвигаться по крепости Быка, как в шутку называли ее другие вампиры. Особенно сильно он любил сад, где даже самой густой ночью был слышен шепот жизни в зеленых листьях. Мужчина часто сидел на ступенях, вдыхая не нужный ему более воздух, и позволял мыслям улететь прочь, туда, где он мог лишь мечтать оказаться. Он с ужасом осознавал, что ему было уже шестьдесят шесть лет, а выглядел он все так же молодо, как и тридцать лет назад: в волосах не было намека на проседь, кожу не покрывали пигментные пятна, а глаза видели даже лучше, чем прежде. Это можно было бы назвать чудом, если бы не навязчивое воспоминание, что все, кого он знал, уже могли быть мертвы. О ней он думать не смел.       Окзалис была единственной отдушиной Бостона: только ее простое лицо и серые глаза не вызывали в нем стыда, даже сочувствие в них мелькало редко, словно она не хотела обидеть его.       Бостон часто помогал вампирше в ее работе, а иногда просто сидел рядом, когда понимал, что не мог ничего сделать для нее, и поддерживал разговор. Однажды Окзалис даже рассказала свою историю, пока сшивала очередную рубашку для кого-то из гарема Габриэля. Бостон отчетливо помнил, как умело она делала стежки, как быстро ее пальцы расправляли ткань, а глаза бегали по работе, оценивая ее. Он чувствовал, что хотел узнать хоть что-то о ней, кроме жалкой работы прислуги, которую она выполняла постоянно.       — Ты хочешь узнать мою историю? — в глазах Окзалис отразилось подлинное удивление, стоило Бостону лишь задать вопрос, но она справилась с ним и, вернувшись к работе, начала рассказ. — Я родилась и выросла в Лондоне, в одном из домов среднего достатка, где на чердаке могли ютиться бедняки, когда становилось особенно холодно. У меня была большая семья: три сестры и старший брат. У нас была лавка мясника в центре Лондона, где мы работали всей семьей, туда мы уезжали ранним утром, а возвращались поздним вечером. Казалось, что вся моя жизнь протекала там…       Окзалис вздрогнула, когда случайно уколола палец иголкой; кровь даже не успела потечь: рана затянулась слишком быстро.       — В 1663 году я вышла замуж, старший брат тогда ушел служить, а отец и мать постарели и могли лишь сидеть около печи, медленно распивая чай. Работать в лавке стали мы с мужем, ухаживали за младшими вместе, делали все, чтобы последние годы родителей проходили в спокойствии.       Девушка замерла, отложив готовую рубашку на стол.       — В 1665 году в Лондон пришла чума. Первой заболела мама, она умерла через две недели, затем папа и Сьюзи, самая младшая из нас… Я лично следила за каждым из них, стараясь хоть как-то помочь. После их смерти… — Окзалис тяжело сглотнула. — Мы не могли более оставаться в Лондоне: мой муж и я боялись заболеть, ведь тогда у девочек больше никого бы не осталось. Мы отправились во Францию, где жили наши дальние родственники. Там от лихорадки умерла Мэри, средняя из сестер. В июне 1666 мы вернулись в Лондон, где вновь начали работать в лавке, жизнь налаживалась, пока не разразился Великий пожар.       Окзалис встала из-за стола и, поманив Бостона рукой, отправилась в кладовую.       — Я проснулась от запаха гари и разбудила мужа, он сказал мне взять его сумку и бежать, что мол он сам выведет Лиззи. На улицах был ад: пекло, тела, гарь, пепел… Дышать было невозможно. Время тянулось мучительно медленно. Я не сразу поняла, что было не так, почему сердце так билось, грозясь остановиться. Я бросилась внутрь здания, вбежала наверх по шаткой лестнице, уклоняясь от падавших балок. Они были наверху: кровать Лиззи пробило потолком, все было в крови, но я не видела Лоуренса.       Бостон внимательно смотрел за лицом женщины, которая скрывала все эмоции в себе, словно под маской.       — Он был рядом с Лиззи: ему проломило череп одной из балок. Я плохо помню, как он выглядел, пока был жив, но его кровь на своих руках я не могу забыть. Я помню, как села подле него, обнимая труп за плечи, меня трясло, я хотела остаться там; марево пожара уже дышало мне в спину, опаляя кожу, но я держалась, не хотела оставлять его одного…       Бостон взял девушку за руку, хотя понимал, что его жалость не поможет ей, но в глазах Окзалис на секунду мелькнула признательность.       — Меня спас специфически одетый мужчина, во всяком случае именно он стоял надо мной, когда я открыла глаза. У него был неизвестный мне акцент, да и говорил он не на английском. То, что я понимала и без слов — я умирала. Я безумно бегала глазами, стараясь увидеть, что со мной: чувствовать я более не могла. Тогда он нагнулся надо мной и взял меня за руки, по которым будто побежала прохладная вода из колодца. Он прошептал, что это было все, что могло мне понадобиться. — Окзалис дала Бостону корзину и отправилась в сад, где обычно собирала цветы для Габриэля. — Я очнулась через неделю в каком-то темном здании, где жила милая женщина преклонных лет. Единственным указанием для меня было письмо: ухаживай за ней до ее смерти, а затем сможешь найти покой. Так я и делала, хотя было трудно…       — Что с тобой произошло в пожаре? — мужчина понял, что женщина опустила какую-то часть истории.       Окзалис вздохнула, всматриваясь в лицо Бостона, а затем расстегнула несколько пуговиц на воротнике, обнажая часть кожи, украшенной омерзительным узором из ожогов.       — Тот мужчина спас только мои руки и лицо, чтобы мой вид не пугал женщину за которой я должна была ухаживать. Первое время я резала вены, хотя это не помогало: любые раны заживали, хотя безобразные шрамы оставались. Через два года старушка спокойно умерла во сне, а на пороге дома возник тот мужчина, представившийся иностранным именем и сказавший, что мои руки нужны будут в Испании. Я оказалась в клане в ту же минуту, где с тех пор и нахожусь.       — Но ты ведь вампир? — на секунду Бостону показалось, что это было не так.       — Да, меня обратил Рихтер, — сдержанно ответила Окзалис, нежно срывая бесконечные белые цветы. — Да, это делает нас своеобразными братом и сестрой.       Вампирша внимательно посмотрела на мужчину, слабо улыбаясь в утешение. Он вернул ей улыбку, с трудом веря ее рассказу.       — Это вся моя история, уверена, что у многих из нас она такова, — женщина направилась в сторону рабочего крыла, оставляя Бостона несколько позади.       Пока он не видел, ее лицо изменилось, осунулось, а в глазах блеснула вековая боль, которую женщина обычно скрывала.       — Знаешь, такое говорить тут нельзя, но все в Монтойя лишены здравого рассудка, так что… Если когда-то ты сможешь вырваться отсюда, то отправляйся в Париж.       Бостон за секунду нагнал уходившую прочь Окзалис.       — Почему туда? — с непониманием спросил он, поправив растрепавшиеся волосы.       — Потому что это единственный город, который освободит тебя.       Женщина остановилась перед одной из невзрачных дверей крепости.       — Спокойного дня, Бостон, — Окзалис исчезла в комнате, оставляя Бостона наедине со своими мыслями.

***

май 1808, Мадрид

      Люди, пережившие войну, всегда говорят, что она — самое ужасное, что может разрушить мирное сосуществование государств, народов, семей…       Когда стены крепости Быка затряслись, когда по тяжелому мрамору побежали трещины, когда этажи обрушивались вниз, когда пыль мешала ясно видеть… Тогда Бостон понял, что война дошла и до клана Монтойя.       — Они пришли?       — Французы?       — Где Габриэль?       — Несите кровь!       Только эти крики были слышны перед рассветом на окраинах Мадрида.       Бостон бежал по коридору, уже чувствуя, что скоро его кожу опалит солнце, которое хоть и не испытывало к нему ненависти, но несло смерть.       — Господин, это они! — мимо пронеслась вампирша, рухнувшая на колени перед Монтойя, появившимся из-за угла.       На лице Габриэля была единственная эмоция: холодный гнев, всегда сопровождавший пытки. Юноша выглядел взросло, решительно, он дрожал от предвкушения, глаза недобро горели. Американец замер в проходе, прижимаясь к трещавшей под собственной тяжестью стене. Мужчина боялся поднять голову: страх сковал его тело, а слабость перед рассветом лишала его сил. Он не понимал, почему именно сейчас испанец вызвал в нем восхищение, смешавшееся с животным ужасом.       — Где? — единственное слово, что вымолвил Габриэль, властно поднимая вампиршу за подбородок; Бостон заметил, что у нее не было руки вышел локтя — лишь кровавое месиво.       — Западный каведиум***, — промямлила девушка, оглянувшись.       Габриэль нежно опустил ее на землю и исчез, поднимая облако серой пыли.       — Спрячьтесь в подземельях.       Бостону показалось, что эти слова были лишь в его голове, но каждый, кто уже покинул развалины своих комнат, определенно услышал их: подлинный ужас от того, что сам Монтойя приказал им спрятаться, нельзя было стереть с лица. Мужчина рванул вперед, прорываясь сквозь буйствующую толпу, торопившуюся в укрытие. Ему нужно было в западное крыло. Не мог же он бросить ее?       Наконец Бостон остановился перед коридором комнат, в одной из которых должна была быть Окзалис. Она бы не побежала прочь: она себя не ценила, она не верила, что была нужна кому-то.       — Как самонадеянно было послать тебя одного, — в угрожающей тишине прозвучали слова Габриэля, говорившего с невидимым врагом.       Бостон вышиб первую дверь, даже во тьме было видно изуродованное тело мальчишки, что когда-то помогал Окзалис. Мужчина вышел вон, стыдливо отводя взгляд: смерть была уродлива.       — Самонадеянно? — незнакомый глубокий голос, который казался мягкой тьмой, обволакивающей разум.       Враг рассмеялся.       Бостон открыл следующую дверь. Там Окзалис когда-то рассказала ему свою историю. Другую. Нежилая гардеробная с рубашками, которые шила она. Еще одну. Проклятые цветы…       — Думаю, что с этой дырой справилась бы и девчонка, — незнакомец хмыкнул, а затем крепость с новой силой затряслась.       Бостон упал на землю, отчаянно цепляясь руками за мраморные плиты. Позади с разрывающим грохотом обрушился балкон. Мужчина заставил себя подняться и бежать дальше. Он хотел услышать ее, но сквозь шум вырывались лишь отдаленные слова и треск.       — Окзалис! — его крик разнесся по тому, что когда то было коридором. — Окзалис!       Он больше не мог кричать, лишь шептать. Бостон знал, что должен был. Та дверь была последней, которую он мог открыть. Мужчина рванул на себя тяжелую железную ручку, вкладывая все свои силы, что остались в нем, но дверь лишь жалобно скрипнула.       — Я не Маргарет, Бостон, — глухие слова раздались из-за деревянной преграды. — И ты это знаешь.       — Открой, Окзалис, открой сейчас же! — терпкое отчаяние скопилось в груди Бостона. — Не смей так поступать со мной!       Он больше не мог никого потерять: как он мог пережить еще одну утрату? Какая разница, почему он привязался к этой британке? Какая разница, кем она была и чем занималась? Бостон знал, что хотел спасти ее.       — Солнце встает, Бостон, тебе стоит спрятаться.       — Нет! Слышишь?! Окзалис, открой, во имя всех святых! — мужчина никогда не верил в Бога.       Он вновь рванул дверь на себя, но лишь зря потратил силы.       — Я не уйду, слышишь? — Бостон сел на землю, обнимая свои колени.       Так по-детски.       Он даже не знал, что плакал.       Как глупо.       Он услышал, как что-то щелкнуло.       Как же забавно.       Бостона швырнуло прочь от двери, выбрасывая во двор. Мужчина тяжело поднялся на ноги и взглянул туда, где осталась Окзалис. Там были лишь руины. Он упал на колени. Те камни были в крови? Это была ее рука? Земля вновь содрогнулась. Может, он мог ее спасти? Американец, потерявший всю свою жизнь, с трудом встал, не желая спасаться.       — Упрямец.       Что-то налетело на него и вцепилось в его талию, унося прочь. Это не мог быть вампир: слишком быстро. Это не мог быть Габриэль: он бы так не поступил. Бостон на долю секунды прикрыл глаза, а, когда открыл, увидел лишь тьму подземелья.       — Окзалис? — бессмысленно закричал он, слепо опираясь рукой на влажную стену. — Маргарет?       Его крики утонули в вязкой тьме. Кожа ныла, а тело не слушалось. Вокруг не было ни души. Он вновь остался один.       Бостон всегда был один.

***

июль 1808, Париж, Франция

      Потребовалась неделя, чтобы выбраться из подземелья, вход в который завалило остатками крепости. Тогда на город только упали сумерки, которые обычно оживляли всех вампиров в округе, но никого не было рядом. Монтойя будто вымерли.       Для того чтобы преодолеть Мадрид потребовалась одна пожилая женщина, находившаяся не в том месте и не в то время. Ее тело нашли утром дети, игравшие в салки. Наверное, они никогда не забудут, как изголодавшаяся собака обгладывала ее руку.       Весь путь до Парижа занял месяц. Он стоил еще нескольких жизней ничего не подозревающих моряков и одной портовой шлюхи, которая была и рада умереть: такая жизнь ей уже давно осточертела.       Все ради того, чтобы обрести мифическую свободу, которую обещал жестокий город с узкими улочками, насквозь пропахший вином и разбоем.       И кровью, лившейся по всем мощеным смертью улицам.       Как же забавно.