Прошепчем судьбе гнилое «не»

      Вселенная, где люди живут судьбами своей второй половины, радует только больных на голову. С возрастом, когда человек готов строить отношения, проявляются его чувства. Никто не спрашивает — хочет ли этого сам человек. Это просто как должное, с которым мирятся все, проживая остаток дней в паре с человеком, который по существу, должен понимать и принимать чувства. Люди не предназначены друг другу с рождения. Только с определенного момента, который может наступить хоть когда. Оживленный чувствами, порождаемый и искомый, словно быстрое перелистывание страниц комиксов. Чонгук никогда бы не подумал, что его предназначенного найдут так быстро. Что судьба окажется настолько сукой. Что в один момент, когда он будет просматривать сайты, посвященные маньякам и подобному, которые скидывал ему друг, чтобы чисто «поприкалываться», как он говорил, «пообсуждать всяких зэков», перед глазами будет плыть экран от крови. А когда перепуганный, взъерошенный и с криками, Гук влетит в комнату родителей — по телевизору будут показывать его фоторобот. И с того дня в жизни появляется всё больше крови. С самого утра перед глазами плывет, Гук утирает черным рукавом свитера слёзы, которые выступают от яркого солнца, не оставляя красных пятен на темной одежде. Гардероб сменяется мрачными и холодными цветами. Чонгук чувствует необходимость быть рядом со своей парой. Как любой другой человек, ему хочется узнать: а каково это — быть рядом с предназначенным? «Гибристофилия — это сексуальное влечение к людям, совершившим громкие, шокирующие преступления». Теперь Чону не так смешно, как тогда, когда он только прочитал определение странному слову. Теперь Гук знает свой диагноз. И чтоб его побрал, этого друга, у которого парой стал тридцатилетний мужик с отцовскими повадками. И слышать «папочка» с уст знакомого уже не так непривычно.       Открывая ссылку вновь и вновь, где идет описание жизни маньяков, перечитывая знакомые строки, из-за которых чувства захлестывают с головой, Гук кусает губы, старается сдерживать порывы расхерачить их в кровь.       Спустя три недели, когда уже невыносимо видеть вместо воды у себя в руках кровь, Чонгук решается ступить навстречу судьбе. Ещё, конечно, хочется покончить с собой, представляя эту нелепую встречу, но больше тянет к паре. Кто это, что это и почему? Как отреагирует? Как вообще будут развиваться их отношения? «Никак», знает заранее Гук. Чон бы мог с легкостью сдать своего предназначенного полиции. Мог бы, но не сделает этого. Пока. В темных очках, скрывая длинными рукавами кофты поцарапанные костяшки, Гук сдерживает рвотные порывы и плетется, куда ноги несут. А несут они его через множество дорог, замедляя шаг, чтобы сигналили машины, чтобы водители плевались ядом, называя Чона обдолбанным. В какой-то степени они правы. Настолько не в себе Гук себя ещё не ощущал. И от этого смешно. Пробираясь сквозь переулки, парень тяжело дышит, в глазах темнеет, а по щекам снова скатываются густые дорожки крови. Совсем рядом. Ещё немного. Чонгук останавливается у гаража, рассматривая переполненные урны. Вокруг наставлены бутылки, над мусором кружат зелёные мухи, а Гук не уверен, что в черных пакетах бытовые отходы. Под железной крышкой зажат клочок волос. — Не судьба, а настоящая сука, да? — спрашивает внезапно глубокий голос. Чонгук прикрывает глаза, вслушивается в ровное дыхание, а после прижимается лбом к гаражу, прикладывая руку к своему сердцу. Их разделяет дверь. Которая почти сразу поднимается, проливая свет на бетонный пол, застеленный пыльным ковром. — А я тебя по телевизору видел, — говорит Чонгук вместо приветствия и выглядит до крайнего глупо. — У меня голова болит от каждого бита, — вторит своё Тэхён, находится носом к носу с Чоном, — голос стал в разы резче. За что ты так? Младший усмехается, опуская голову, отчего очки сползают ниже, открывая глаза, полные кровавых следов и поцарапанные щеки. — Хотел бы знать, — глотая накопившуюся слюну, говорит Гук. Тэхён не представляется, он прекрасно знает имя младшего с того самого момента, как судьба, наконец, нашла его предназначенного. Ему до боли в висках хочется взять своё, как он любит. Но нельзя. С предназначенным так не прокатит. Глаза в глаза. У Чонгука губы дрожат. Кривится в подобие улыбки, но выходит только оскал. Обдолбанный, нездоровый. Чон обхватывает шею Тэхена, приближая к себе и выдыхает в губы. Они оба немного в дерьме, запятнанные собственной судьбой. И раз уж она такая сука, можно и рискнуть. Старший сжимает зубы, на шее играют желваки, а в нос ударяет запах запекшейся крови. Соленой, пахнущей кисло. Тэхён не целует, он вгрызается в губы тонсэна, сжимает меж зубами нижнюю губу и оттягивает, царапая кожу. В бешеном темпе, словно за ними гонятся, Ким наступает на Гука, заставляя спиной пятиться к тумбе, на которой стоит старый черно-белый телевизор. Чонгук мычит в поцелуй, руками опирается сзади, нащупывая подушечками пальцев экран. Тэхён сжимает волосы на затылке Гука, дергает назад и снова на себя, трескается зубами о зубы Чона и широко раскрывает рот, целует сразу глубоко, языком вылизывая зубы и небо, дотрагивается до языка младшего. У Тэхёна в ушах гребаные басы, музыка звучит во всю, будто ему плеер встроили, а у Чонгука по запястьям расходится кожа, заставляя кричать не по-человечески. Ким руками шарит по телу, задевает ногтями открытую кожу и обхватывает кисти Гука, тянет их к своему рту. — Ну сука, — шипит Чон, дергаясь на месте, когда зубы вгрызаются в его запястье, проникая в свежие раны. Телевизор на самом краю тумбы. Хватает ещё одного толчка, чтобы он полетел вниз, сразу же образовывая громкий стук. Тэхён толкает младшего, чтобы тот сел на тумбу. Чонгук может только ощущать горячие потеки на своих щеках, которые Ким слизывает своим языком, громко мычит от удовольствия и вслух проклинает ебучую судьбу. Потому что они не могут друг друга не возбуждать. Потому что касаться предназначенного — это несравнимое ни с чем чувство. Старший думал, что его половина будет такой же нездоровой, как и он сам. Это мог бы быть кто-то из серийных убийц. Кто-то, вроде Линетт Фромм, плакат которой висел на стенке гаража. Мог бы быть даже полицейский, в тайне мечтающий нагнуть кого-нибудь из этих уродов. Но Тэхен никак не ожидал связать себя с мальчишкой, который кончает только от одних аккордов. Который преобразит его голос под свои желания. Чонгук взаправду рыдает, ощущая себя одновременно хуже и лучше всех. Короткие ногти скребут по его ранам на запястьях, зубы Тэхёна вгрызаются в глотку, кусая до фейерверков под глазами. Чон ногами обхватывает старшего, почти валит на себя, под пальцами трещит воротник. — Сколько… о боже… сколько ты убил? — спрашивает Чонгук, желая слышать голос Тэхёна, который занят ремнем тонсэна, пытаясь расстегнуть застежку. — Семь, — коротко отвечает Ким, слыша как стонет от его голоса Гук, прикрывая глаза. Ебанутый. Лучше него может быть только Тед Банди, на которого Тэхён спускает два года подряд. В воображении Чонгука уже сцены убийства. Все до последнего. И море крови, которая стекает от локтя до тонких пальцев, капая на пол. Тэхён лезет в карман, в руке еле удерживает складной нож, который выскальзывает из-за влажности ладоней. Гук испуганно глядит на острый конец, но в то же время представляет, как глубоко в него может войти нож и несдержанно тихо скулит, поддаваясь вперед. Тэхён разрезает черный свитер, задевая пресс, оставляя обжигающую полосу. Чон вскрикивает, хнычет и ломается, ощущая губы Кима на своем теле. Тэхёну хочется вслух рассмеяться от комичности ситуации. Ему остается два-три дня, он уверен, что Чонгук сдаст с потрохами, потому что ощущает. И такое Кима заводит. Похлеще полицейского в его фантазиях. Но ещё не дотягивает до обожаемого Банди. Младший отдает всю нежность, вбирая в себя огненную страсть, вместе с болью, которую причиняет Тэхён, кусая за ширинку. Зубы вгрызаются в металлическую застежку, та царапает по деснам. — С тобой я не доживу до завтра, — на выдохе произносит Гук, цепляясь пальцами за волосы старшего. У Тэхёна едет крыша. Он руками пытается сдернуть джинсы с Чонгука, а вслед за ними тянутся трусы, открывая часть менее загорелой кожи. Ким опускается, собираясь сесть на колени, но внезапно замирает, уставившись на Гука. Тот не сдерживает себя, тихо скулит, сжимает до боли волосы хёна и ерзает на тумбе. — Без тебя я, кажется, оглохну, — отвечает Тэхён. Им нужно. Они воспламенились, и никто не в силах потушить. Словно головки водостойких спичек, если такие ещё существуют.

Гребаная предрасположенность, — думают оба. Нет будущего, — соглашаются вместе, отдавая свои тела на растерзание желанию. А это «будущее» имело место быть в их жизни? — шепчет судьба, ехидно скалясь.

Тэхён приподнимается, вцепившись руками чуть выше колен Гука. Тонкая кисть мажет по рельефному прессу, очерчивает ключицы, пальцы сжимают крепкое плечо, нажимая на него. Чонгук не глупый. Он вообще сплошное жизненное «не», которое всех так раздражает. И судьба, видимо, достигла своего апогея. Елозя на тумбе, чтобы встать на пол кроссовками, промокшими от луж на улице, Чонгук не отлипает от старшего, поражаясь его телу. Худощавый, длинный и незагорелый. С повадками настоящего аристократа и завышенной самооценкой. Гуку хочется сломать, стереть в порошок и размазать это самомнение, когда он резко опускается на колени перед Тэхеном, дергает того за ремень и вжимает в тумбу, заставляя опереться о неё поясницей. На руках Тэхёна никогда не бывает его крови. Преступник? Преступник. Подумать только, человек, у которого вся жизнь в ярких красках, начиная от алого, заканчивая бордовым, страдает несколько недель подряд от громких звуков, засыпает под колыбельную Брамса, а саундтреком его укрытия от полиции служит Карл Орф. Тэхёну, который ни разу не жаловался на свою жизнь, который не угнетал всяких задротов, поскольку сам являлся таким, судьба плюет в лицо не очередным животным сексом, не какой-либо передрягой, от которых уже вся задница горит, — нет, она просто подсовывает мальчишку. И вот здесь только погрязнуть можно без шанса на жизнь. Сыпучий — Чон-Чонгук — песок. Тэхён закусывает губу, пропускает ладонь меж волос Гука, вдавливая лицом в свою ширинку. Младший прекрасно понимает намеки, но он не спешит. Он же «не», как иначе. Просовывая руки под огромную серую толстовку, Чонгук едва нащупывает чужое тело. Под пальцами ощущаются выделяющиеся ребра. Гук осмеливается, наплевав на всё. Задирает вещицу к самому подбородку хёна, губами припадает к впалому животу и лижет солоноватую кожу. По телевизору Тэхен светился более трёх раз. Он называл себя гнилым справедливцем. «Убивая других, я очищаю город. Одна живая мразь всяко лучше пяти уродов» писал он после каждого найденного трупа. Его ищут, но никак не найдут, а Чонгук, вот, нашёл. Джинсы и трусы уже на уровне щиколоток. Пряжка ремня волочится по полу, звонко ударяя о бетон. Меж пальцев Тэхена — волосы Чонгука. Меж губ Чонгука — член Тэхёна. Равносильно ли? Им поебать. Старший глаза закатывает от удовольствия, а после шипит внезапно, стоит ровным зубам Гука пройтись по чувствительной коже. Они уже нашли друг друга. Одна на двоих судьба, кого теперь стыдиться? Гук ногтями врезается в кожу на ягодицах, тянет на себя, давит рвотный позыв, заглатывая глубже. На веках слёзы, на лбу пот, а в штанах колом стоит. Тэхён дергает на себя сильнее, трахает в раскрытый и горячий рот, а после с протяжным шумным выдохом опускает голову и скользит рукой к затылку Чонгука, не давая отстраниться. Сперма каплей выступает на губах Гука. Перед глазами мутно от слёз и подкатывающей тошноты. Всё же не выдерживая, Чон раскрывает рот, в ладонь сплёвывает семя Тэхена и вытирает о свой живот, где без остановки сочатся капли крови от недавней царапины ножом. — Обречены, — усмехается Ким, опираясь локтями на сзади стоящую тумбу. Теперь не бывать свободной жизни, теперь он физически не выдержит без Гука. А того нигде не закроешь, разве что заказать можно, деньги на это есть. Но разве успеет? Чон сдаст его быстрее, чем Тэхён доползет до душа в его гараже, который состоит из шланга и голых переключателей. Но пока душ идёт на последнее место. Чонгук поднимается, встает один в один к Тэхёну и взглядом встречается. Напротив глаза шальные, красивые до безумия, на губах кровь, которая смешивается со слюной в уголке. Гук склоняется ближе, целует, языком обводя влажные губы. Не так всё представлялось, но разве это важно? Тэхён послушный в плане любовника. Он не сопротивляется, когда его разворачивают лицом к тумбе. Молчит, когда Гук заставляет прогнуться в спине, выпячивая задницу. — А я о полицейском мечтал, — хрипло смеется Ким в сгиб локтя, чувствуя нежные поглаживания на пояснице. — Будь ты каким-нибудь продавцом фиалок, я бы обиделся, — хмыкает Чонгук, а после легко целует в спину, обводя мелкие родинки губами. — Ты это… Под диван загляни, там пару резинок должно заваляться. — Ага, а вместо смазки, я так понимаю, машинное масло? — насмехается Чонгук, обводя взглядом темный гараж, в котором только в угле тускло мигает лампочка, висящая на потертом проводе. — Насчет этого не нагружайся, я и на сухую выдержать могу, — бубнит Тэхён в локоть, ощущая себя не в самом комфортном состоянии. Скорее, он любит нагибать, а не его. — Вот и ладно, — соглашается Гук, но от старшего не отходит. Чонгук облизывает свои губы, пальцами скользит по ложбинке меж ягодиц и склоняется ниже. Тэхён сжимает руки в кулаки, вжимает голову в плечи и не сдерживает стон. Горячий и юркий язык обводит сжатое колечко, толкаясь вперед. Ким хочет отстраниться, но чужие пальцы только сильнее сжимают его задницу. Под глазами плывут пятна, старший едва держится на ногах, раскрывает рот в немом стоне, и только спустя мгновение надрывно вскрикивает, ощущая вместо языка член Гука. Рука давит на поясницу, заставляя прогнуться максимально. Чонгук не теряет самоконтроль, сгибается над Тэхёном и обхватывает всего, прижимая к себе. — Ты идиот, — сжимая кулаки, выстанывает Тэхён, остро ощущая в себе младшего. Пульсирующий горячий и твердый член скользит в тугом Тэхёне, стенки сжимают у основания, взрывая фейерверки звёздами под глазами Чонгука. — Тебе же лучше, — хмыкает Гук, а после делает короткий толчок, заставляя старшего пошатнуться и крепче ухватиться за тумбу руками. — Я последний раз проверялся три года назад, — еле выговаривает Ким, чувствуя на животе чужие руки, — не уверен, что чист. — Как раз и проверим, — дергает бровью Гук, хотя Тэхён не видит этой насмешливой ухмылки. Чонгук начинает двигаться, сжимая Кима поперек живота. Давит на просматривающиеся ребра, обтянутые одной прозрачной кожей. Тэхён задыхается собственными вдохами, зарывается в изгиб локтя, кусая губы до лопающейся кожи. Он испачкан вдоль и поперек. Словно убивая себя заживо, старший слышит звон в ушах, но толкается навстречу бездумно. Гук замедляется только чтобы услышать сорванное и хриплое «не нужно». Не нужно нежности, не нужно заботы, не нужно ничего, хочет попросить Тэхён, но взамен слышит «хён». Младший касается члена Кима, накрывая чужую ладонь своей. Движется в ритм своим толчкам, а губами ведет по коже, где только может дотянуться. Тэхёна размазывает по тумбе. Он кончает со скрипом под ногтями, с громким выкриком и чувствует на бедрах влажность. Липкая сперма стекает по ногам, к самым дрожащим коленям. Чонгук не кончил в него, а сейчас не отлипает, целует в затылок и пальцами размазывает собственное семя по телу Кима. Старший едва оседает, но его успевают подхватить сильные и крепкие руки, Чонгук разворачивает лицом к себе, прижимает к боку и смазано целует в висок. Тэхён весь льнет, у него отказала функция соображать и теперь превращение в мягкую и податливую консистенцию неминуемо. Гук не может этим не воспользоваться, усаживает хёна на тумбу, где сидел ранее он сам, руками давит на колени, раздвигая в сторону и пальцами в воздухе очерчивает острое плечо Тэхёна, проводит до самой кисти, берет обе руки в ладонь и устраивает на своих плечах. Чонгук притягивает старшего к себе, хватает под коленями, а Тэхён успевает только всхлипнуть, обвивая шею Гука руками. С хлюпающим и чпокающим звуком член легко входит меж ягодиц. Ким поджимает пальцы на ногах, выстанывая в шею младшего. У них есть семь часов, чтобы вдоволь вкусить всю прелесть предназначенного. Чтобы в ушах Тэхёна музыка пульсировала битами до крепко зажмуренных глаз, чтобы у Чонгука перед глазами всё плыло от собравшихся в уголках глаз кровавых слёз. У них есть немного времени на двоих, чтобы запастись им на долгие годы разлуки, которая неминуема. Фоторобот Тэхёна висит на каждом магазине, его проклинают тысячи, а то и сотни тысяч людей. Под шепот осуждения, который тонет в каждом стоне Кима, Гук обещает, что не позволит погрязнуть в одиночку, что будет поддерживать. Эти слова отдаются гулким эхом, погружаются в бесконечное болото лжи, и на запястьях, вдоль, огнем прожигаются обещания. — Ты настоящий придурок, — прикрывая глаза, шепчет Тэхён, зная, что через пару минут в его гараж ворвутся. Он видел зажатый в руке Гука телефон. Всё, чего так боится Ким — тюрьма. И Чонгук ему это организовывает. Заключает в клетку в прямом и переносном смысле. Сейчас Ким закрывает глаза и плавится под поцелуями, а когда открывает, видит перед собой укутанного в одеяло Чонгука, который пожимает плечами и облокачивается о рядом стоявшего полицейского, который парнишку поглаживает по плечу, успокаивая. У Тэхёна на запястьях давят наручники, по чёлке стекают капли дождя, а на губах счастливая ухмылка. Он не отводит взгляда от младшего, лицо которого освещают мигающие лампочки полицейской машины. — Ну хоть натрахался перед смертью, — говорит Тэхён и тычет средний палец рядом стоящему мужчине в лицо. Тот цокает языком, сжимает зубы так, что на шее дергаются, словно раздраженные змеи в клубке, желваки. Лицом Кима прижимают к машине, давят на щеку и что-то кричат на ухо. Даёт о себе знать, что всё происходящее ранее не было сном: что Чонгук за пару часов до приезда полицейских не отпускал губы Тэхена, терзая их своими, кусал и зализывал, — это выделяющиеся надписи вдоль руки, которые скрываются под огромной серой толстовкой старшего. Так же, как и все чувства скрываются от глаз посторонних мужчин двумя насмешливыми взглядами, которые истощают ненависть, а на деле они видят только друг друга. — У парнишки предназначенный есть, — охает полицейский, замечая красивые и чувственные обещания на руке, — как тебе только остатки совести позволили издеваться над ним? Тэхён уже сидит в машине, пожимает плечами: — Я бы и его предназначенного не против трахнуть. Чонгук всхлипывает, утыкается в шею полицейского и не иллюзионно дрожит. Его обнимают крепкие руки, обещают, что всё будет хорошо, а Гук высовывает кончик носа и пытается сдержать накативший смех. Одна на двоих судьба. Воспламеняет.