Curtain

– Хочешь приготовить ужин? – с изрядной долей недоверия в голосе спрашивает Маккой, попутно выбирая из привычных наименований в меню репликатора то, что ему ближе всего этим утром. На сей раз это овсянка с ягодами, крепкий чёрный кофе без сахара и крошечный тост с джемом. – Хочу, – Джим весь буквально светится, по всей видимости считая, что одна только мысль о вкусной еде из духовки делает его идею блестящей. – Ну знаешь, самому сходить в магазин, рассчитаться кредиткой, как какой-то пещерный человек, разложить продукты по столу и начать готовить… Романтика. – Регенерирующая мазь в ванной комнате, шкафчик над раковиной. Джим только закатывает глаза и пододвигает к себе тарелку Леонарда, чтобы украсть из неё тост. Он с вызовом слизывает джем с пальцев и, дождавшись ответной и весьма предсказуемой реакции, покидает стол и кухню заодно. Уже из другой комнаты он кричит: – Ужин в семь. – И, чуть подумав, добавляет: – Дорогой. За собственным отчаянным гоготом Кирк уже не слышит, как ворчит Боунс, и уж тем более не может разобрать из всего этого фразу о том, что тот вернётся даже раньше.

***

Весь день хоть и расписан по минутам, но размеренная жизнь на Земле во время отпуска представляет собой нечто совершенно завораживающее. Возможность распоряжаться собственным временем вовлекает во всё новые и новые дела, до которых руки не доходили так долго, что пальцы буквально не могут вспомнить, как именно управлять машиной, и любое простое бытовое действие вызывает некоторое недоумение. Размышляя над тем, как именно Джим справляется с таким непростым делом, как готовка, Маккой открывает входную дверь, проходит в прихожую и замирает на пороге. По квартире разносится до дрожи приятный запах, и отвыкший от подобных изысков организм реагирует соответствующе всем подаренным эволюцией инстинктам: рот наполняется слюной, а ноги сами по себе несут Леонарда в сторону кухни. Уже там он застаёт картину не совсем такую, какую ожидает. Сидя на полу, привалившись к ножке обеденного стола, Джим смотрит перед собой немигающим взглядом, по его щекам текут слёзы; он смешно шмыгает носом и, обнаружив чужое присутствие, поднимает взгляд на замершего в дверном проёме Маккоя. Леонард раздумывает над происходящим несколько долгих и мучительных секунд: он вспоминает всё то, что Джиму приходилось переживать, прокручивает в голове каждую мелочь, которая в какой-то момент могла надломить его сознание, раз уж теперь он сидит в слезах и полной растерянности, и с лёгкой паникой наконец представляет масштаб трагедии. До Джима ровно два с половиной шага, и Маккой преодолевает это расстояние в один большой прыжок, падая перед ним на колени и прижимая к себе напряжённое тело. Он крепко держит Кирка в руках, пытаясь успокоить лёгкими касаниями ладоней к шее, и чувствует себя слишком странно, потому что они не та парочка, которая позволяет себе слишком много нежностей или открыто выражает поддержку друг другу. Для обоих слова – лишь незначительная часть всего происходящего, зачастую они не значат ровным счётом ничего, являясь ширмой для остального мира, когда в очередной раз поддакиваешь и говоришь кому-нибудь набившее оскомину: «Я в порядке». Настоящее «в порядке» выглядит несколько иначе, и даже стоя на коленях посередине огромной кухни, Маккой не произносит ни единого слова. Когда Джим наконец обнимает его в ответ, вместе с этим начиная тихо смеяться, Леонард заподазривает неладное. Кирк начинает хохотать громче, издаёт хрюкающий звук и, не расцепляя объятий, вжимается в Боунса сильнее, вжимается мокрым носом в чужую шею и касается губами места за ухом, шепча прямо в него: – Ты просто нечто, Боунс, – а затем поворачивает его голову в сторону кухонного стола, где навалено множество распотрошённых овощей и фруктов, и указывает на разделочную доску. На ней лежит три разрезанных на несколько частей луковицы, и от источаемого ею запаха у Маккоя внезапно начинают слезиться глаза. Когда до него доходит смысл произошедшего, Джим снова начинает смеяться, только на этот раз прямо ему в губы.