Прошепчем судьбе гнилое «не»

— Парень, испортили тебя, — качает головой мужчина в форме и пропускает Чонгука вперед. Замок камеры захлопывается с громким звуком, отдаваясь эхом по всему этажу. Гук протягивает руки сквозь железные прутья и терпеливо ждет, пока с него снимут наручники. Полицейский оценивает его взглядом ещё пару секунд, а после вставляет ключ в небольшую щель замочной скважины. Чон потирает запястья, рассматривая мелкие царапины. Его ладони пахнут мылом, а перед глазами все ещё остаются пятна крови. Рассматривая аккуратно подстриженные ногти, Гук видит лишь грязные и разодранные подушечки пальцев. Выдыхает, несильно ударяясь головой о железную решетку. Два года — довольно большой срок, чтобы противиться желанию встретиться с предназначенным. Также, это слишком, чтобы противостоять искушению поддаться судьбе. В итоге, Чонгук не сдерживается. Он понимает, что дело — полная задница, когда в первый месяц просыпается от того, что ужасно хочет… попробовать хоть каплю крови. Это необычное чувство, заслоняемое собой здравый смысл. Родители Чона принимают самое глупое решение, запрещая сыну подолгу находиться на улице. Гук рыдает кровавыми слезами, отчего мурашки по коже и ужас на глазах. Он умоляет, просит, чтобы пустили на свидание с Тэхёном, пытается достучаться, что они предназначенные, но его слушать не желают. «Это пройдет, — говорят, — всё будет хорошо». А ничего уже не будет, — решает сам Чонгук и сбегает из дому. Самый удачный эксперимент. Знает, куда идёт. Знает, что будет дальше. Чонгук не глупый, он же «не», и судьба это помнит. А ещё Чонгук не любит, когда его толкают. Когда прижимают к гаражу, разрисованному в граффити, сжимают шею под кадыком, почти лишая воздуха. Когда ногой счесывают кожу чуть ниже колена, и кто-то пытается стащить с руки часы. Гук ждет, надеется, что всё закончится быстро, но вдруг его опускают, заставляя скатиться по гаражу вниз на пол. Несколько мужчин громко хохочут, называя Гука «сопляком» и «храбрый сильно?», забивают на него, рассматривают украденное. Чон не видит ничего, капюшон спадает на глаза, он сидит с опущенной головой, подогнув одну ногу под себя и упирается лбом в колено. Часто дышит, сжимает зубы, а после проводит языком по верхнему ряду зубов. Кровь. Разбили, скотины, десну. С глаз спадают капли крови на пол, а в голове шумом проносятся события двухлетней давности: «Металл? По мне, так вкус крови больше напоминает колу с солью». «Я никогда не смаковал ею», — шепчет Чонгук, легко касаясь губами щеки Кима. «Попробуешь?» Тэхён улыбается, словно не в себе, льнет ближе, целует, широко раскрывая рот. Длинные пальцы путаются в волосах Гука, сжимают у самых корней; язык Тэ скользит по нижнему ряду зубов, касается языка Чонгука, словно затягивает в свой рот, а после внезапно клацает. Младший отстраняется резко, тянет ладонь к своим губам, но Тэхён перехватывает чужие запястья и снова целует, касаясь кончиком языка неглубокой раны. Эксперимент удался, — может записать Гук куда-то в блокнот. Да, — убеждается Чонгук, облизывая средний палец, под ногтем которого осталась кожа, — кола с солью. Определенно. Гук перешагивает через тело в черной куртке, разворачивается на пятках и склоняется, чтобы забрать свои часы. Чон накидывает капюшон, трогает языком разбитую губу и понимает, что это было чересчур. Кого волнует, конечно, но всё же. На пальцах остается запекшаяся кровь. Не Чонгука, естественно. А под ногтями некоторых неизвестных, как позже определит экспертиза, волосы. И вот это уже принадлежит Гуку. А пока он спокойно выворачивает из переулка, чуть пошатываясь. Ноги сами несут по встречной, в лицо бьет яркий свет фар, а на губах играет легкая ухмылка. Машина останавливается прямо у ног Чона, и когда Гук открывает глаза, у него отражается полицейская мигалка, играя цветными бликами. Это того стоило. Как говорил раньше Тэхён: «одна живая мразь всяко лучше пяти уродов». Пусть ликуют осуждающие — Чонгук сам себя в клетку загоняет. Умный хищник, не глупый. — Мелкий, поди сюда, — окликают Гука с другой камеры. Чон оборачивается, тянет уголок губ вверх, улыбаясь односторонне, и отлипает от входной двери клетки. Чуть покачиваясь, направляется в самый угол, где через железную решетку его подзывают пальцем. Небольшой магнит. — А ты быстро его присвоил себе, — раздается гадкий смех, который режет слух. Глаза в глаза. Лицо Тэхёна осунулось за эти два года. Его подбородком можно нарезать масло, вместо ножа. Зато Чонгук чуть набрал в весе, поэтому, по законам жанра, становится этой самой тающей консистенцией. — Так ты медленно думаешь, — пожимает плечами Тэхён, отвечает, даже не оборачиваясь к соседу по койке. — Помню, в прошлом, — говорит тихо Чонгук, смотря в глаза Тэхёну. Последний вжал голову меж прутьев, — меня укрывал пледом тот самый мужик, который завел сюда. Тогда он называл только тебя, хён, огрызком из пакета мусора, но сегодня я услышал эти слова и в свой адрес. — Хрена се, так это правда? — громко кричит незнакомый Чонгуку парень, хлопая себя руками по коленям, — Тут птичка мне шепнула, что у тебя есть предназначенный. Тэхён, ты реально его нагнул? — Именно, — хмыкнул Гук, выдыхая прямо в губы Кима. Ему не особо важно объяснять что-либо другим. Он нашёл то, что искал. Тэхён мотает головой, немо говорит, что Чонгук просто идиот. Мелкий придурок, который сейчас делает ему неплохую репутацию среди своих, а себя же загоняет под рамки «только твоя вещь». Только Тэхёна и никого больше. Хотя оба знают, что это совсем не так, что они принадлежат друг другу. — Он меня изнасиловал, — продолжает Чон, пальцами впивается в холодный металл, скользит выше и накрывает ладони Тэхёна, — не помню, кажется, несколько раз. Ким дергает бровью, не знает чего и ожидать от младшего, пока тот даже не думает целовать. — Конченый, — смазано шепчет Гук, целует старшего в нос и прикрывает глаза от удовольствия. На руках пламенем горят обещания, данные два года назад. — Вы только здесь потише, — хмыкает с оскалом вообще лишний голос, а после скрипит койка, — попугаи. Чонгук дергает бровью, улыбается в губы Тэхёну и прижимается в легком поцелуе. Рука скользит вниз, ногтями скребет по грязной растянутой футболке. Ким вдыхает в себя, через прутья тянет руку к затылку младшего и дергает на себя, не дав отстраниться. А Гуку этого и не нужно. От него отстранились родители, общество, но только не предназначенный. Это не просто «обязанность». Это, мать их, настоящие чувства, которые невозможно объяснить словами. Алекситимия. Черт дери, так много сумасшедших терминов, объясняющие любое явление. Названия заставляют ломать язык. Интересно, хоть одно из них соответствует той вакханалии, которая происходит в жизни Чонгука? Потому что Тэхёна уже не спасти. Гук читал, что такое состояние тоже имеет название. Безнадежность, кажется. Или безысходность. Гук подставляет свою шею под укусы, подбородком упирается в решетку, а пальцами на ощупь ищет резинку спадающих спортивок. Шея затекает в неестественном положении, неудобно глотать, всё выходит слишком шумно и излишне движения. Тэхён не спрашивает «можно?», он также не чувствует сопротивления. Частичка младшего переходит к Киму, нашептывая под кожей «ты весь не», «не проси», «не спрашивай». — Не останавливайся, хён, — шепчет Чонгук, и Тэхён не с первого раза понимает, что это не в его воображении. Что не в больных фантазиях сейчас младший резко хватает его за член, что это не сон, когда Гук проводит языком по соленой коже на щеке, а после со смешком целует в уголок губ. — Ты боишься, — не спрашивает, а утверждает Тэхён. — До дрожи, — кивает Гук, не в силах перечить. Боится, но хочет. Хочет тоже до дрожи. Хочет, чтобы по самые вены, чтобы спину вдоль и поперек, словно пантера. Тэхён не хочет жалеть. Особенно, когда его дразнят нагло, словно есть чувства превосходства. Сейчас время сна, нет никакого света, кроме мигающей раз в минуту лампочки на первом этаже, при входе в душевую. Чонгук вдыхает, опускает взгляд и разворачивается. Он тянет наверх свою кофту, та спадает на пол, оставаясь неподвижно лежать в ногах. Тэхён тянет руки, достает кончиками подушечек до теплой кожи и сразу же выпускает ногти. Похож на хищника в клетке, а Чонгук играет роль свежего мяса. Пока ещё живого. Ким достает до ремня младшего, дергает на себя, отчего Гук ударяется лопатками о прутья и неодобрительно смотрит, оборачиваясь. Убеждая себя, что они только вдвоем, что рядом нет никаких храпящих преступников, Чонгук облегченно выдыхает. Чужие руки обвивают его тело, прижимают максимально к себе, а задницей Гук чувствует ладное. Здесь частичка «не» скрылась впопыхах, невзирая на существующие законы. Было бы совсем плохо, если бы у Тэхена не стоял на предназначенного, но у него стоит. Не как Пизанская башня, а на все двенадцать часов. Точнее, на всего Чонгука. Дрожащими от волнения пальцами Чон стаскивает джинсы вместе с трусами до уровня подгибающихся коленей, чуть нагибаясь. Если бы не мешающие прутья клетки, Тэхён бы не сдержался. Он бы сбил к херам младшего, взял бы его на полу. Сверху, зажимая своими острыми коленями крепкие бедра Гука. Издевался бы, царапал грудь и медлил со скоростью улитки, опускаясь на сочившийся смазкой член. Но даже в самых конченых снах не представлял, что Чонгук даст ему присунуть. — Ты там это, — облизывает свои губы, оборачивается, чтобы видеть лицо хёна и крепко сжимает пальцами прутья, — файтинг, что ли. — Чонгук, — выдыхает Ким еле слышно. Он рукой дотягивается до опущенной головы Гука, сжимает волосы и резко дергает на себя, вгрызаясь зубами в затылок. Чон дергается, тихо айкает от боли, но не отходит, сжимая пальцы до побеления костяшек. Тэхён стоит сзади, прижимаясь своим членом меж ягодиц Чонгука, тонсэн всё ещё дышит часто, пытаясь совладать с подступившим возбуждением. Старшего вставляет от одного вида своего предназначенного, но видеть, как тот мучается, озираясь по сторонам, Тэхён не может. У него просто пар из ушей валит, как раздражает, что Гук обращает своё внимание на кого-то, кроме него. — Помнишь, ты помнишь, как говорил, что не доживёшь до завтра со мной? — царапая ногтями накачанную спину, спрашивает Тэхён чисто для издевки. — Мх… Чего? — не соображая, мычит Гук, пока на пол не падает пара капель крови. С глаз бегут маленькие ручейки, скапливаются на кончике носа и по одной срываются вниз. Неожиданно перед глазами становится темно, словно Чонгука окунули в ванну, где лишь одна кровь. Вкус колы с солью. Ким пальцами кружит около рта Чона, мягко стучит по приоткрывшимся губам и ждёт, когда младший сам решит, что именно нужно сделать. Гук высовывает кончик языка, морщится из-за солёных подушечек, но послушно вбирает в себя сразу два, обсасывая оба. Тэхён кусает губу, свободной рукой полосует спину Гука, с силой надавливая, и сдирает кожицу, вызывая вскрик. Пальцами давит дальше, из-за чего младший рефлекторно пытается отстраниться, вжимаясь затылком в прутья, хотя дальше некуда. Тэхён пускает смешок, когда Чон давится и пытается сдержать рвотный позыв, выгибаясь дугой, слегка прикусывает пальцы старшего. На подушечках склизко, Ким растирает меж указательным, средним и большим пальцем вязкую слюну младшего. Гук вдыхает, пятится назад, чтобы его задницу полосовала решетка, а сам прогибается, не убирая руки от прутьев. Сломался. Тэхён пальцами надавливает глубже, царапает ногтями нежную кожу, оставляя розовые полосы. Ким хочет прикоснуться к лицу Гука, хочет почувствовать вкус его влажных губ, но их разделяет преграда, которую они всё равно разрывают, стоит Чонгуку раскатисто, раньше времени, ощущая только головку члена Тэхёна меж ягодиц, простонать, вовремя маскируя позорное «не». Младший дует на спадающую влажную челку, жмурится и толкается назад, в то время, как Тэхён делает толчок вперед и полностью оказывается в парне, останавливаясь на мгновение. Только для того, чтобы обвить свои длинные пальцы чуть выше запястья, заставляя Гука прогнуться в пояснице, а после резко потянуть на себя, делая размашистый толчок. «Не» растворяется в воздухе, и всё становится не отрицательным. «Кричать», «стонать», «громко». Под ногтями Тэхёна лопается кожа Чонгука, отчего тот вскрикивает, рычит и сходит на измученный стон. Позвоночник хрустит от очередного толчка, старший двигается не быстро, каждый раз входит глубже, до предела, задевая простату Чона. Пальцы отпускают запястья и младший радуется раньше времени, обхватывая свой член. Он успевает сделать лишь пару движений, как Тэхён хватает под локти и заламывает руки. Гук хнычет и сам того не понимая, просит отпустить хотя бы одну руку, за что получает более медленный темп. Чонгука сложно сравнить с тем же обожаемым Тедом Бадни, но Тэхён уверен на все сто, что его кумир вряд ли бы разрешил его трахнуть. А вот Гук — совсем новое ощущение. Он мнется на месте, под ногами валяется кофта, по которой он топчется. С губ стекает слюна, на затылке наливается синий отпечаток зубов Тэ. Тэхён начинает жутко фанючить по своему предназначенному. Больной ублюдок с повадками альфача. Старший подумывает, что не против в будущем ещё раз лечь под это крепкое тело. И всё же, ужасно интересно, почему все так берегут те обещания, которые пара дала друг другу. Ким отпускает одну руку младшего, чем тот и пользуется, надрачивая себе в ритм с равномерными толчками. Тэхён пальцами скользит по выделяющимся словам под кожей Чонгука, не касается, лишь обводит в воздухе, а после резко вонзает небольшие ногти в кожу младшего и сдирает кожицу, полосуя выделенные слова. Разряд тока прошибает двоих, Тэхён гортанно стонет, закатывая глаза. Пальцы от и до прочесывают по свежей ране, расцарапывая до крови, пока Чонгук из последних сил держится на ногах, ощущает в себе тысячи игл, прошибающие тело без наркоза. Кожа склизкая и влажная от пота, челка прилипла ко лбу. Гук рассматривает свою ладонь, забрызганную тягучей, полупрозрачной спермой. Тело всё ещё содрогается в послеоргазменных судорогах. Чонгук ощущает, как всё ещё налитый и твердый член Тэхёна скользит внутри его задницы. — Я тоже, — сорванным голосом хрипит Гук, пытаясь отдышаться, его язык заплетается, — проверялся давно. Мы квиты, хён. И сжимает Тэхёна в себе, заставляя старшего кончить внутрь со стоном, от которого мурашки по коже. Чонгук позволяет себе сползти по решетке вниз, опускаясь задницей на свою кофту. Всё тело исцарапано, искусано, где только Тэхён дотягивался. Обещания пульсируют под кожей, щиплет, но не смертельно. Гук боится открыть глаза, боится проснуться в агонии. — Мелкий, — хрипит Тэхён, просовывая голову меж прутьев и едва касается своим лбом лба Чонгука, — я, кажется, глохну. У меня в висках пульсирует песня, помоги убавить как-то громкость. Ким тянет свою руку к Чонгуку, накрывает часть парня рукавом кофты, а после переплетает их пальцы. Гук измученно и устало смотрит на хёна, вжимается лбом, и думает, что этот чертов фрик просто издевается над ним. Громко ему, видите ли. Чон закатывает глаза, фыркает, думает о своих ранах по всему телу, но не говорит ни слова, прижимаясь губами в поцелуе. Тэхён знает эту песню наизусть, ведь это его обожаемый Чарльз Мэнсон. Гук едва борется со сном, вздыхая сквозь поцелуй. Хочет спросить «будет завтра?», но молчит. Злополучная частица «не» давно растворилась в воздухе ещё во время громких стонов, которые слышно было во всех камерах этажа. Гук недалек от совершенства, о котором поёт своим прокуренным голосом Мэнсон. «Так принеси лишь своё совершенство, В нём любовь непременно можно найти. Ни холода, ни голода, ни страха, ни боли, Ты не увидишь, не увидишь, не увидишь ты».