Путешествие Мальчика с Луны

      Быть счастливым очень просто. Для этого надо сделать три шага. Первый, найти то, к чему ты предназначен. Второй, встретить и удержать того, кто был тебе предназначен. И третий, самый трудный, защитить все обретенное от собственных демонов.

***

      «Мы были чертовски счастливы тогда. У нас было все: деньги, элитная квартира в центре Сеула, бьющая ключом энергия — она текла по венам вместе с адреналином, гоняя кровь по молодому, здоровому телу».       Полупрозрачные и точно невесомые занавески трепыхались на ветру, переливаясь жемчужным, розовым и желтым, и взмывали вверх, словно паруса корабля, подгоняемые шальным морским ветром. Солнце за окном стояло в самом зените, застыло, будто его кто-то приклеил туда для завершения пейзажа, и только лучи солнечными зайчиками отражались в окнах напротив, которые, казалось, утонули в низко плывущих облаках, а линии дорог, машины и пешеходы выглядели мелкими букашками по сравнению с могуществом высотных строений и вездесущего солнца. Комната была залита светом: белоснежные стены точно мерцали, а изящные безделушки в интерьере, вроде лавовой лампы, повсюду откидывали дрожащие блики. От этого вся комната будто бы ходила ходуном, и зайди сюда первый встречный, у него точно закружилась бы голова.       «Возможность заниматься любимым делом — это стояло у нас, пожалуй, на первом месте».       Картины, висящие на стене в специально подобранных дорогих рамах, кто-то долго и трепетно расставлял: если смотреть на них слева направо, получалась одна история, а справа налево — другая. При этом каждая несла в себе отдельный смысл — путешествие кисти по полотну: от первого мазка и до последнего взгляда художника, и, главное, его мысли. И все эти истории объединяло одно: две буквы изогнутым и крючковатым почерком, «M.S». Мин Шуга. Нацарапанные с такой же небрежностью, что и на картинах пятилетней давности, некоторые из которых были сожжены своим же создателем, «M.S». Как жертвоприношение, чтобы согреть две замерзшие пары рук, дрожащие, тянущиеся друг к другу в маленькой захудалой квартирке без света, без газа и тепла. Чтобы сохранить в них чувства. А сейчас, едва увидев эти инициалы на картинах, ценители искусства по всей Азии сходили с ума, предлагая за каждое новое полотно миллионы долларов.       Но самые прекрасные и дорогие сердцу создателя творения находились здесь: маленькие, размером с ладонь, и большие, как плазменный телевизор в комнате через стенку. На них запечатлелись люди со своими маленькими жизнями и большими желаниями — это отражалось в их горящих глазах. А если лица не было видно — в руках, сжимающих одежду, коленях с синяками и волосах, растрепанных ветром.       Были и пейзажи: города ночные, на рассвете, опустевшие, точно перед концом света, полные людей, разбросанных по полотну и живущих там своими жизнями; и природа, одичавшая в своем одиночестве и свободе. Каждый сантиметр холста был одухотворен этим воздухом, — лесом с бескрайними полями, на которые художник наткнулся, когда путешествовал по стране, цветочным садом в городе Кванджу на родине друга. И морем. Ему было посвящено большинство картин. Утесы, бесстрашно противостоящие бушующим волнам. Спокойные, едва различимо текущие воды, переливающиеся на солнце, и, казалось, вот-вот готовые вылиться за край полотна. Они висели на каждой стене, окружая комнату со всех сторон, и от этого она еще больше походила на маленький кораблик, прорезающий волны навстречу солнцу, а внутри него текла своя жизнь, с горестями и радостями, страхами и надеждами, ненавистью и любовью, — как любая другая, и все же чуточку по-своему особенная.       «А еще, у нас были мы».       На кровати, у самого окна, оголив широкую спину и головой зарывшись в одеяло, так что торчала одна черная макушка, лежал молодой парень. Занавеска, трепыхающаяся из-за ветра, мягко била его по голове, проходилась по волосам и шептала в ухо, но тщетно — юноша оставался неподвижен. И даже когда пульт от стереосистемы, поддетый шторами, упал и пропищал: в кухне заработал миксер, а в ванной что-то забулькало — джакузи с пузырями и подогревом, — парень лишь громче засопел и перевернулся на другой бок, все так же лицом вниз. Позже хлопнула входная дверь, и на «палубу», как сами обитатели этого дома говорили, вошел невысокий молодой человек. Для парня он был довольно хрупкого телосложения, но несмотря на это в каждом его движении сквозила непоколебимая уверенность и решительность. Она отражалась и в карих глазах, что горели каким-то по-детски серьезным упрямством. Волосы цвета мяты, небрежно взлохмаченные, лежали, чуть ниспадая на лоб, — как будто мгновение назад кто-то растрепал их. Однако это и даже рваные на коленях джинсы в сочетании с простой черной футболкой не мешали ему сохранять некую элегантность во внешнем виде.       С раздражением, странным образом переходящим в нежность, как если бы заботливая мать глядела на свое чадо, не убравшего за собой игрушки и так и заснувшего, сидя, посреди комнаты, — так посмотрел он на спящего и поспешил отключить технику, издававшую много шума. Но, как не удивительно, парень в постели даже не пошевелился.       Юнги осторожно присел на кровать, с улыбкой разглядывая спину своего парня. Ему нравились такие моменты: когда спустя долгое время, он приходил домой, а там его всегда ждал Чонгук. Посапывая, лежал в их кровати, иногда даже надевая одежду старшего, а после радостного вскакивал, точно ребенок, проснувшись поутру и осознавая, что сегодня — канун Рождества. Эти минуты приносили ему ни с чем несравнимое удовольствие. И он, несмотря на томительное желание прикоснуться к родному телу, растягивал то пьянящее чувство обладания спящим юношей, замирая так на несколько секунд, прежде чем покрыть его шею поцелуями.       И когда он это, наконец, сделал, Чонгук, вздрогнув, повернулся к нему своим заспанным лицом и с еще закрытыми глазами вытянул губы трубочкой в ожидании поцелуя, который Юнги с жадным удовольствием тут же подарил. Он мягко накрыл губы макнэ своими, застыл так на несколько секунд, словно проверял их вкус, а затем начал покусывать, тут же компенсируя каждый укус тысячами влажных поцелуев. Когда Юнги отстранился, Чонгук, еле разлепив глаза, недовольно захныкал.       — Ну, хен, ты всегда так дразнишь меня.       — Не хочу, чтобы ты привыкал. Чем больше привычек, тем меньше свободы*.       «Ты ведь меня предупреждал, хен».       — Ты слишком много думаешь, — нахмурился Гук, вглядываясь в лицо Юнги.       «Много воды утекло с тех пор. Слишком много событий».       — Ну, кто-то же из нас двоих должен это делать, — рассмеялся старший, увидев рассерженное лицо своего парня, и растрепал его волосы. Затем, навалившись сверху, заставил приподнявшегося было парня лечь обратно в постель, и оба, сплетая пальцы рук, не могли сдержать глупых улыбок, расползающихся на их лицах во время поцелуев.       «Наши крепко сжатые руки вдруг начали нам мешать.       Я хочу вернуться назад. В тот день, когда все началось. Когда я увидел его впервые — улыбающегося своей особенной яркой и сладкой, как карамельный мокиато, улыбкой. Влюбленного в жизнь — и заставившего меня в нее влюбиться. В самое начало, когда мы еще были неловки и порой грубы из-за этого, осторожны и недоверчивы, страшились своих неправильных желаний. Когда над нашим будущим нависал большой и жирный знак вопроса. Когда каждый новый день внушал ужас, а мы были бессильны перед ним. Мы умирали от собственной беспомощности и проклинали судьбу.       Мы были никем. Глупые подростки с ветреными головами и наивными мечтами. Таких можно встретить за каждым поворотом. Безбашенные и неудержимые.       И все же, я восхищаюсь нами прежними. Мы были лучше, чем сейчас — во всех смыслах.       Когда я говорил ему это, он лишь отмахивался. Он не хотел вспоминать то время. Не понимал, что это самое драгоценное, что осталось у нас. У меня».