Взгляд Императора

Обердин стоял с кружкой остывшего рекаффа и смотрел сквозь окно на сад. Искусственный ветер обдувал листву, длинные ветви раскачивались, не желая отпускать свои листья. Но несколько все же сорвались, падая на грунтовую дорожку, заботливо расчищенную сервиторами. В саду никого не было. Летописец был растерян. Он не знал, с чего начать, да если бы он и знал, решился бы он на это? Ему не с кем посоветоваться, невозможно связаться с Розилин. Он был в клетке, Кассий давно это понял, но зачем он был нужен здесь? Какой смысл держать шестерых летописцев, если никто не способен удержать их от предательства? Вдруг и он, Кассий, поспособствовал шпиону? Вдруг он и есть самый страшный дезертир? А вдруг ему привиделся собеседник в баре, и он полчаса болтал сам с собой, охмуренный парами разбодяженного вина? Летописец потер переносицу. В саду никого нет. И уже давно не было. Айнедиль куда-то пропала, возможно, боясь быть заподозренной. Можно ли сбежать из Дворца? Можно ли защититься, если злейшие враги работают бок о бок с тобой? Решив проветриться, летописец собрался спуститься в этот сад. Запахнув поглубже домашний халат, Кассий покрутился в поисках карты доступа, которая была спрятана в брюках. Захлопнув двери своих апартаментов, он пошел по коридору, шаркая тапками по алому ковру, и вышел наконец в зал, где находились лифты. По бокам от дверей стояли два кустодианца в своей шикарной броне, не сдвигаясь ни на миллиметр. Шлем одного из солдат слегка сдвинулся, когда Кассий обратился к нему: — Айнедиль давно не выходила? Или, быть может, она снаружи? Кустодианец замер в выжидательной позе, не подавая признаков интеллекта. Обердин вздохнул. — Девушка с короткими черными волосами. Пиктограф. Часто ходит в бирюзовом платье. Давно она здесь проходила? Кустодий некоторое время анализировал информацию, пока коротко не ответил: — Давно. Кивнув, Кассий решил дальше не расспрашивать солдата. Кустодианцы не умеют поддерживать диалог. Вяло тыкая в кнопку вызова лифта, он думал о том, каково быть величайшим воином в галактике, когда ты не способен говорить, думать и чувствовать по-человечески? Неужели Император не наделил их выдающимся интеллектом? А если и наделил, неужели в объем знаний не входит хоть одна толика философии, или, быть может, иронии? Двери лифта распахнулись. На хмурого Обердина смотрел улыбающийся интендант Марвос Браал. В руках у него был металлический контейнер, а в глазах играли огоньки. Изобразив удивление, Браал произнес: — Какая встреча, Обердин! Не ожидал вас тут увидеть. — Ну да, я же живу здесь… — пробормотал в ответ Кассий. Интендант поднял брови: — Что-что? А, впрочем, не важно, вы, видимо, спешите. Какой вам этаж? — Там, где сад. — Конечно. Вам на нулевой. А мне сюда, — Браал вышел из кабины, кивнув головой в сторону кустодианцев, — Жесткие ребята. Надеюсь, они меня пропустят. Ну что за цирк… — Как угодно, — летописец шагнул в лифт и принялся тыкать в кнопку закрытия дверей, чтобы избавиться от присутствия интенданта. А двери закрывались как назло медленно. Марвос стоял, сверяя пиктографа своим взглядом, с отвратительной улыбкой. И улыбка эта сверкала, пока двери не сомкнулись. Кассию хотелось плюнуть от отвращения — но разве же плюнешь в таких роскошных помещениях? Казалось бы, интендант не давал ему повода вызывать такую неприязнь, но все же она была. Да, немного грубоват, болтлив, своенравен — как и многие из нас. Разве же это повод кого-либо ненавидеть? Лифт ехал совсем недолго — нетипично для Дворца, но при наличии личного этажа жилого корпуса это не казалось столь необычным. При цене в сотни тысяч кредитов за квадратный метр на Терре такое расточительство было исключительно подарком судьбы. Широкие стеклянные двери отделяли небольшую веранду от сада. Толкнув их, Кассий почувствовал уличную свежесть, так точно переданную искусственной вентиляцией. На улице сейчас вечерело — поэтому сад медленно окрашивался в рыжий цвет и листья все сильнее трепетали на ветру. Выйдя сюда, начинаешь понемногу понимать, почему Айнедиль так полюбила это место. Кассий стоял посреди сада, под кронами широкого дуба, у небольшого золоченого столика. Он глянул вниз и заметил, что протащил с собой кружку рекаффа, так и не выпустив ее из руки. Только сейчас летописец задумался, как он выглядит — растрепанный, в домашнем халате и тапочках. В руке — кружка уже ледяного напитка, которому, видимо, было не суждено быть выпитым. Поставив рекафф на столик, летописец присел на скамейку рядом и закрыл глаза. Тишина. Спокойствие. Война… Война где-то там, далеко, она не дойдет сюда, никогда. Это лишь слухи. Это лишь сплетни. Это самое спокойное место во Вселенной. По сравнению с этим фактом война отходит на второй план. Она никому не нужна. А этот сад, он нужен ему. Нужен Айнедиль. Здесь тихо. И если за стенами Дворца будут падать снаряды и дропподы, то здесь по-прежнему будет гулять дуновение вечернего ветерка… Закрыться в искусственном мирке, забыть обо всем, забыть Императора, Хоруса, предательство, работу, долг и ужасы, что несет варп. Почему это должно его волновать? Почему сейчас, когда он греется в недоступной жителю улья роскоши? Сидя здесь и наблюдая за искусственным небом над головой, никогда не подумаешь, что ты находишься в глубине огромного Дворца, монстра, поглотившего тебя и не собирающегося отпускать. Ты лишь бактерия, не думающая о своем существовании и просто живущая, пока живется. Кассий протер закрытые глаза. Почему он? Почему сейчас? Это все столь мелочно, когда представляешь галактику, прекрасное скопление звезд, что собрал в своей руке Император. Способна ли эта галактика уместиться в голове человека? Сравниться с бесконечностью чудес и тайн, что творит житель Империума? А умещается ли это величие в голове Императора, возлюбленного всеми? Летописец открыл глаза. Веки жгло. Закат сочился сквозь деревья, и скоро потемнеет совсем. Шорох листьев стал заметнее, а пение птиц чуть тревожнее. Нехотя пиктограф встал, отряхнулся и отправился к входу в жилой корпус. Необходимо было хорошенько поспать, чтобы очистить мысли и облегчить голову. Лифт долго не ехал. Ожидая его, Кассий наблюдал за трепетанием прозрачных занавесок, что прикрывали широкие окна. Ветер в саду поднимался, и было ли это имитацией наружной погоды или самодеятельностью — было сложно угадать. Небо темнело, солнце все отливало алым, будто выйдя из-под молота кузнеца—Мануса. Будет дождь. «Это к очищению», — подумал про себя Обердин, наблюдая, как первые капли ударяют в тонкое стекло. Сзади раздалось шипение, и резные дверцы лифта разошлись в стороны. Кустодианы ожидали в той же статичной позе. Они были столь недвижны, что алая ткань с их доспехов оставалась на месте почти всегда. Было как-то унизительно ощущать, что ты вдвое ниже этого солдата, будто рост склонял тебя к раболепию. Но эти истуканы были способны на безумные вещи в бою. Кассий знает и видел это. Даже не кивнув никому из них, он зашаркал по коридору, сознавая, что рекафф, оставленный в саду, скорее всего, допивать будет сервитор. Ухмыльнувшись своей рассеянности, он внезапно услышал громкие голоса за одной из дверей апартаментов. Тут, судя по всему, жил Эйбус, один из документалистов. Кассий хотел уже было пройти мимо, но любопытство взяло верх, и он решил разузнать причину торжества. Кнопка звонка ответила переливной трелью, что зазвучала в апартаментах. Голоса смолкли. Спустя несколько секунд раздался голос из динамика: — Кто? — как-то живо для себя спросил Эйбус. — Кассий Обердин. Я решил узнать, как у вас дела, и, в общем, обсудить летопись Дворца. — Ну что же, заходи, тем более что я уже не один. Будет о чем поговорить. Удивление Обердина прервала открывшаяся дверь, и летописец, недолго думая, шагнул внутрь. Их было двое. Это было логично — ведь они так похожи. В чем-то сошлись. Эйбус уселся в кресло, в то время как Косак что-то настраивал на экране гололита, что раскинулся на полстены. — О, Обердин, приятно тебя видеть, — обернувшись, сказал молодой документалист, — Я тут как раз демонстрирую новую информацию… Дождавшись приглашения присесть, Кассий устроился на широком диване, абсолютно идентичном с тем, что стоит в зале у него. Запах сигаретного дыма сочился по комнате, и, вкупе с полутьмой помещения создавалось ощущение пребывания в злополучном баре «Сверхновая». Кассий передернулся. Эйбус, тем временем, прикуривал еще одну самокрутку золоченой терранской зажигалкой. После нескольких секунд помех и дрожания, изображение на гололите, наконец, стабилизировалось и явило зрителям три портрета примархов: Дорна, Хана и Сангвиния. Обердин поднял бровь. — Они чего? — Они считают сейчас. Инвентаризация, учет резервов, количества боеспособных космодесантников, бронетехники и так далее, — с энтузиазмом ответил Косак. — Погоди, они что? Где они? — Прилетели! А ты не знал, Кассий? Странно, весь Дворец уже гудит. Помощь Терре пришла! Десятки тысяч Белых Шрамов и Кровавых Ангелов. Это было прекрасно, поверь мне. Мы… — Мы были там, Обердин, — продолжил за него Эйбус, — На встрече легионов. Это было незабываемо, и я, лично, пожалел, что я не пиктограф. У меня не было возможности запечатлеть эту ослепительную красоту никак, кроме как в словах. Там было столько материала, чтобы… — Здесь?! Примархи? — ошарашено переспросил Кассий, — Я, по правде, вообще замкнулся последние дни, никаких новостей не читаю… — И очень зря! Вам стоило там побывать! — наставляющее протянул Косак, — Это был просто пир для летописца! Обнимающиеся примархи, ликование солдат, радость воссоединившихся братьев… Право, это больше работа Эйбуса — он у нас романист, гений деталей и чувств. — Не льсти мне, — повел сигаретой Эйбус. — В любом случае, сейчас проходит военный совет, на котором встретились все командующие офицеры армий, — начал Косак, пролистывая вниз изображение, где появился текст с цифрами и данными, — Они решают, как откорректировать оборону, чтобы учесть два новых легиона. Сейчас считают, сколько войск в распоряжении у Главнокомандующего. Результаты обнадеживающие — хотя присутствие Жиллимана или Эль Джонсона гораздо значительнее сказалось бы на войсках. Но вы послушайте: количество космодесантников выросло в 2 с половиной раза. Такого гарнизона на Терре еще ни разу не было, и знаете, что я бы хотел уточнить? Кустодианцы способны держать любую оборону, отбиться от любого врага — но не от предателей. Поэтому космодесант сейчас так важен для нас. Имперская Армия, конечно, тоже важна, но вы вдумайтесь, насколько точнее и разрушительнее воска легионов. Более того, они прибыли также со своими экспедициями, так что обычных солдат стало на порядок больше. Но техника — это просто восторг! Тысячи и тысячи штурмовых мотоциклов, Шрамы просто помешаны на скорости! И еще сотни… На фоне болтающего Косака Эйбус глубоко затянулся дымом и, выдохнув его, протянул, глядя в пустоту: — Ты бы видел Сангвиния, Кассий. Он прекрасен даже в своей печали. Пиктограф согласно кивнул, хотя едва ли мог себе это представить. Просидев полтора часа у документалистов, Обердин, откланявшись, ушел. Он прослушал сотню лекций о военной машине Империума, просмотрел сотню документов и работ обоих летописцев. Они были чисты. Из полученной им информации, полезной для Кассия было процента два, но они сыграли свою роль — ни одного упоминания о Вратах Вечности в их архивах не нашлось. Он даже специально переспрашивал — и они ответили, что, мол, запечатление архитектуры — дело скорее пиктографов, с чем Обердин тут же согласился. И в целом он упивался информацией о подкреплении — настолько оптимистичны были слова Косака, что Обердин вышел из их апартаментов с потеплевшей душой. Хорошие новости всегда попадают в цель. Проходя мимо апартаментов Айнедиль, летописец остановился. Ему захотелось зайти внутрь, узнать, как у нее дела. Она так долго не появлялась в саду, что Обердин стал даже скучать по ней. И почему-то ему казалось, что она здесь, а не где-то еще. Сделав несколько шагов по мягчайшему ковру, он остановился и прислушался. За дверью было абсолютно тихо. Но там кто-то был. Определенно был. Кассий приложил ухо к холодному металлу двери. Ни шороха. Тогда он выпрямился и надавил на звонок. Тот нехотя разорвал тишину помещения. Никто не шел — ни шагов, ни голосов. Летописец позвонил еще раз. Он стоял несколько минут, отчаянно пытаясь уловить чье-либо присутствие. Тщетно. Он хотел было уже уйти, как в голове всплыло предупреждение Улиса о том, что даже пиктограф может оказаться предателем. Он в последний раз надавил на кнопку. Спустя минуту ожидания, внезапно раздался бесцветный голос из динамика: — Это кто? Кассий, обдумав свои слова, выпалил: — Это Обердин. Пиктограф, тоже. Эм… Ты давно не появлялась, и вот я решил проведать тебя. Узнать, как ты. Быть может, помочь тебе с чем-нибудь. Айнедиль некоторое время молчала, прежде чем ответить: — Да чем мне можно помочь? Все нормально. — Послушай, я же слышу, что у тебя какие-то проблемы. Давай поговорим. Ты прячешься где-то. Дай я хоть тебя увижу. Айнедиль вздохнула. А затем дверь отодвинулась в сторону. Она стояла перед ним, одетая в домашний, как и у Кассия, измятый халат, ее черные волосы были взъерошены, а лицо казалось чересчур бледным на фоне проявившихся под глазами кругов. Она посмотрела сквозь него пару мгновений, а затем, буркнув «Здравствуй», повернулась и пошла вглубь апартаментов. Пораженный видом коллеги, Кассий зашагал за ней. В помещениях было удивительно темно, лишь неяркий алый свет лился из одной комнаты. Выйдя в зал вслед за девушкой, летописец заметил приоткрытые окна, за которыми бушевал дождь. Ветер прорывался в помещение, рождая холод и неуютный сквозняк. Пройдя к продавленному дивану, Айнедиль устроилась на нем, поджав ноги под себя. Рядом с ней журнальный столик был завален каким-то металлическим хламом, остатками еды и бутылками вина. Одежда и другие предметы туалета были разбросаны по полу. Первым делом, съежившись, Обердин захлопнул окна, которые источали пронизывающий ветер. Повернувшись, он посмотрел на Айнедиль, потирая свои ладони. Они были ледяными. — Ну и холодно же у тебя… — протянул он, оглядывая мусор на полу. Вскользь взглянув на него, девушка приподняла лежащий рядом с ней плед, предлагая гостю. — Нет, спасибо, я… — начал Кассий, поймав взглядом камин, что был встроен в одну из стен. Судя по всему, это был камин старой схемы, работающий на дровах. У Обердина появилась идея. — Я сейчас, — сказал он, скрываясь в темноте коридора. Через несколько минут он появился, держа в руках охапку дров. — Ты не против, если я разожгу его? — кивнул летописец на камин. Айнедиль пожала плечами, и Кассий принял это за сигнал к действию. Обычно подобной работой занимались сервиторы, но сейчас было не до этого, да и пиктографу захотелось сделать хоть что-то собственными руками. Разложив дрова, он вырвал несколько листов из печатной газеты, что лежала тут же. Айнедиль даже не смотрела на него. Подложив бумагу под дрова, он начал чиркать зажигалкой, что нашлась на столике, пока не появилось теплое пламя. Подпалив страницы, он немного поддул огонь, пока пламя не охватило дрова полностью. Сделав свое дело, он нерешительно присел на диван рядом с девушкой, разглядывая ее. Оторвав взгляд от уютного пламени, она посмотрела на него в ответ. — Что случилось? — спросил Кассий так тепло, как не говорил еще никогда. Глубоко вздохнув, девушка вновь уставилась на огонь. Языки пламени дрожали в ее глазах. — Случилось все, — ответила она тихо, — Я не знаю. Все сжалось, перевернулось, испарилось. Я не могу больше снимать. Кассий знал, что девушка была владелицей весомого и дорогого аппарата, что она повсюду таскала с собой. — А что с твоим пикт-кастером? — спросил он. Айнедиль усмехнулась и указала на груду обломков, лежащую на столе. Обердин пригляделся к ним. — Мне сломали его. У меня больше нет инструмента. Я не могу больше снимать. Покрутив пару деталей в руках, ее собеседник прикинул, кто мог разорвать прочный металл своими руками. — Сожалею, но… Кто это сделал? С чего бы? Айнедиль промолчала. Некоторое время Кассий слушал лишь треск огня в камине. Протерев глаза, пиктограф, наконец, ответила: — Дорн. Обердин поднял брови, подумав, что ослушался: — Примарх Дорн? Девушка кивнула, протягивая руку к бутылке. — Но почему? Зачем ему это? Разве он не знает, что ты — избранный летописец? Сделав пару глотков вина, она ответила: — Мне в тот момент было не до объяснений. Он был в ярости. Я преградила ему дорогу, помешала и сфотографировала… Он был взбешен. Не знаю, возможно, я получила по заслугам. С этими словами она вновь приложилась к бутылке. Обердин почесал затылок. — В голове не укладывается. Чтобы Дорн проявил ярость… Ну он, конечно, солдат, но сын Императора не должен быть так жесток. А разве у тебя лишь один пикт-кастер? Запасного у тебя нет?.. — он осекся, встретив ее мрачный взгляд. — Ну, а… Хотя бы пикты удалось спасти? Айнедиль сделала неопределенное движение рукой. — Более-менее сохранилось три негатива. Я их проявляю сейчас. — По старинке? С негатива? Так это твои кадры проявляются… — Да. — В той комнате. Я не знал. Это удивительно, в современную эру. Девушка вздохнула. — Браал также мне сказал… Обердин нахмурился: — Он заходил к тебе? Кивнув, Айнедиль приложилась к бутылке, но из той вытекло лишь несколько капель вина. — Что он хотел? — Как всегда, — голос звучал как шепот, — Требовал материал. Сказал, что с него три шкуры сдерут, если летописцы не будут выполнять свои обязанности. Намекнул мне, что я дурачусь вместо работы. Когда я рассказала про инцидент с Дорном, он не поверил, но, увидев детали от пикт-кастера, нехотя пообещал что-нибудь придумать. — Скользкий тип, — выдавил Обердин, косясь на бутылку, — У тебя есть еще вино? Девушка одарила его удивленным взглядом, и ответила, уже бодрее: — В холодильном шкафу, на кухне. Прихвати пару бокалов, мы же не дикари. Вскочив, Кассий направился в коридор. Проходя мимо сочащейся алым ванной комнаты, он не удержался и зашел внутрь. На тумбах и стиральной машине были разложены флаконы с различными химикатами. На столе стоял тазик, наполненный раствором, от которого расходился ощутимый запах серы. Красное сияние исходило от лампы, установленной на треноге в углу комнаты. Под потолком на бельевой веревке были закреплены три снимка, каждый из которых еще был в процессе проявки. Летописец подошел поближе и пригляделся. Первый снимок был совсем размыт, но на нем угадывались очертания папоротника из сада жилого комплекса. Второй снимок изображал Дорна во весь рост. Лик его был решителен и преисполнен печали. Взглядом он будто искал утешения, но не видел вокруг ничего, кроме чуждого мира. Броня его сияла, подсвеченная вспышкой почившего пикт-кастера. В целом снимок был очень удачным, хотя и был, скорее всего, случайным. А третья фотография насторожила Обердина. Он снял ее с веревки и пригляделся. Среди расплывающихся пятен виднелся величественный рельеф, изображавший Императора как покорителя Тьмы, Хаоса и суеверий. Сияющее его копье пронзало голову змею, что символизировал отчуждение и злобу людей. Над головой правителя сиял нимб, рассеченный пополам створками Врат Вечности. Снимок был четкий и правильный. Он был сделан без спешки, с толком и расстановкой. Все детали величественного сооружения были отчетливо видны. Нахмурившись, Кассий повесил снимок на место. Девушка явно проявляла интерес к Вратам, выказав неподдельный восторг, завидев их в первый раз. Это могло быть совпадением, но Улис предупреждал… Подумав, летописец признал для себя, что тоже бы непременно запечатлел это произведение искусства, если бы не его извечная лень. Вздохнув, Обердин решил пока что не подавать виду — девушке явно была нужна поддержка, а понять, что ее интересует, можно было, только позволив ей делать пикты вновь. Кивнув своим мыслям, пиктограф незаметно выскочил из апартаментов коллеги, а несколько минут спустя вернувшись с увесистым грузом в руках. Забежав на кухню, он выхватил из холодильника бутылку дорогого южнотерранского вина и вернулся в зал. Явно заждавшись его, Айнедиль лениво вертела угольки золоченой кочергой, присев на колени прямо рядом с камином. Услышав шаги, она повернулась к нему со скучающим видом и сказала: — Тебя не было долго. — Я тут подумал, — ответил Кассий, присаживаясь рядом на пол, — Что у меня есть способ тебя подбодрить. Я знаю, что в этом нет души, но все же… Он явил свету бледно бежевый сервочереп, экипированный качественной пикт-камерой со сложной системой линз. Поставив череп на ковер между ними, он также вытянул небольшой планшет и протянул его девушке. Она нерешительно приняла его. — Можешь забрать его себе. Он очень хорош, поверь мне. Как бы ты ни любила старую камеру, этот инструмент не обделит тебя качеством. Он мой любимый, поэтому мне приятно его тебе отдать. С планшета можно им управлять и программировать его. Он твой. Обердин вгляделся во влажные глаза девушки. Они выражали такую гамму чувств, что летописец был просто пригвожден ими к полу. Не в силах оторвать свой взгляд от сверкающих огоньков, Кассий собирался что-то сказать, но потонул в своих ощущениях, когда губы девушки прильнули к нему. Растерявшись на мгновение, он прижал ее к себе, не желая отпускать. Долгие секунды они были вместе, пока Айнедиль не оторвалась от него, и Обердин не заметил блестящие слезы на ее щеках. Мягкие губы ее шевелились, пытаясь что-то вымолвить, но мужчина приложил к ним палец, не желая ничего слышать. Он потянул ей бутылку вина, шепча едва громче трещащего костра: — Я не взял бокалы. Она растеряно улыбнулась и ответила: — Не важно. И они снова неспешно растворились в объятиях. Когда на искусственной улице за окном запели птицы и первые лучи солнца пали на деревья, когда черные как смоль угли в камине окончательно остыли, два человека, два узника непростых обстоятельств, все еще были вместе. Они видели общие сны, и не было в них ничего, кроме теплящейся надежды.