demonic entity

      Обычное прохладное утро, какое бывает в нашем городке. Он располагается в низине, поэтому таинственный белый туман зачастую опускается на улицы и заволакивает силуэты прохожих загадочной дымкой. Витрины магазинов еще полупустые – сонные продавцы едва ли двигаются в этом царстве полудрема. А я, наверное, исключение этому, зачастую случающемуся, явлению. Бодрость бьёт из меня ключом, а возбуждение, охватившее меня с утра, не даёт покоя ни в теле, ни в мыслях – шаги быстрые и уверенные, а в голове мечутся самые непредсказуемые идеи.       Какой-то знакомый мне голос, словно бы прибывая из тумана, зовет меня. Я иду вперед, на этот зов, уже готовая ко всему, что может со мною приключиться, но, внезапно для себя, сталкиваюсь с Лиззи. Её взъерошенные ветром волосы выглядят слегка неаккуратно, глаза полны обиды и какой-то пустой злости. - Ну, привет… - произносит Лиззи, и я вижу в её позе и слышу в её голосе явное разочарование. – Что, хорошо себя чувствуешь? Видеть тебя не хочу!       Посмотрев на меня вновь таким же тяжелым взглядом, она резко отворачивается и уходит в туман. Мне кажется, что она права… я, ведь, была последней скотиной, когда заставляла всех обо мне волноваться. Сердце забилось чаще. Теперь я поняла, что поход в школу будет для меня новым испытанием, проблемой, которую мне нужно будет пережить…       Недавно я сказала, что утро в нашем городе – это царство полудрема. А школьное утро – это не только сонные и угрюмые лица, но и раздражительные личности, и их целая толпа. Чуть ты заденешь их – всё, нервы на пределе и, по крайней мере, обозленный взгляд тебе обеспечен. И такие не только ученики, но и учителя… Кажется, всем плохо от того, что существует хотя бы такое понятие, как школа. Вот бы её не было, но что тогда?       В коридоре второго этажа встретила своих одноклассников, решила следовать за ними – расписание отказалось восстанавливаться в моей больной голове. Шумно. Людно. Кажется, я совсем от этого отвыкла, проведя чуть больше времени в заточении в собственной квартире. Вся та драма, в которую вылились мои переживания, превратилась в огромный ком проблем.       Первый урок. Кажется, литература, потому что я не слышала ни одной фразы учителя, как бы ни напрягалась. Всё словно пролетало мимо моих ушей, какое-то чувство рассеянности не давало мне сосредоточиться. В конце урока я подумывала о том, чтобы сходить в медпункт и отпроситься, но неоправданное чувство вины не дало мне уйти сейчас, после того, как я итак долго отсутствовала. - Кэтрин? – я уже стояла в дверях, когда учитель подозвал меня к себе. – Тебя хотел видеть директор.       Ну, замечательно.       Те длинные коридоры, которыми я и учитель двигались к заветному кабинету, показались еще длиннее. Нет, я отчетливо не помню ни страха, ни дрожи, которые обычно терзают провинившихся учеников. Зато хорошо помню те чувства раздражения, злости, но вместе с тем какого-то безразличия ко всему происходящему, засевшие в моём горле. Казалось, я была готова высказать всё, о чем я только думала, и после этого вряд ли в моей жизни б поубавилось проблем… - Проходи.       Похоже, я слишком задумалась.       Кабинет директора был по-своему роскошен. Если все кабинеты школы практически не отличались друг от друга, то даже директорскую приемную можно было узнать только по теплому темно-бежевому ковру с огромным количеством длинных ворсинок, тяжелым коричневым шторам на единственном окне перед дверью и секретарю, одетому в черный строгий костюм.       Учитель заглянул за дверь, что-то произнес в загадочную пустоту помещения, в котором я еще никогда не была. А потом повернулся ко мне: - Пойдем, Кэтрин.       Я с большой неохотой двинулась с места. Хотя меня и распирала бодрость, но необоснованная лень и усталость во всем теле не давали мне нормально двигаться, только через небольшое усилие. Наверное, я медленно отходила от охватившего меня шока, и вскоре совсем превращусь в бесформенную массу, которая будет не в силах и по нужде сходить, когда понадобится. - Садись.       Стул, на который меня посадили, резко отличался и от белого кожаного диванчика в правом углу комнаты, и от кресла, в котором сидел учитель, и от крутящегося кожаного кресла директора. За его спиной висел старый календарь, который, казалось, единственный не вписывался в атмосферу роскошного уюта. - Здравствуй, Кэтрин, - с его первыми же словами стая мурашек пронеслась по всему моему телу. – Ты понимаешь, что тебя не просто так позвали сюда?       Опустив голову, я рассматривала узоры ковра под моими ногами. В какой-то степени мне было некомфортно и неинтересно пребывать здесь, но уйти отсюда я не могла себе позволить. Почему-то в голове всплыли мысли о Питере… интересно, как он там один? - Кэтрин? – казалось, он ждал от меня какого-то ответа несколько секунд, но вскоре лишь тяжело вздохнул и продолжил. – В общем, я хочу сказать только о том, что мы пока не можем допустить тебя до занятий. Сейчас середина учебного года, подготовка к ЕГЭ, а ты так себя ведешь… - Как я себя веду? – внезапно произнес кто-то.       Именно кто-то. Я была уверена, что я бы никогда такого не сказала. Сердце больно кольнуло. Еще ниже опустив голову, я пыталась понять, почему эти слова так просто вырвались из моих губ, но директор сразу же ответил: - Ты пропустила больше недели в школе без предупреждения и без справки. Как это понимать? Где ты была и что делала? - А вам какое дело?!       Нет! Это ни в какие рамки не лезет – я была уверена, что мой рот двигался сам по себе, и произносил то, что было в моей голове, но что нельзя было говорить ни в коем случае! Желание провалиться сквозь землю усиливалось с каждой секундой. А та атмосфера чрезвычайной напряженности разрасталась всё сильнее. - Кэтрин, - вдруг вмешался учитель. – Не разговаривай с директором в таком тоне.       В этот момент я была готова сказать кое-что дерзкое, но директор вмешался раньше, и я была этому, несомненно, рада. - Я так понимаю, что-то произошло за то время. До меня дошел слух, что неделю назад, как раз, когда ты перестала ходить в школу, умер твой лучший друг. Если это так и если твоё поведение как-то с этим связано, то я не могу пустить тебя заниматься, пока твои родители не представят мне справку от психолога, что ты справилась с этой проблемой и можешь находиться в обществе людей. - Вы думаете, я сумасшедшая?! – я резко подняла голову и посмотрела директору прямо в глаза. – Нет, это не так. Да, мой друг погиб, но теперь… в этом нет проблемы. Ни к какому психологу я не пойду, и я требую, чтобы меня свободно допустили до занятий!..       Кажется, ни мой язык, ни мой разум не принадлежали мне больше в тот момент. Ибо, когда я очнулась от внезапно охватившей меня злобы, я уже сидела на лавочке в парке. Мой рюкзак и моя куртка остались в школе. Я была уверена, что Лиззи заберет мои вещи, поэтому беспокойства о них не было. Сейчас меня терзало лишь одно – что случилось тогда, в кабинете директора? Что смогло так яростно отвечать, так сильно пререкаться, а потом уйти без разрешения, когда я ни разу в жизни не позволила себе возразить даже гардеробщице? Я чувствовала, что с того самого момента, как умер Питер, во мне что-то менялось… но есть ли в этом хоть доля мистики?..       Туман рассеялся. Легко накрапывал дождик, шелестели ветки. Легкий иней, покрывший белыми узорами асфальт и ветки деревьев, окна магазинов и дорожные знаки сейчас таял под прохладными каплями воды. Через полчаса ноги привели меня к дому, и там я, полностью ошарашенная, встретила родителей, вернувшихся из отпуска. Отец, как раз, разбирал в коридоре чемоданы, мама готовила ужин. Их появление застало меня врасплох, и страх о том, что Питер – лишь плод моего воображения, усилился. - Дорогая, почему это директор вызывал нас к себе? – услышала я негромкий мамин голос.       Стыд заставил уши гореть. Точно… если директор расскажет родителям, как я себя вела, то они явно послушаются его совета отвести меня на прием к психологу. - Просто… мне было плохо. Кажется, я заболела после похорон и чувствовала себя очень плохо. Я вызывала врача, но в больницу не ходила, поэтому справки нет. А он не верит, и вот…       Я заглянула на кухню, где что-то шипело, гремела посуда. Мой больной рассудок тут же уловил, что стол был чистый – никаких кружек и тарелок после завтрака, а уж, тем более, приготовленных тостов, либо вообще каких-то следов о присутствии тут кого-либо, не было. Словно я и не заходила на кухню утром. Вдруг это был всего лишь болезненный сон? - Но потом, буквально час назад, нам позвонила твоя классная руководительница и рассказала, что в кабинете у директора ты чувствовала себя плохо, была нервная и раздражительная. Всё в порядке? Сейчас ты себя хорошо чувствуешь?       Я опустила голову. Даже глядя в пол, чувствовала, как мама смотрит на меня. Но ласково, так, как она всегда это делает. Сейчас все нахлынувшие эмоции потихоньку угасали, и случившееся начинало представляться мне самым настоящим бредом, помутнением рассудка. А находила ли я вообще сайт? Была ли на кладбище? Видела ли Питера на самом деле? Не сдержавшись, я резко приблизилась к маме и обняла её. Слезы потекли из глаз, но чувство полной защищенности в её объятиях успокаивало меня. Её рука нежно гладила меня по голове. - Всё хорошо, Кэтрин… всё прошло. Завтра мы вызовем врача, чтобы он тебя посмотрел, а там уже будем думать. Иди, отдохни пока.       Подняв голову, я кивнула. Её глубокие голубые глаза смотрели на меня со всей чуткостью, на которую способна истинная мать. Легкие темные кудри оформляли бледный овал лица, губы были растянуты в слабой усталой улыбке. Я еще раз кивнула, словно бы уже сама себе, и ушла в комнату, где отдыхала до самого утра, отказавшись от ужина.       Утром у меня поднялась сильная температура, как раз к приезду врача. Чувство полной беспомощности охватило меня в тот момент, когда я тряслась от бившего меня озноба, завернутая в мокрую простынку. Мама бегала вокруг меня до тех самых пор, пока врач не поставил мне укол и не обозначил диагноз – воспаление легких, скорее всего из-за длительного пребывания на морозе. На следующий день, как по волшебству, появились сильный кашель и боль в груди, слабость, головная боль. Мама не понимала, что со мной происходит, а врач – как болезнь могла развиваться так быстро. - Из-за пережитого эмоционального шока, она не сразу заметила симптомы и вовремя не начала лечение. Поэтому сейчас кажется, будто болезнь началась внезапно, - сказал как-то он, в очередной раз сбивая мне температуру уколом.       Таблеток было много… а еще горячего чая, грелок в постели и маминой заботы. Последнего мне не хватало всё время, пока я пыталась пережить расставание с Питером. Теми вечерами, когда родители уже советовали мне отойти ко сну, но мой разум еще бодрствовал, меня часто посещали мысли о Питере и о том, что произошло тогда. Но теперь, когда родители были рядом со мной, это всё казалось самым настоящим сном.       На восьмой день моего больничного я окончательно поверила в помутнение рассудка и с собственным желанием пошла на прием к психотерапевту. Он задавал много вопросов, в том числе касательно той ночи, что я чувствовала, когда хотела «воскресить» Питера, что ощущала последующим утром… В конце концов, он сказал, что я, если и была больна, то тот период уже прошел, а также дал обещание, что ничего не расскажет родителям, если я приду к нему на прием еще через неделю.       Маме я сказала, что визит к врачу подобного рода – всего лишь формальность, которой попросил директор, и она успокоилась. Естественно, я собиралась прийти на запланированную встречу через неделю, так как сильно беспокоилась о своём психическом состоянии… - Вот вы долго… Я уже начал беспокоиться, - папа ждал нас около часа на стоянке и, видимо, совсем закоченел.       Да, этот день выдался действительно холодным, морозным. Повезло, что погода ухудшилась уже после того, как я пошла на поправку, ибо теперь дома было гораздо холоднее, нежели хотя бы два-три дня назад. Мы сели в машину, двигатель зашумел, и она тронулась. Дорога была покрыта небольшой ледяной коркой, и потому с самого утра рабочие рассыпали песок, а также специальные химикаты, которые топили лед. Но, даже, несмотря на это, на особо оживленных перекрестках уже случилось по две-три аварии только за утро. Вот, и теперь, проезжая мимо светофора, я увидела в сугробе кусок от бампера, а неподалеку две машины с большими вмятинами и водителей. Кажется, никто не пострадал. Машина полиции уже была на месте, и полицейские в темно-синей форме опрашивали виновников аварии. - Смотри, - папа указал взглядом маме на окно. – Авария.       Она нехотя повернула голову, кивнула ему, достала телефон и набрала чей-то номер. Как я поняла, это был номер моего лечащего врача, и мама договаривалась с ним о выписке. Ей, вероятно, не хотелось, чтобы я пропускала много. - Да, хорошо. Кашля уже почти нет, температура второй день в норме… Думаю, дня через два мы придем к вам за справкой, как вы на это смотрите? Вы будете принимать в этот день?       Я слушала этот разговор в половину уха, так как была отвлечена разглядыванием людей в мимо проезжающих машинах. Красные, синие, черные… машины скользили мимо нас так стремительно, что я едва ли видела лица водителей в них, пассажиров. - Кэтрин, я говорила с твоим врачом…       Быстро обернувшись, я кивнула маме и повернула голову обратно. - Он сказал, что ты можешь выйти с больничного только после его окончательного подтверждения… Но я так боюсь, что ты много пропустишь и отстанешь от своих одноклассников, а вместе с тем и боюсь, что ты не до конца выздоровела. Ты сама как себя чувствуешь?       Я хотела что-то ответить, но тут мы остановились на светофоре, и мой взгляд смог полностью охватить машину, остановившуюся справа от нас. Черный джип с тонированными задними стеклами и прозрачными передними. Водитель был в очках, мужчина лет тридцати, а рядом сидел… - Кэтрин?       Дрожь охватила моё тело. Этого не могло быть! Рядом с ним сидел… Питер! Я была в этом уверена на сто процентов, я точно заметила и его взгляд, упавший на меня, полный какой-то злости, и его двигающиеся губы, которые шептали только одно: - Я приду, слышишь? Я приду…       В голову ударила кровь, перед глазами всё поплыло. Черное пятно машины смешалось с белизной сугробов на заднем фоне, и я упала на сиденье, ощущая, как силы покидают меня. Как такое могло случиться в реальности? Я же только-только поверила в то, что всё вернулось в норму, и что пребывание на кладбище и Питер – всего лишь страшный сон… А он, похоже, настоящий.