Пианистка: Музыка ангела

      Перед глазами прыгали черные точки. Рей поднял голову, осознавая, что не может встать. Он чувствовал ужасное головокружение, легкую тошноту и... О, черт, в ушах звенело. И, судя по слабоватому аромату крови, все было совсем плохо. Мужчина попытался приподняться на локтях и тихо выругался, что-то простонав. Белые стены, задернутые плотные шторы, слабое освещение от одинокой лампы на прикроватной тумбочке. И... — Лежите-лежите, — хрипловатый мягкий голос.       Рей повернул голову, окидывая взглядом сидевшего на стульчике у его кровати врача. Тот что-то увлеченно записывал в медицинскую карту, изредка посматривая то на своего пациента, то на часы. — Можно... встать? — Да, пожалуйста. Только без резких движений, желательно, — отозвался врач, не отрываясь от записей.       С трудом спустив с кровати ноги, Рей встал, слегка пошатнувшись и тут же хватаясь рукой за изголовье кровати. Несколько шагов к стене, около которой оказалась спасительная раковина с живительной влагой. Провернув кран по максимуму, аристократ неумелым движением брызнул водой в лицо. Полегчало. И тут же пришел очередной приступ кашля. — Доктор, что это было? — Рей откашлялся, выплюнув в раковину сгусток крови. — Яд. Вас попытались отправить, господин Салэс, — спокойно констатировал врач, наконец поднимая голову от истории болезни. — И? — он тяжело выдохнул. Воздуха катастрофически не хватало. — Сожалею, но... у них получилось. Этот яд медленнодействующий, крайне редкий. Я даю вам, господин Салэс, от силы двое суток. Но уже к сегодняшнему вечеру вы, скорее всего, не сможете стоять на ногах. Мы могли бы ввести вам инъекцию морфия, и избавить вас от...       Рей отрицательно качнул головой, расстегивая заляпанную кровью рубашку. Дышать стало легче, но особо ничего не изменилось. В голове все также курсировали гудящие вертолеты. — Со мной была девушка. Моя невеста. Что с ней? — Рей сделал нетвердый шаг в сторону выхода. — Где она? — С девушкой все немного сложнее. Она сейчас в соседней палате, переживает последствия... — Последствия чего?! — воскликнул Рей, в очередной раз перебивая врача. Тот стерпел и это. — Господин Салэс, успокойтесь. Присядьте, она все равно спит, — пожилой мужчина кивнул на кушетку. — Девушка была беременна. Приблизительно второй месяц, — аристократ мгновенно почувствовал у себя все симптомы астмы. — Она отпила из вашего бокала совсем немного, и ее жизнь не находится под угрозой, в данный момент. В сущности, беременность выручила ее, если можно так выразиться. — Поясните, — сухо прошептал Рей. Ему вдруг стало еще тяжелее дышать. — Плод погиб, приняв на себя действие яда. У нее был выкидыш, и сейчас девушка отдыхает. Ее здоровью, как я уже сказал, ничто не угрожает. Это, поистине, чудо из чудес. Мало кто способен пережить подобное. Но... она не сможет больше иметь детей, — вздохнул врач, откладывая на стол записи и ручку. — Я вас понял. Благодарю за разъяснение, — Рей, пошатываясь на каждом шагу, пулей вылетел из палаты, спеша к своей любимой.       Обнаружил он ее спящей, с капельницей в вене, лежащую на кровати и слегка укрытую одеялом. Даже так, но, увидев ее живой и невредимой, аристократ вздохнул с облегчением. Он присел около нее, опустил голову на грудь девушки и прислушался к биению ее сердца. Тихо и гулко раздавались мерные удары. Словно часы, отмеряя время, оставшееся ей. И ему, тем более. — Она спит уже почти сутки, — констатировал врач, войдя в палату вслед за Реем. — Лучше ее не тревожить, господин Салэс. Тем более, вас ждут. — Кто? — нехотя отозвался аристократ. — Ваш друг, — он приблизился к кровати, поправляя капельницу, — он ждет вас с момента вашего к нам прибытия.       Рей удивленно изогнул бровь, недоумевая, кого так сильно могла интересовать ее судьба. Однако виду он не подал. Потому молча покинул палату, осматривая тускло освещенный коридор больницы. Сзади раздался тихий свист. Рей обернулся и окинул взглядом прислонившегося к стене гостя. — Ты как? — подавив зевок, вопросил Кейдар, отлепив себя от стены. — Сказал бы, что жить буду. Но это не так, — отмахнулся Рей, опускаясь на диванчик. — Ты привез нас сюда?       Работорговец молча кивнул. А затем, немного подумав, присел около Рея. — Сколько тебе осталось? — сухо спросил он, косо глядя на собеседника. — Не больше двух суток, — тихий вздох. — Спасибо. Правда, большое спасибо. Розмари могла не выжить, если бы вовремя не попала сюда. А мне уже ничего не поможет. — Скажешь ей? — Кейдар прикрыл глаза, силясь совладать с подступающими зевками. Он не спал уже практически двое суток. — Придется, — Рей откинулся на спинку дивана. — Не хочу еще сильнее травмировать ее психику. — А Роуз... она в порядке? — на одном дыхании выпалил работорговец.       Его уже не сильно заботило, прознает ли Рей о его странном чувстве к девушке. Все и так лежало на поверхности, отблескивая всеми оттенками спектра. Глупо было скрывать очевидное. Особенно очевидное для лучшего адвоката если не во всем мире, то в Европе уж точно. — Да, — Рей улыбнулся, запуская пальцы обеих рук в черные волосы. — С ней все будет хорошо. — Отлично, — сухо бросил Кейдар, поднимаясь с места. — Спать хочу. — Кейдар, — Рей поморщился. — Она носила ребенка. Ты... знал? — Узнал вчера вечером, — работорговец пожал плечами. — Она не сказала напрямую, но намекнула. — И ты знаешь чей это был ребенок? — Рей хмурился, в этот самый момент явно подозревая Кейдара в интимной связи со своей невестой. — Точно не мой, если ты об этом.       Кейдар отвернулся, окидывая взглядом пустой в это время суток коридор. Он провел здесь практически сутки, за это время успел идеально изучить больницу. И его не радовали подобные познания. Хотя, кто знает, когда они еще могут пригодиться. Если бы Кейдар был верующим, он обязательно сейчас трижды бы сплюнул через плечо да постучал костяшками пальцев по какой-то деревяшке. Но работорговец не отличался набожностью. Лениво зевнув, он направился к лестнице, ведущей на первый этаж больницы, планируя прибыть в гостиницу и выспаться за все то время, что он провел на ногах.       По поводу ребенка... он никогда не считал Салэса своим другом, и не планировал с ним откровенничать даже сейчас, когда тот буквально балансировал между жизнью и смертью. Потому и умолчал о маленькой детали. Сама Розмари не была уверена в том, чье дитя она носила под сердцем. По крайней мере, так она сказала работорговцу в их последнюю встречу. Что ж, выяснить это уже не представлялось возможным. — Кейдар.       Работорговец остановился. Он чувствовал, что Рею есть, что еще ему сказать. Но боялся, впервые за долгие годы, он действительно боялся это услышать. — Ты никогда не был моим другом, — Рей вздохнул, — но Розмари очень тебя ценит. Поэтому, можно я в первый и последний раз попрошу тебя об услуге?       Кейдар с силой сжал зубы. Ценит? Пальцы его мимолетно скользнули по золотистой ленте на запястье. — Я знаю, что ты носишь на руке, — хмыкнул Рей, криво улыбаясь, — значит, и она для тебя не пустое место, значит... — Проси. — Когда меня не станет, помоги ей, прошу. Жерар не станет ей той опорой, которой она будет искать, — сквозь боль прошептал Рей. — Он просто не сможет.       Ему так не хотелось этого делать. Но обстоятельства обязывали. Он понимал, что Розе как никогда нужна будет чья-то поддержка. И Рей бы не пересилил себя, если бы где-то внутри не всколыхнулось воспоминание о том, как Розмари улыбнулась, тогда, в Рэмайро. Впервые после смерти Зелмана она улыбнулась только в присутствии этого человека. И это... все-таки что-то это определенно значило. — Я не объявлюсь, пока она сама не позовет, — максимально сухо отозвался Кейдар. — Пока та самая опора ей не потребуется. — И как она тебя найдет?.. — Меня не надо искать. Я почувствую, что она нуждается во мне, — рука работорговца легла на грудь. — Редко с кем такое бывает. — Не подведи.

***

      Глядя на бегущую строку кардиограммы, или, как это принято называть, Рей осознавал, что в будущем их могло быть две. Уже не могло. Он видел перед собой хрупкое, почти здоровое тело, с израненной, разорванной душой где-то там, внутри. Она была маленькой, но старалась казаться еще меньше. Сворачивалась в клубочек, как котенок, пряталась где-то в самом уголке. Чтобы не заметили. Не замарали. Не разорвали.       Сейчас в больнице пахло спиртом, хлоркой. Какой-то омерзительной мазью, кажется. Мало того, что дышать было затруднительно, так еще и выкрашенные в неприятный какой-то пастельный оттенок не то зеленого, не то недоношенного желтого, стены словно давили на сознание. Мягкие диванчики в коридоре на ситуацию влияли, но не более чем нейтрально. Но это не значит, что влияния не оказывали. Оно было просто нейтральным. Равным нулю, я бы сказал. Таким же, судя по всему, как и Рей сейчас. Осознание наваливалось тяжелым грузом. Роза потеряла своего ребенка. А ведь Рей еще даже не знал об его существовании. Возможно, Розмари хотела сделать из этого какой-то сюрприз. Сообщить на его День рождения? На свадьбу, или, может, на Рождество? Новый год? Уже не важно.       На свадьбу он хотел подарить ей… на самом деле, Рей ничего так и не придумал, что можно было бы подарить своей возлюбленной невесте. Поэтому планировал просто отправиться с ней в ближайшее уютное кафе. И съесть там самый большой шоколадный торт. Он даже хотел попросить Зелмана позаботиться об этом, а затем вспомнил, что и сам может попросить у фирмы такой торт. Ведь с недавних пор Зелман как-то плавно отошел от дел фирмы. Чего это он, правда? Все ведь так хорошо шло.       Если бы только Розмари знала, что сейчас испытывал ее несчастный жених. Он даже не особо был рад тому, что выжил. Как-то странно это все было. Знать, что ты умрешь. Ожидать этого как вполне логичного финала — это одно. А точно быть уверенным в том, когда этот логичный финал грянет — удовольствие на любителя.       Когда Рей осознал, что в бокале был яд, он сразу понял, как этот яд там оказался. Но поздно было что-то менять. Когда Рей падал, теряя сознание, он уже задумывался над тем, насколько пышной будет погребальная церемония, и насколько красивым почерком он написал последний экземпляр своего завещания. И внезапно он очнулся. Здесь. Под капельницей. Вселенная определенно любила шутить с аристократом злые шутки. Одну за другой.       А если бы он умер? Это бы расстроило хоть кого-то кроме Розы? Жерара, возможно. Хотя, по одному из завещаний он должен был получить вольную в случае такого развития событий.       Рею было абсолютно наплевать на то, что случится с компанией после его смерти. С тем, что род Салэсов оборвется. Что будет с родовым поместьем, кто будет ухаживать за лошадьми и кладбищем, все это казалось каким-то таким… второстепенным. Но теперь, когда он внезапно со всей ясностью осознал то, что после его кончины на земле еще останется любимая Розмари, внутри все перевернулось.       В какой-то момент даже возникало желание закончить все прямо здесь и сейчас. Выпить еще порцию яду. Добить себя. И выдернуть капельницу из руки милой Розы. Забрать ее с собой.       Как невыносимо эгоистично. Собственнически это выглядело бы со стороны, не правда ли? Но он любил ее больше жизни. Своей. И чужой тоже.       И если бы можно было ободрать весь земной шар, остаться лишь вдвоем, это было бы лучшим подарком на любой праздник. Ведь так мало нужно было для счастья, и так много требовала взамен вселенная, чтобы поделиться кусочком того самого счастья.

***

      Запах ладана щекотал нос. Розмари, сменив белое платье на темный платок и более зимнюю одежду с длинной юбкой в пол, робко вошла в двери собора. Она никогда не была религиозным человеком. Но когда на тебя сваливается подобное... хочешь, не хочешь, а бежать будет уже некуда. Вот и ей некуда было бежать от неумолимого времени, дамокловым мечом нависавшего над едва ли не последним дорогим для нее человеком.       Как только девушка очнулась, Рей тут же посвятил ее во все тонкости происходящего, максимально мягко постаравшись донести то, что его скоро не станет. Спокойно воспринять это было невозможно. Слова Рея били не хуже бича. Он ведь и не хотел...       Боль. Ужасная боль горячей, обжигающей все нутро волной прокатилась от грудной клетки по всему телу, мгновенно заполняя все существо Розы. Какой могла быть первая реакция на подобное заявление? Пять общепринятых стадий принятия вмиг сжались до трех, а от этого становилось только больнее. Правда, началось все до дрожи стандартно.       Отрицание.       Розмари лишь молча мотала головой, не веря в то, что это могло быть правдой. Что живой, такой теплый, улыбчивый Рей, который сейчас мягко держал ее руки в своих, так аккуратно, словно боялся повредить, мог внезапно... умереть?       Затем пришла очередь торговаться.       Девушка пулей метнулась к врачам, буквально со слезами на глазах умоляя их сделать хоть что-то. Но в ответ получила лишь сухую констатацию ужасного факта того, что они не могли отсрочить кончину Рея. Лишь вколоть ему обезболивающего, чтобы облегчить последние часы. Или вручить яду.       И пришло время третьей стадии, Розмари должна была впасть в депрессию, минуя гнев, ведь она физически не умела злиться, слишком мягкосердечным человеком она была. Да и... на кого злиться? На себя, за то, что не почувствовала? На Жерара, что не уберег? На Гильома, что не досмотрел? На того идиота, который ударил Зелмана ножом? На кого, кто, черт побери, был всему виной?!       Но девушка не сдавалась. Так и сейчас, пока Рей спешно отправился на фирму, пообещав Розе провести все оставшееся время с ней, и сорвавшись лишь на час, дабы решить организационные вопросы и пересмотреть свое завещание, девушка выпросила у Жерара один краткий визит в церковь. Она опустилась на колени перед распятием, складывая руки в молитве. Приемная мать Розы не была католичкой, как и ее муж. С малых лет Розмари воспитывалась в православной семье, потому и сейчас она побежала в единственный православный собор в городе. Благо, тот был открыт.       Розмари не знала ни одной молитвы. Но она просто говорила. Сама с собой, казалось. Тихим шепотом, практически не разнимая губ. Девушка верила в то, что Бог готов услышать любого. Для этого не обязательно было, кстати, вообще ехать в церковь. Иисус, к слову, вообще молился в пустыне, как говаривала покойная Натали. Слова редко срывались с губ Розы. Со стороны это выглядело так, словно она была в трансе, или читала какую-то мантру. — Почему я должна дальше жить? Как же больно осознавать то, что я остаюсь совсем одна. Друзья мертвы, мне остается лишь ждать жнеца, который придет за Реем. И я знаю, что он придет. И придет очень скоро. Как страшно умирать второй. Страшно осознавать не приближение смерти, а свою беспомощность. Отсутствие возможности что-либо противопоставить приближающемуся серпу жнеца, отрывающему душу от тела.       Раздался надрывный всхлип. Она не могла, сил не было терпеть. Внутри все крутило, выворачивало наизнанку. Боль цепкими лапками обняла сердце, сжимая его с своих смертоносных объятиях. И ничто не могло ее заглушить. — Но почему?! Господи, почему? Мы через столькое прошли вместе, мы столько пережили и ради чего?! Ради того, чтобы я хоронила своего жениха, а затем и того, кому обязана жизнью? Ради того, чтобы увидеть их смерть? Ради того... да ради чего, Господи? За что нам эти испытания?       Она не заметила того, как с шепота перешла на громкий плач. Затем и на крик. Прихожан ранним утром практически не было, но вот ведущий службу священник прислушался к рыдающей девушке. И, приблизившись к ней, зачем-то решил помочь. — Дитя мое, испытания даны, дабы проверить на прочность наши души. — Вот как?! — Роза вскочила, роняя черный платок. — Он зашел слишком далеко!       Она сорвалась. Готова была кричать и истерить. Пальцем указывая куда-то в своды храма, она с яростью воззрилась на того, кто так не вовремя решил помочь. — Господь дает жизнь, он вправе ее и отобрать, — мягким, но непоколебимым эхом отозвался священник. — Моя жизнь не принадлежит ему! — раздался очередной крик Розы.       Крик, полный отчаяния и боли. С окровавленных, искусанных губ сорвался стон, гулко отразившийся от сводов собора. Закрывая лицо руками, она опустилась на каменные плиты, тихо всхлипывая.       Розмари так и осталась бы там, на холодных мраморных плитах, если бы Жерар, заподозрив неладное, не явился за ней. Не сгреб девушку в охапку, тут же помогая ей покинуть собор и проклиная себя за то, что только ее послушал и привез сюда. А Роза молчала. Просто молча цеплялась пальцами за кожаный плащ Жерара, тихонько скуля от боли, пламенем жертвенного костра обнимающей все тело.

***

      Вслед за вылитыми слезами пришло принятие факта неизбежности этой смерти. — Пожалуйста, подпишите здесь и здесь.       Рей спокойно, словно и не ему оставалось жить чуть больше суток, принял перо из руки Розмари, ставя свою подпись на документе. — Теперь вы можете обменяться кольцами.       Он с улыбкой надел обручальное кольцо на палец Розы, которая стала совсем тихой. Рей попросил ее расписаться с ним, если она не будет против. Рассказал ей о том, что знал о близкой связи Розмари с Зелманом. Поэтому эта формальная подпись документов нужна была теперь лишь для того, чтобы Розмари смогла унаследовать все то, что было у Рея. Он не принимал отказов, а девушка не возразила ни слова. Сил не было. Хотя она и старалась улыбаться. Роза прекрасно знала, что завещать свое имущество можно было и совершенно чужому человеку. Значит, эта роспись действительно имела для Рея какое-то значение? Пусть так. Розмари не привыкла доверять сухим бумажкам и каким-то подписям.       Она доверяла только себе. Своим чувствам и эмоциям. Которые настойчиво твердили ей разрыдаться прямо сейчас, когда ее голова покоилась на груди Рея. Они сидели в гостиной, потягивая принесенный Гильомом глинтвейн. Девушку впервые абсолютно не волновало, что она делала и пила. И все это понимали. Рей, трепетно прижимавший свою, пусть и ненадолго и лишь формально, но жену, к груди. Жерар, сидевший в кресле напротив и молча следивший за гулявшей за окнами бурей. Он о чем-то говорил с Реем, так легко и беззаботно, словно ничего не знал. Хотя аристократ сразу во всем ему признался.       Роза сжалась в комок. Ей очень не хотелось выглядеть так, словно это она умирала, а не улыбающийся Рей. Но получалось у нее донельзя плохо. Нервы не выдерживали. — Как. Как вы можете так спокойно говорить обо всем на свете? — всхлипнула она, лишь сильнее притягивая к себе Рея, и сжимаясь в его руках, словно пытаясь стать меньше. — Это же так больно! — Милая, прошу, не плачь, — мужчина лишь склонился над ней, сжимая зубы. — Мне больно видеть твои страдания. Больнее, чем умирать.       Жерар, наконец потеряв обязанность отвечать спокойно, наконец закурил сигару. Даже ему, матерому всаднику не хватало сил смотреть на эту картину. На умирающего лебедя в объятиях маленькой пташки. Самой дорогой для него пташки. Сердце кровью обливалось. Он ведь был с Реем большую часть его жизни. А теперь?.. Не в силах слушать Розу, он встал и отошел к окну. Она говорила такие правильные вещи, что от этого хотелось реветь, подобно раненому зверю. Но он не мог. — Рей?.. — Да, милая?       Жерар слегка обернулся. Голос Розы внезапно выровнялся. Она перестала всхлипывать. Что? Что такого девушка хотела спросить, чтобы это придало ей таких сил?! — А это страшно?..       Умирать. Она не могла закончить фразу, надеясь на то, что Рей ее поймет. И он, конечно же, понял. — Нет. Ну, разве что совсем чуть-чуть, — спокойно выдохнул он, слегка кашлянув. Когда Роза засыпала на груди Рея, она слышала стук его сердца. Так близко.       Проснувшись, девушка уже не услышала этих мерных ударов. Врач ошибся.       Рей Салэс умер.       Умер во сне. Возможно, это даже к лучшему. Он ничего не чувствовал, не мучился. В какой-то мере ему повезло. Но лишь наполовину. Ведь он так и не увидел свою невесту, в ее прекрасном платье. Не добился справедливости для многих людей и не выполнил множество поставленных им целей. Ему было двадцать девять лет. Рей совсем немного не дотянул до своего юбилея.       Но все же, ему повезло. Он не видел смерти своей любимой.

***

      На этот раз слезы были. И их было много, даже с избытком. Розмари изъявила желание лично заняться похоронами, хоть ее и отговаривали все, кому было не лень. А не лень было Жерару, Монике и Гильому.       Формально, все владения Рея, включающие в себя и бывшие владения Зелмана, теперь перешли под контроль девушки. Перед смертью Рей заморочился с тем, чтобы написать девушке точную инструкцию о том, как функционирует производство на фабриках Зелмана и вообще как все это вокруг работает. Он специально не поставил своих заместителей в известность о своей же кончине, чтобы те продолжали работать в обычном режиме, и не попытались срубить денег, воспользовавшись неопытностью Розмари во всех финансовых вопросах. Рей надеялся на то, что Кейдар сможет чем-то помочь девушке в этой области. Он отправил письмо Орлондскому, с просьбой прибыть в Шалле как можно скорее и помочь девушке. Также он, конечно же, оставил Розмари свою записную книжку со всеми именами и адресами его партнеров, в сжатой форме, но объяснил, к кому можно будет обратиться за помощью... но это все пока не требовалось.       Девушка сама, не прибегая к какой-либо помощи со стороны окружавших ее людей, организовала похороны. Пригласила она, в основном, слуг и приближенных Рея. Тех, кто уже знал об его уходе. Она думала, что организация, да любые дела по дому, отвлекали ее от мыслей об уходе единственного любимого человека. Последнего, кто был для нее опорой. Больше ей не было, на кого положиться.       Третий день.       Снега почти не было. Он уже успел замести все округи с помощью вьюг и метелиц, бушевавших здесь больше недели. И именно в день похорон не было ни одной снежинки, которая бы вознамерилась упасть с неба. Но и солнце тоже не появлялось. Все словно замерли, боялись.       Явившийся на похороны священник предоставил слово каждому из присутствующих. Но... никто не проронил ни слова. А Розмари вновь мяла в руках листок, с заготовленной речью. — Слово предоставляется вдове усопшего...       Она встала со своего места. Приблизилась к гробу, в последний раз в жизни глядя на безмятежное и все-таки бесконечно любимое лицо. Тело пронзила легкая дрожь. И внезапно пришло осознание какой-то неправильности. Ужасного несоответствия.       Сделав вид, что она вытирает платком слезу, Розмари ловко свернула листок с речью, спрятав его в рукав. А затем, окинув взглядом всех собравшихся, начала. — В смерти любимого человека я могу обвинить кого угодно. Списать все на высшие силы. Но... я виню только себя. И мне плевать, если это не так, — она сглотнула, пальцами случайно касаясь края гроба и тут же отдергивая руку как от жара огня. — Что было, то, что уже случилось, нам никогда не вернуть. Я бы сказала, что не смогу жить без него. Но это было бы враньем, — она наигранно пожала плечами, с трудом сдерживая подступившие к горлу всхлипы, — живу ведь. Хоть я и была бы рада отправиться туда, — девушка мотнула головой, поднимая взгляд к свинцовому небу, — вместе с ним.       По окончанию церемонии, она попросила всех уйти. Просто уйти, оставить ее наедине на этом сыром и пустынном кладбище. И даже могильщик удалился, сказав, чтобы девушка вызвала его, когда потребуется.       Оказалось, что у семьи Рея было свое кладбище. За чертой города, вдали от суеты. Тут даже была небольшая сторожка, в которой и обитал сторож, могильщик по совместительству, нанятый еще отцом Рея для того, чтобы ухаживать за семейным кладбищем.       Розмари впервые осмотрелась. Здесь было более ста могил, в том числе неподалеку виднелись надгробия со знакомыми именами. Франсуа Салэс — старший брат Рея, Маринетт Салэс — их мать, которую Рей не видел ни разу в жизни. Видимо, где-то здесь была и могила его отца. Его бабушки и дедушки, все они были здесь. Какой же длинный род Салэсов. Был, судя по всему. Даже если Розмари родит наследника, он уже не будет носить ту же фамилию. Да и родить она уже не сможет.       Девушка, убедившись в том, что все покинули кладбище, приблизилась к гробу. Достала свернутый и припрятанный в рукаве листок.       Как заставить сердце перестать биться с ужасающей силой. Сделать так, чтобы оно перестало изнутри ломать ребра и дробить их, упиваясь кровью и болью, превращая все внутреннее спокойствие в мелкое крошево. — Уже второй раз за эти полгода мне приходится стоять у гроба и провожать в последний путь дорогого мне человека. Пожалуй, я начну, — кусая губы, она развернула белый лист бумаги, испещренный изящным почерком. — Уходя, людям свойственно оставлять что-то после себя. И я сейчас говорю не о деньгах или имении. В моем сердце, в моей душе, Рей, ты не оставил ничего. Лишь тьма. Тьма, пришедшая со Средиземного моря, — как любил ты повторять, цитируя все-таки успевший полюбиться нам роман. Тьма и пустота, разрывающие мое существо изнутри. Людям не понять этого. Этого не в силах понять никто из тех, кто не любил и не терял дорогих ему людей. Я не знаю, что нужно сказать, и я не умею говорить красивых слов. Ты не хотел, чтобы я скорбела о тебе и носила траур. Прости, Рей, я не могу выполнить это твое желание. Я не могу заполнить пустоту внутри, с каждой секундой доставляющую мне все больше боли, — из рук Розмари на снег выпал листок бумаги. — До знакомства с тобой еще никто не чувствовал меня так, как ты. Никто не мог понять, лишь взглянув мне в глаза. Я потеряла мать и отца, затем любимого Зелмана и своего еще не родившегося ребенка, а теперь, я потеряла и тебя. Последнего дорогого мне человека. Рей, ты слышишь меня? — поднимая глаза полные слез отчаяния, она взглянула на небо. — Рей, я не знаю, что мне делать. Я разбита, уничтожена этой утратой. Я давно уже не читаю с листка заготовленный мною текст. И я не прочитала его собравшимся. Они никто для меня, для нас. Эти слова, Рей, они только для тебя, — лбом девушка уткнулась в крышку гроба. Мокрое дерево приятно холодило кожу. — Ты же верил в Бога? Зря, Рей. Он не уберег тебя, и не уберег мою душу.       Розмари замолкла, глотая ртом морозный воздух. А затем осознала, что ноги ее более не держат. Опустилась на колени, медленно скользнув руками по влажному краю уже закрытого гроба, тут же пряча ладони в черном бархате юбки. Она глупо улыбнулась, мысленно все никак не отпуская ни Рея, ни, уж тем более, Зелмана. — Я не могу, — раздался всхлип. Словно первый признак пробуждающегося ото сна сознания. — Пожалуйста, вернись. Не оставляй меня! Ты слышишь?! Не... не оставляй!       Она кричала, практически задыхаясь, до боли сжимая кулаки. Ногти впивались в бледную кожу, оставляя на ней красные следы и кровоподтеки. Но Розмари уже не чувствовала. Она ничего не чувствовала. Ни раздирающего холода, ни боли, ни страха. Ничего. Осталась только сосущая пустота, с каждой секундой грозившаяся поглотить девушку полностью. И Роза была бы рада ей отдаться, только не могла. Сил уже не было. — Пожалуйста, — на последнем выдохе, тихо шепнула она ветру.       И опустилась в снег. Просто упала. Сил не было даже на то, чтобы стоять на коленях. Холод внезапно стал приятным. Снег оказался мягким и не таким уж холодным. А желание жить сошло на «нет». Она просто лежала в снегу, тихо и спокойно дыша. Медленно закрыв глаза и понимая, что где-то сверху Зелман все же смотрел на нее. Все также. С искренней любовью, так и сквозящей во взгляде. Возможно, с легким укором. Розмари понимала, что должна была отпустить его. Но все еще не могла найти на это силы.       А холод опустевшего кладбища в сумерках уже не казался раздражающим. Напротив. Он стал мягким, обволакивающим.       Глаза открывать уже не хотелось.