demonic entity

Демон, который неотступно следует за вами, ухмыляется сейчас, ибо вы начали игру по его правилам.

      Моя история начинается в то время, когда мне исполнилось семнадцать лет. В тот день моего лучшего друга сбила машина, когда он пьяный возвращался домой. Об этом мне сообщили только утром, когда, едва дотянувшись до мобильного, я еще долго утверждала полицейским, будто они — мои друзья, которые решили нелепо пошутить… Было больно.       Зима. Снег обещали к середине недели. Крупные белые хлопья падали на черную крышку гроба, обитую красным бархатом. Крест, цветы. К его матери я подойти не смогла, в столовой посидела совсем немного. Добравшись до дома, легла на диван, включила телевизор. Целую неделю не ходила на занятия, иногда случались истерические приступы — резко начинала плакать или смеяться, чаще всего моим спутником была апатия. На девятый день своего заточения, кажется, я сошла с ума. Ибо, пролистывая сайты в интернете, нашла сайт с мистическим содержимым, ритуалами призыва и прочей лабудой, среди которой оказался обряд воскрешения души. Для этого, естественно, как в любом сатанинском обряде, требовалась кровь животного, тело человека, которого нужно воскресить и моя кровь. В «вордовском» файле прилагался текст заклинания. Скачала. На всякий случай.       Почему-то мой больной мозг в тот момент увидел проблему лишь в «крови животного», так как для этого нужно было убить какую-нибудь кошечку, собачку… или же съездить за теплой кровью на какую-нибудь ферму.       Ложась спать, я надеялась, что мой мозг переварит это за ночь и забудет. Но утром моя меланхоличность усилилась, головная боль начала преследовать меня, мутилось в глазах. Стоит ли говорить, что к вечеру у меня было всё, кроме тела друга, и я мялась в тоненькой парке на пороге, раздумывая, а не сошла ли я с ума окончательно?..       Раскатанная машинами дорога уходила за горизонт засыпанной снегом полоской. Небольшие сугробы устлали землю, укрыли желтую сухую траву и голые кусты. Холодно. Морозно. С каждым вздохом чувство того, что легкие леденеют, не покидает меня, но я стою у подвала, вглядываясь в темноту и пытаясь вспомнить, в какую сторону нужно идти за лопатой. Отец её прятал куда-то недалеко перед тем, как уехал в отпуск. Позвонить? Не могу — почти одиннадцать ночи. Луна высоко в небе, окидывает небольшие холмики на горизонте, черные цепкие лапы голых деревьев и одинокие крыши домов своим ледяным взглядом.       Когда я достала всё-таки лопату, выбралась, оттряхивая попутно пыль и кашляя, в воздухе слегка кружились снежные хлопья, подул ледяной ветерок. Лопата поместилась в спортивной сумке. Тогда, наверно, мой мозг уже мыслил более здраво, ибо свежий воздух, как правило, пробуждал самые свежие мысли. В голову пришло осознание, что все мои действия — это бред. Вернуться бы. В тепло. Но как же я могу? Ни сгущающаяся вокруг меня темнота, ни завывания собак и громкий гул голосов в конце улицы не могли сейчас развернуть меня на сто восемьдесят градусов и отправить назад, домой. Разум охладел, а сердце горело и разжигало душу.       Когда я шла по длинному асфальтированному шоссе с выцветшей белой разметкой, время приближалось к полночи. Телефон жалобно жужжал с просьбой о глотке энергии в двести двадцать вольт, а я пыталась успокоиться. Хватит ли заряда, чтобы прочитать заклинание? Разум мой подгонял ноги, но они уже настолько замерзли, что едва плелись по черной дороге. За спиной я услышала скрип шин. Вздрогнула. Мимо, упираясь дальним светом фар в мою спину, на медленной скорости проехала «Нива». Наверное, если б она притормозила в метрах десяти от меня, вся решимость тут же выплыла из моей души, и ноги бы мои рванули обратно. Домой. В теплую постель. А утром я была бы уже у психолога и разговаривала о собственной меланхолии.       Но нет. Кладбище располагалось где-то в двух километрах от города. До него можно было добраться по шоссе, окруженному пустырем и сухой травой, старыми заросшими полями, за которыми был виден голый частокол лесополосы. Само кладбище находилось на возвышенности — большом холме, к которому шоссе в какой-то момент раздваивалось и уходило вверх. Рядом, в жутких зарослях шиповника, находились заброшенные дачи, развалившиеся до безобразия. С прохудившимися крышами, кирпичными голыми стенами, черными глазницами пустых окон.       Пришлось перелазить через забор — сторож еще не спал, и вел дежурство у главных ворот. Спереди кладбище было огорожено забором, а сзади находился небольшой лес, который то и дело уменьшался. Легче было перебраться через слегка разрушенный участок забора, чем пройти сквозь часто выросшие деревья и стелющиеся по земле корни.       Вот я и внутри. Хожу между могил в конце кладбища, пытаясь тщетно подавлять возрастающий страх, и пытаюсь определиться, куда же мне надо. Ноги плетутся к выходу, но взгляд останавливается на каждом надгробии. Наконец, я заметила знакомый навес светло-бежевого цвета над могилкой, рядом с которой хоронили моего друга. В памяти всплыл тот день. Дождь. Меня неприятно тряхнуло, мурашки прошли где-то над поясницей и вернулись к плечам. Я инстинктивно обернулась и, подгоняя себя и накручивая, двинулась по протоптанной тропинке к могиле.       У неё было как-то некомфортно. Конечно, любой скажет: «Это кладбище. Ты приперлась сюда ночью и думаешь, что тебе будет здесь комфортно? Дура ты». Но, если в основном я только пугалась и шарахалась каждого звука, блуждая между надгробий, всматривалась в улыбающиеся мертвые лица, то у могилы я ощутила тот жуткий прилив страха и немощи, какие бывают, когда ты боишься по-настоящему. Ноги подкашиваются, голос пропадает, и сил, чтобы двинуться, не остается. Я смотрела на одинокий холмик на земле. Надгробия еще не было. Хотя, наверное, если бы я сейчас увидела его улыбающееся лицо, в этой жуткой темноте, наполненной тихой песней сверчков и саранчи, слабость и последующий обморок настигли бы меня.       Всё. Тяжело выдохнув, я вновь вздрогнула. Теперь уже от холода. Решив действовать быстро, выбросила на землю бутылочку с бычьей кровью, кухонный ножик с пластиковой голубой ручкой и светло-розовый носовой платок, которым планировала обмотать потом руку. Даже об этом подумала, а поразмыслить о том, как я буду выкапывать тело, не смогла. И вот — стою, не знаю, что делать. Мысли мечутся в голове как осы, с каждым уколом вызывая головную боль, а в глазах пляшет бледный свет от фонаря, одиноко возвышающегося над могилами где-то впереди. Резкий пронзающий порыв ветра приводит меня в чувство.       Всё, проснись!       Открываю закладку в «Блокноте», в телефоне, и начинаю просматривать глазами. Одно другого страшнее: «… на теле воскрешаемого кровью животного начертить пентаграмму (см. приложение 1)… вторым этапом является орошение собственной кровью, вместе с прочтением заклинания, затем нужно уйти домой, не оборачиваясь, а потом всю ночь проспать в помещении, где кроме вас никого нет…».       Вытащив из спортивной сумки лопату, я воткнула её с полной решимостью в землю, но в ту же секунду убрала её — за соседними кустами послышался какой-то хруст. Здесь есть кто-то, кроме меня? Повернулась. В сковавшем меня страхе, быстро вылила на холмик бычью кровь, терзая себя, спустя минуты две, наконец, резанула себе слегка руку, но боли не почувствовала — кожа онемела, и теперь рана отдавала лишь легким теплым покалыванием, а кровь и вовсе казалась горячей. Я подержала руку над холмиком, и вдруг — хруст. Уже ближе.       Резко повернувшись, я не увидела никого, но тот противный страх прилипал ко мне, касался моей спины и, казалось, закрывал мне глаза, ибо источник шума я так и не могла найти своим взбудораженным взглядом. Свет от экрана телефона слепил глаза. Поэтому, наверное, было не удивительно, что в такой темноте я не могла ничего рассмотреть, кроме мрачных белых огней фонарей и луны. Страх подымался во мне всё время, пока я шепотом, невероятно быстро, читала текст «заклинания». Наконец, дочитав, я поднялась и осмотрелась по сторонам.       Шорох. Опять. Резко дернувшись в сторону звука, я напряженно вгляделась в темноту. «Идти, не оборачиваясь» — вспомнились строки из заклинания, и я инстинктивно пошла в другую сторону от источника шороха. Шла я быстро, но к тому моменту, как высокий, заросший травой и плетнем, забор кладбища вырос перед моими глазами, луну уже застлало покрывало из темных туч, и мало-помалу начинала накрапывать ледяная морось.       Не помню, как дошла до дома. Помню, что жутко устала. Постоянно в голове крутилась мысль: «Не оборачивайся… не оборачивайся… не оборачивайся…», и мне казалось, будто кто-то за мной следит. Но взгляд всё время, пока ноги плелись по холодному асфальту, а капюшон парки промокал от ледяного дождя, устремлялся вперед, выхватывая из черноты огни спящего города: торговых вывесок, прожекторы заправочной станции, теплый желтый свет уличных фонарей. В то время он мне показался жутким, а улицы в его свете — пустынными и ужасающими. Я словно была в фильме ужасов, где весь город был поражен страшной эпидемией, либо же каким-то разъяренным призраком, а я пыталась найти, где бы мне приткнуться.       Но вот — я дома. А моё сердце всё еще стучит, стучит сильно и громко. Одиноко. Впервые замечаю, как пусто и грустно дома, когда я только одна, как пыльно, душно и противно. Пройдя в гостиную, я заваливаюсь на диван и сразу же проваливаюсь в сон. Тревожно. Тяжело на душе, словно я сделала что-то плохое. И из-за этого я почему-то не могу позволить Питеру лежать в земле. Плохо.       Что-то звенит.       Мне очень плохо. Да что звенит-то? Кажется, будто кто-то нависает надо мной. — Зачем ты так поступила, зачем?       Я открываю глаза, и ощущаю, как рой мурашек проносится по моему телу. Лежу, еще ощущая оцепенение, какое бывает после кошмара. Вся вспотевшая, в жаркой кровати, но холод окутывает меня. Слегка приоткрыта форточка, занавески то и дело взлетают от резких порывов ветра. Утро. Рассвет.       Жужжание. Телефон? Я оглядываюсь по сторонам. В душе чувствую что-то неладное, но всё равно ищу этот чертов аппарат. В голове проносится мысль, что вчера я так и не успела поставить его на зарядку, будто бы он должен быть разряжен...       Наконец, я нажимаю на кнопку «Принять вызов», в первый раз за последнее время, подымаю голову, осматриваясь, и вдруг цепенею от ужаса. В дверях гостиной стоит Питер — как ни в чем не бывало, словно бы и не умирал… — Алло? Кэтрин! Сколько можно не отвечать на звонки?! Учитель сказал, что звонил твоим родителям, и те теперь возвращаются домой. - По ту сторону трубки кто-то всхлипывает, слышны резкие вздохи. - Все за тебя беспокоятся. Ты хоть понимаешь, что я сама успела подумать?! Эй, ты меня слышишь?..       Но я не могла пошевелиться. По крайней мере, пока он смотрел на меня. Не могла отвести взгляд. Внезапно он подошел и сел на край дивана. Я думала, что закричу, завизжу так, как никогда не визжала. Буду пятиться в ужасе и махать руками, кричать в трубку мольбы помощи, но… я лишь ощутила, как горячие слезы текут по моим щекам. Быть может, я еще не проснулась, не до конца понимаю, что происходит, а, может быть, это всё сон. Но он сидит здесь, передо мной… И такой реальный, не мертвенно-бледный, как неделю назад в гробу, а теплый и солнечный, улыбающийся. — Привет, Кэт, — он произносит это, словно ничего не было. — Прошла всего неделя, а я уже соскучился.       И мне словно сорвало крышу в тот момент, когда я услышала его голос. Поначалу внутри меня всё сжалось, сердце больно кольнуло, и в какой-то момент даже показалось, что я вот-вот упаду в обморок, но, спустя какое-то мгновение, я уже тянула руки, чтобы его обнять. Он прижался ко мне, опустив свою голову мне на плечо, и мы сидели так какое-то время. А потом он просто встал и ушел в коридор.       Как только он вышел, я почувствовала что-то странное внутри себя. А потом меня словно из ведра ледяной водой окатило — страх пробрался в самые укромные уголки души и стал терзать, трясти, кидать из стороны в сторону.       Я не могла выйти из комнаты час или больше. Какое-то время я пыталась убедить себя, что всё, что я вижу — галлюцинации или сон, но звуки, которые доносились из коридора, возвращали меня к реальности. Я не была уверена, что это был именно Питер, хотя моё сердце рвалось верить. Уверена, что, если бы я слушала только его, то сейчас же унеслась бы в коридор, лишь бы быть всё время с ним и наслаждаться вновь полученным счастьем. Но мой разум… он вопил так громко, что я не могла пропустить это «мимо ушей».       Сидя на диване, я понимала, что именно в этот момент больше всего боюсь, что в коридоре, очень близко, раздадутся шаги и он снова войдет в комнату. Боялась увидеть его и вновь ощутить беспомощность. Ту слабость, которую испытывает человек, вновь обретший счастье, какое потерял - человек, который когда-то лишился ног, всё отдаст, лишь бы они снова у него были. И вряд ли, если однажды утром он проснется и сможет вновь ходить, бегать, прыгать, он станет думать, нет ли в этом подвоха, и не попытаться ли ему вернуть их назад, пока не произошло что-нибудь плохое? Нет. Он будет радоваться, смеяться. Хвастаться всем, кто его увидит. Мол, у меня есть ноги, а вчера еще не было, и я могу ходить. И… я думаю, он в какой-то мере будет прав.       Но что делать мне? Питер умер. Я это точно знаю, и потому не могу поверить в то, что он жив сейчас. И он — точно не ноги, которые волшебным образом появились, а целый человек, наполненный душой и чувствами, воспоминаниями. Хотя… сейчас, раздумывая над тем, что произошло, я не была в этом уверена… Если всё это связано с заклинанием, то я не могу быть уверена ни в чем. Конечно, если он живой — этот день станет самым счастливым для всех, но что, если я просто сошла с ума? Тогда… этот день станет последним, скорее всего, для меня, ибо нервы уже на пределе.       Точно! Мои родители должны приехать… только-только вспомнила то, что говорила мне Лиззи — моя подруга — по телефону. Это хорошо, ведь, если они тоже увидят Питера, то окажется, что я не сумасшедшая, но… если не увидят, скорее всего, я буду еще долго посещать психотерапевта. А если не поможет, закончу свои дни в психушке. — Кэт, я приготовил нам тосты и апельсиновый сок! Иди кушать, а то остынут… — внезапно возникший голос Питера прервал меня на сортировке той мешанины мыслей, которая возникла у меня в голове.       Я вздрогнула, но подчинилась. Если я слышала его голос, если он до сих пор звал меня, то стоит ли хранить надежду, что Питер действительно жив? Наверное, я была в состоянии реального безразличия и непонимания после огромной волны эмоций и страха, раз сразу же вошла на кухню и села за стол. Питер сидел рядом, на стуле, и пил сок. В его руках был мобильный телефон черного цвета, пятый айфон, который принадлежал ему. Даже царапины остались на тех же местах, и моя наклейка — недовольная мордочка нарисованной девчонки, от которой идет диалоговое облако, в котором написано: «Это моё!». Помню, как его мать, в эмоциях, кинула телефон к нему в гроб. Тогда все начали шептаться, что это - дурной знак, что лучше вытащить, но она никого не желала слушаться. Мурашки пронесли по моей спине.       Около трех минут мы сидели молча. Страх перед Питером полностью пропал, и я даже стала подумывать о завтраке. Что-то меня подтолкнуло, и я шепотом произнесла: — Питер?       Он не обернулся, но, уткнувшись в телефон и, кажется, просматривая что-то в нем, ответил на автомате, как было раньше: — Чего?       И тогда всё внутри меня взорвалось еще раз. Я уже не помню, когда чувствовала себя более-менее хорошо. Наверное, это было в тот день, когда вечеринка у меня дома была в самом разгаре, и я с Питером пила шампанское на веранде, а потом он сказал, что хочет пойти домой, так как обещал маме посидеть ночью с сестренкой. Его мама — хирург, часто работает в ночную смену. А по дороге умер. Я счастлива, но плачу.       Он поворачивается, смотрит на меня непонимающим взглядом, а потом смеется и говорит: — Чего ты плачешь, дурочка…       Я не выдерживаю. — Я, просто… Ты не понимаешь, я так скучала, я места себе не находила. Думала, что погибну без тебя. Питер, я… Только скажи, ты настоящий? Живой Питер, какого я знала? Пожалуйста, скажи! — Чего ты такое говоришь? — он хмурится, широко улыбается, гладит меня по голове.       Ощущение невероятной радости переполняет меня. — Просто скажи… — шепчу я.       Наступает недолгое молчание. Слышу, как он отпивает из кружки с соком, как глотает и слегка покашливает, словно бы у него простужено горло. Вспоминаю, что в тот день, когда видела его в последний раз, он и вправду был слегка болен… но разве такое может быть? Вцепившись пальцами в его руку, я ощущаю, как моя душа безвозвратно тает и теплеет. Он снова кашляет. Я чувствую, что он хочет что-то сказать, прикрываю глаза и опускаю горячую голову на столешницу. Его рука высвобождается из моих ладоней и продолжает гладить меня по голове. — Сама же вчера на могиле была и звала меня. Почему я должен быть не настоящим, Кэт?       Шок. — Что ты сказал?       На мгновение я теряюсь. Поднимаю взгляд на него, но Питер улыбается, как всегда. Хочу повторить еще раз, чтобы он сказал это снова, но страх настолько сильный, что не решаюсь. Он залпом допивает сок, быстро съедает тосты и подымается из-за стола. — Питер… — В школу опоздаешь, если сейчас же не начнешь одеваться. — Внезапно произносит он, перебив меня. — У тебя итак проблемы с подготовкой к экзаменам, а ты еще дурака валяешь здесь… впрочем, как всегда.       Выйдя из-за стола, медленно приближаюсь к нему, стараясь зайти так, чтобы сразу увидеть его лицо. Но Питер резко дергается и выходит из кухни. Уже из коридора я слышу фразу: «Я соберу твою школьную сумку», удаляющиеся шаги и хлопок двери моей спальни. Меня трясет. Нельзя до конца описать моё состояние, ибо непонятное до той степени, что разрывает душу на две части: одну, которая боится всего, что происходит и желает скорее связаться с кем-нибудь, и другую, которая желает наслаждаться своим счастьем в одиночестве и убьет любого, который посмеет это счастье у неё отобрать…       Я выхожу из кухни. Слышу его возню и шаги в своей спальни. Питер. Мой разум твердит мне с самого утра, что всё закончится плохо, но то чувство спокойствия и радости не покидает меня с той же самой поры. Он здесь, рядом. Лишь бы только это мгновение счастья длилось очень-очень долго…