Глупо врать себе

Крис не знал точно, на каком значении громкости человек может оглохнуть, но ощущал, что музыка в этом клубе максимально близка к этому показателю. Басы ревели и выли, растекаясь в разномастной — по большей мере пьяной — толпе; Крис, лавируя между телами, невольно щурился и морщился, когда раздавались особенно мощные звуки, будто это бы могло облегчить нагрузку на уши, и он снова вспомнил, насколько же сильно не любит подобные мероприятия. Оттолкнув локтем зажимающуюся в центре танцпола пару, что-то несвязно выкрикнувшую на действия Криса — что в данное время его совсем не волновало, хотя грубостей он не позволял себе никогда, — Эванс пробился к стойке бара, освещённой неоновыми лампами на потолке. Люди проплывали перед Крисом, открывая и загораживая обзор на сидящих спиной к нему людей на стульях, но знакомая растянувшаяся серая футболка, казалось, стала светиться подобно неону в лампах, и ничто не было способно сбить внимание с неё. Двинуться Эванс тоже не мог. С самого начала съёмок “Первого мстителя”, когда Крис только познакомился с Себастианом, Эванс начал ловить на себе тихие, осторожные взгляды партнёра по площадке. Крис объяснял это обычным любопытством при знакомстве с новым человеком, как интересовался Себастианом и сам Эванс. Кто не разглядывает людей, не пытается угадать привычки, прощупать черты характера, лишь только смотря, доходя до сути наблюдениями, а не расспросами? Крис решил именно так, и вскоре этот вопрос перестал его волновать или напрягать, это стало чем-то обыденным, что Себастиан взглядом следит, спрятавшись за сценарием, как Эванс прочитывает свой текст, или говорит по телефону, сфокусировавшись при этом в одну точку, или пьёт кофе, запрокидывая голову и оголяя шею. Крис и Себастиан проводили много времени вместе не только на конвенциях или подобных мероприятиях, где должен был быть весь каст, но и в повседневной жизни, когда выдавались свободные выходные. Как правило, они собирались по очереди на квартирах друг друга и проводили день в бессмысленном поедании пиццы и каких-то салатов европейской кухни из любимой кафешки Себастиана, тупом просмотре телевизора (“Только не Марвел, Себ, серьёзно!”) и травле различных шуток и смешных историй. Заразительное веселье заполняло всю комнату, начинало бродить, и если сначала была неловкость во фразах, которыми обменивались Себ и Крис, то через несколько часов они уже хохотали, как безумцы, и это было совершенно нормально и привычно. Крис не верил в понятие “родственная душа”, потому что никогда не встречал людей, с кем был бы настолько близок, с кем мог бы разделять абсолютно все свои взгляды, но других слов для определения его с Себом отношений он не мог подобрать. Иногда Крису казалось, что это какая-то затянувшаяся галлюцинация, преследующая его, а он, может, лежит уже в отдалённой от цивилизации лечебнице — так он с Себастианом был схож, что это казалось невозможным. Общение никогда не было в тягость, слова летели с губ легко и свободно, и Крис мог поклясться, что временами видел нить, тянущуюся от своего запястья до запястья Стэна, появляющуюся на один единственный миг, а потом растворяющуюся в ослепительных лучах летнего солнца или в ночном густом сумраке. С появлением Себа в собственной жизни Крис невольно начинал анализировать свои возможные чувства, потому что к Себастиану он привязался куда сильнее, чем мог представить, и он уже не был уверен, что это всё ещё можно назвать дружбой. Влечение к мужчинам давно не открытие для него: ещё в школе Крис выяснил, что является бисексуалом, когда заглядывался на чертовски эрудированного одноклассника. Поначалу это было значительной проблемой для Криса, он постоянно задавался вопросом “А нормально ли это?” и не мог себе ответить на него положительно. Но он являлся таким, и это не просто блажь или привычка, от которой можно было бы избавиться, стоило бы поднапрячься и взять в себя в руки, — нет, это был просто Крис, просто так получилось. И с этой данностью пришлось смириться, подавляя желания внутри себя, как бы это ни крутило и ни давило на него. Съёмки “Первого мстителя”, как показалось Эвансу, закончились невероятно быстро, и на вечер дня, когда последняя страница сценария была перевёрнута, был назначен грандиозный банкет на всю съёмочную команду и актёров. Крис бы не соврал, если бы описал это событие как “такую массовую попойку мир давно не видел”. Все, кроме Криса, — держащего себя в рамках в подобных ситуациях, чтобы утром не проснуться с одинокой мыслью “Я всё ещё в Америке или уже нет?” — были пьяны часа за два, а когда Себастиан начал ронять из ослабших пальцев бокалы, всё так же следящим взглядом очерчивая контуры фигуры и лица Эванса, Крис принял решение увести его на воздух. Или хотя бы туда, где нет шума и выпивки. И именно с принятием этого решения всё пошло как-то не так. В комнатке, куда он завалился с Себастияном, было темно, душно и пахло спиртным, будто помещение забыли проветрить после бурной вечеринки. Кислорода было мало, Крис вдыхал полной грудью, с присвистом; Себастиан стоял на расстоянии вытянутой руки, различимый лишь блеском глаз во мраке, а потом он оказался вплотную к Крису, пальцы заскользили по руке... И Крис сделал ужасную, отвратительную вещь, разбивающую сердце яростным ударом о стену, и — Бог свидетель — сейчас, стоя за спиной Себастиана и не решаясь сказать хоть слово, он был готов рвать волосы на себе, чтобы хоть частью примерить ту адскую боль, какую причинил. Он всё ещё ощущал на запястье хватку чужих (нет) пальцев, прерывистое дыхание, ближе и ближе к собственным губам... А потом Крис поджал губы и, блядь, отвернулся, потому что нет, это неправильно. И глаза Себастиана, молящие, жаждущие, надеющиеся, потемнели и застекленели. Через мгновение дверь в комнату, где они стояли, хлопнула, и что-то внутри Эванса дало глубокую, разрастающуюся в стороны трещину. Музыка рвала барабанные перепонки, Крис шатался, обтекаемый снующими людьми, и тупо, в упор смотрел, как Себ один за другим брал стаканы (обхватывая пальцами и придерживая мизинцем за донышко), откидывал голову, одним махом выливая содержимое вниз по глотке, и со стуком ставил уже пустой стакан на стойку, кивая бармену сделать очередную порцию. Это же не может продолжаться вечно, ты понимаешь? Ты пришёл не смотреть. Иди. Крис сделал несколько (четыре) шагов, оказавшись возле свободного места рядом с Себастианом, и забрался на высокий барный стул. Как же это до смешного нелепо, господи. — Не наливайте ему больше, хорошо? — Бармен, к которому это было обращено, кивнул и отошёл в сторону, к другим посетителям, а Крис повернулся корпусом к Себастиану, смотря побитым псом — из-под бровей, сжавшись в плечах. Стэн прямо сидел на стуле, плеща виски о стенки стакана, и ухмылялся. Крис уже точно знал: сейчас Себастиан начнёт делать вид, что его это совсем не задело, будто ему плевать и его ничто не ранило. Он выпустит иголки безразличия и будет колоть ими, как укололся сам. Как укололи его. — Мне сказали, что ты ушёл, никому ничего не объяснив, а на улице я увидел вывеску бара и подумал, что найду тебя именно здесь. Стэн ухмыльнулся ещё шире, облизнул губы в привычной, свойственной ему одному манере — кончиком языка медленно описав дугу на верхней губе, но жест вышел свирепым с вмиг напрягшимися мышцами лица и шеи. — Уйди, — выплюнул он и закрыл глаза. Тяжело, будто заставил себя сделать это, и Крис был готов поклясться, что это было единственным движением, чтобы не дать глазам выдать ложь сказанного. Эванс смотрел на бьющийся в границах стенок алкоголь и представлял, что то же самое происходит со Стэном, только в куда больших размерах, хоть этого и не заметно; что-то обжигающе горькое крутится внутри, завиваясь, вылизывая внутренности, ошпаривая их. — Я уйду, но только вместе с тобой, — спокойно сказал Крис, склонив голову, не в силах дольше смотреть на искажающееся всё больше и больше желчью от боли лицо Себастиана. — Сейчас мы поедем в гостиницу и поговорим. Мы поговорим об этом, Себ, мне это нужно, тебе это нужно, а вот пить на сегодня точно хватит. — Я сказал тебе: уйди, — чеканно ответил Стэн, голос его стал угрожающим, агрессивным, каким никогда не говорил жизнерадостный и мирный Себ. А потом он повернул лицо, и Крис обмер, выпустив из горла беззвучный стон ужаса. То, что он принял за ухмылку, было скошенной на бок гримасой и отчаяния, и боли, и злобы. Последние силы, которыми Себастиан поддерживал лицо, ушли, и губы конвульсивно задёргались, подбородок задрожал, веки сдвинулись в приближении скорых слёз, и как же он, чёрт возьми, силён, что смог продержать в себе всё это столько времени. Та трещина, появившаяся на сердце, прошла его в полный оборот и расколола. Вот как это было, вот что чувствовал Себастиан, когда Крис оттолкнул его, не руками, фантомно, но от этого не более бережно или осторожно — будто внутри что-то рассыпалось на кусочки и осело внизу живота, в самых кишках. Это не колет долго и мучительно, не заставляет биться в агонии, охватывающей и тело, и мозг, этому не нужна вторая попытка: единственный выстрел — наповал. И прежде чем Стэн успел что-либо сказать или встать, чтобы уйти, Крис поцеловал его. Крепко обхватил горячую голову руками, впитывая исходящий от неё жар, подался вперёд и поцеловал забвенно, до ярких вспышек под веками, в каком-то беспамятстве, на игре эмоций. Впервые в голове не всплыл вопрос “А правильно ли это?”, и слово “неправильно” само по себе стало неправильным, потому что если любишь, то есть ли ему место вообще? Крис отстранился, шумно вбирая воздух через нос и сглатывая, а Стэн замер, дыша так же прерывисто, рвано, не открывая глаз. На языке у Эванса загорчило, как полынь, от выпитого Себом, вокалист продолжал надрываться из колонок (ему показалось, или музыка на мгновение была выключена?), и Крису совершенно неинтересно оглядываться по сторонам и смотреть, как много людей пялятся на только что поцеловавшихся мужиков, потому Себ прямо перед ним, с приоткрытыми губами и ровным лбом, и это самое прекрасное, что Крис только мог увидеть. Наконец Себастиан открыл глаза, посветлевшие, затуманенные, но уже не проступившими слезами, а исключительно бутылкой виски и тем, что он пил в течение всего вечера, и наткнулся на взгляд Эванса. Теперь он глядел открыто, смело, и на губах играла едва уловимая улыбка. — Скажешь мне “уйди”? Улыбка на лице Криса проявилась полностью, и Стэн, кажется, только сейчас пришёл в себя. Это было? Это реально? Себ мягко облизнул губы — сначала верхнюю, потом нижнюю, слегка прикусывая её зубами, — чтобы убедиться, что они влажны, немного смяты, что на них чужой (Эванса) привкус. — Отчего передумал? Крис скользнул руками по скулам, чуть покалывающим щетиной подушечки, шее и опустился на плечи, надавливая пальцами, а у Стэна в голове всё плыло, в груди билось что-то отчаянно радостное, казалось, сними футболку, раскинь руки — и оно вырвется, полетит. — Глупо врать себе. — Крис сделал паузу. — Теперь-то поедем в гостиницу? Себ даже не удосужился ответить — просто мотнул головой, разглядывая улыбку Эванса из-под прикрытых век.