Путешествие Мальчика с Луны

      День был солнечный, но ветер на удивление холодный. Чонгук в одной майке и накинутой поверх клетчатой рубашке торопливо шел по улице, поеживаясь, и уже почти жалел, что выбрал такой неудачный день для побега. Но вскоре рассердился на самого себя за такие мысли: ведь день и правда был хорош, а легкий ветерок и одежда не по погоде — это лишь жалкие оправдания трусости, в которой мальчик не хотел себе признаваться.       Тринадцатилетний с копной густых темных волос и большими черными глазами, он походил на персонажа мультфильма. Не по-детски серьезный и несколько испуганный взгляд прибавлял загадочности, заставляя аджумм* оборачиваться вслед мальчишке, привлекавшего их своей внешностью. Жалость вызывала и бросающаяся в глаза худоба и нездоровая бледность — результат жизни под крышей детского дома, где еду всегда недодавали и уж точно на прогулки подышать свежим воздухом выводили недостаточно. Старые потертые джинсы, доставшиеся в наследство от бывших воспитанников, были малы, и едва доставали мальчику до щиколоток, открывая костлявые и грязные ноги; рубашка, наоборот, была чрезвычайно велика, вися на Чонгуке, как тряпье вывешенное сушиться на ветке дерева. И от этого он выглядел еще более крошечным и беззащитным, так что каждому, особенно представительницам женского пола, чей взгляд падал на сироту, хотелось взять себе под крылышко, пригреть, приютить.       Но Чонгук, несмотря на невинный и слабый вид, был весьма самостоятелен и даже в какой-то степени независим. Пока эта независимость проявлялась лишь в образе мыслей, никак несвойственных ребенку его возраста. Он — в отличие от других воспитанников детского дома, которые по ночам, укрывшись с головой одеялом так, что только нос торчал, полушепотом переговаривались, представляя, какие их настоящие родители и как они обрадуются, если те найдутся, — не испытывал ни малейшего трепета в душе по этому поводу и был чрезвычайно равнодушен, когда разговор касался родственных связей. Этот маленький мальчик уже был обижен судьбой, но не капризничал по этому поводу. Чонгук старался понять этот равнодушный к нему мир, и найти в нем свое место.       Чонгук не расстраивался из-за отсутствия друзей в школе и не обижался, если одноклассники уходили, оставив его одного позади. Он мог обедать в школьной столовой в одиночестве, и не заставлял себя играть в футбол с другими детдомовскими мальчишками, лишь для того, чтобы не отделяться от общей массы. Не желал он и быть или, по крайней мере, казаться другим. Несмотря на то, что Чонгук всегда оставался где-то в стороне от общей массы, его не унижали, впрочем, как и не питали к нему особой приязни — его не замечали, и Чонгука это вполне устраивало. Внутри него ярким пламенем горело одно единственное желание — узнать жизнь. Немедленно и всецело. Оно согревало, защищая и придавая сил. Чонгук в настоящем будто бы являлся лишь собственной проекцией будущего, которая жаждала воссоединения с собственным "я", умчавшимся далеко вперед.       Единственное, что привлекало в нем внимание, это то, с каким неудержимым, почти неконтролируемым страхом он относился ко всем приемным семьям. Всегда спокойный и вежливый, он приходил в бешенство и ужас, когда по серому коридору детдома разлеталась новость об очередной бездетной паре, пришедшей в приюте. Чонгук каждый раз лихорадочно молил своих наставников не представлять его им. Началось это все с малых лет: тогда еще совсем крошечный Чонгук мог выражать свое недовольство непрекращающимся оглушающим плачем, но этого хватало, чтобы отбить желание потенциальных родителей взять малыша к себе. А когда он стал постарше и наступала очередная встреча, то мальчик вел себя до непозволительного неряшливо и дерзко, отчего ему самому было неловко и немного стыдно, да еще неизменно доставалось от воспитателей. Стиснув зубы, он терпел наказания, а когда представление заканчивалось, с облегчением вздыхал. Лежал на своей койке, окруженный еще сотнями таких же ребят, пропуская мимо ушей их болтовню и не замечая тошнотворный затхлый запах, который обычно витал в общей спальне, и смотрел на луну, выглядывающую в квадрате окошка. Чонгук с тревогой на сердце, совсем как этого бывает у взрослых, думал о тех годах, которые ему придется провести в этих стенах, прежде чем он станет двадцатилетним. И свободным: он сможет наконец-то покинуть это заведение и стать, как он про себя выражался, «человеком, как и все там». Под «там» маленький Чонгук подразумевал внешний мир, но как-то забыл, что и школа, из которой он так жаждал поскорее ускользнуть, была его частью. Он хотел поскорее вырасти, стать независимым и сильным. Чтобы никто: никакие смотрители, ни няни, ни приемная семья, ни бросившие его годовалого родители — никто не мог влиять на него, заставлять что-то делать или внедрять в его жизнь свои планы. И хотя он понятия не имел, что сам собирается делать со своей жизнью, ему казалось важным не зависеть от других. Чтобы никто ничего не испортил, а все совершенные ошибки принадлежали только ему.       Эти мысли, слишком зрелые для мальчишки его возраста, хотя и не давали ему порой заснуть, но находились еще на зачаточной стадии: отдаленные и на основе одних лишь ощущений, такие, что и Чонгук сам до конца не понимал их. Но его проницательная чувствительность, свойственная всем детям, почти никогда не подводила, и он доверял и следовал ей безропотно, что невольно делало восприимчивость мира острее.       В этот день Чонгук решился на побег. Наверное, он сам не смог бы ответить, что конкретно сподвигнуло его на этот поступок: нелюбимое картофельное пюре с горохом на обед, новенький в приюте, который по ночам плакал во сне, зовя своих настоящих родителей, или же странное гнетущее чувство, сопровождавшее его последние несколько недель. С каждым разом мальчику было все труднее разубедить посетителей усыновлять себя, и ему казалось, вот-вот появится кто-то, незваный герой, кто лишит его той свободы и прав на самого себя. Популярным Чонгука делал и тот факт, что одиноких женщин стало достаточно много, а им не хотелось воспитывать малыша с самых малых лет. А вот он, Чонгук,уже вполне самостоятельный, но все еще пребывающий в том возрасте, когда может зародиться крепкое чувство привязанности, да еще и обаятельный и достаточно миловидный.       Поэтому он решил делать ноги.       Собственно, только решительность у него и была. Никаких планов, никакого представления о том, что делать после, Чонгук не имел. Он брел по улицам в истоптанных кроссовках, шатаясь из стороны в сторону от пугающе огромной и, казалось, враждебно настроенной толпы, на которую смотрел с широко распахнутыми испуганными глазами. Люди же в ответ осматривали его с головы до ног, насмешливо и с опаской, точно уже планировали звонить в полицию, или же вовсе игнорировали его существование, скользя взглядом по мальчику, как по элементу ландшафта.       Тогда Чонгука впервые посетила мысль, что все не так просто. Точнее, все очень непросто. Глядя на людей и их образ жизни, что был ему непривычен, он пребывал в ужасе. Ведь все, что он видел до этого — это классные аудитории и однообразная дорога от школы до приюта. Но в жизни — в реальной жизни! — люди оказались совсем другими. Такие холодные, занятые и неизвестно куда спешащие.       Яркие вывески магазинов, соблазнительные запахи из раскрытых дверей кафе, что-то требующие лица продавцов и рекламщиков на улице — Чонгук смотрел на них и не понимал, зачем они все это делают. "Пихают в руки ненужные бумажки, неужто им это нравится? А другие люди?" Все вокруг было такое красочное, точно сошедшее с экрана телевизора, который в приюте был всего один, да и то в комнате воспитателей. Лишь изредка Чонгук с другими мальчишками на цыпочках подкрадывался к полуоткрытой двери и с открытым ртом, жадно впитывал все, что видел со светящегося монитора. И все стоило денег — он видел эти нолики и рядом стоящий значок, от которого заведующий в приюте всегда кричал в бешенстве, увидев в ежемесячном отчете за расходы.       У Чонгука не было ни воны, но он не сдержался и вошел в одну булочную, теплый и сладкий аромат которой уж слишком раздразнил его обоняние. Впрочем, зря. Лишь помучил себя, а вопрос, пульсирующий в голове, стоило ступить ему на оживленную улицу, стал все громче: «Как мне выжить в этом мире?».       С опущенной головой и почти не глядя по сторонам — от страха испытать еще какое-нибудь потрясение — он вышел из булочной и дошел до центральной площади Сеула, которая служила излюбленным местом сбора молодежи, начиная от уличных музыкантов и фотографов-любителей, заканчивая одиночными танцорами и художественными выставками. Последняя, кстати, как раз и простиралась по всей площади, и десятки, а то и сотни картин расположились вдоль главной аллеи, давая возможность прохожим, не спеша, прогуливаясь, их рассмотреть. Рядом с полотнами стояли их создатели — художники, готовые соскочить с места, едва завидев заинтересованное лицо.       Художники были совсем разные: попадались и старики с седой бородой, возможно, решившие на пенсии заняться творчеством, начинающие молодые ваятели и уже довольно известные личности. Последних можно было заметить даже на расстоянии: надменный взгляд, придирчиво оглядывающий прохожих, точно не они оценивали их работы, а художники сами выбирали достойных, и, наконец, неизменный чудаковатый наряд, пышущий творческой индивидуальностью.       Был среди них художник, выделяющийся из общей массы. Совсем молодой, лет семнадцати, хрупкий и худой — еще немного и его точно подхватит и унесет ветер — или может, все дело было в широкой безразмерной футболке, из рукавов которой торчали тощие и бледные руки. Волосы странной смеси коричневого и грязно пепельного цветов, наверняка, отросшие после покраски. До смешного сосредоточенный взгляд на точеном лице, и только неугомонно блуждающие руки: то сжимающие края футболки, то юркающие в карманы джинсов, то сплетенные на груди — выдавали волнение и неопытность парня.       И правильно, ведь это была первая выставка, в которой Мин Юнги, начинающий художник, принимал участие. И хотя от нее было мало пользы — прохожие равнодушно скользили взглядом по картинам, едва ли замечая разницу между изображенными на ней натюрмортом и пейзажем — он был чрезвычайно возбужден, и в момент, когда утвердили его участие в выставке, едва ли не потерял сознание. Спавшее несколько недель это состояние с утроенной силой вернулось сегодня, стоило Юнги ступить на площадь, держа под мышкой свои творения. Опытные художники не вызывали в нем благоговейного трепета — скорее, рождали в нем неуверенность, которую Юнги всеми силами пытался подавить, ведь за спиной, всматриваясь в каждый его жест и взгляд, стояли родители: почти что в обнимку, с недоверием и страхом оглядывающие других участников, особенно тех, кто удостоили работы Мина младшего лишь презрительной усмешкой. Отец и мать, неописуемо гордые своим единственным сыном, который не только представлял на выставке прекрасные творения, но и показывал потрясающую выдержку и силу духа к ее подготовке, вселяли в Юнги решительность.       Впрочем, в последнем убеждался каждый, кто хоть сколько-нибудь знал Мин Юнги. Упрямый и целеустремленный, он сам однажды подошел к родителям и заявил, что хочет быть художником. Они, как люди, не смыслящие в искусстве, пожали плечами и сказали, мол, если хочешь, рисуй, но денег на новое хобби нет. Поэтому новоявленный художник нашел подработку, продавая безделушки одноклассникам. На заработанные деньги он покупал краски, бумагу и учебные пособия. Вставал на рассвете, чтобы рисовать. Сначала не покидая стен дома, а после бросил вызов открытым пространствам — оживленным улицам, паркам, кафе. Он рисовал все, что попадалось ему на глаза: людей, деревья, животных, дома и просто неясные силуэты, которые всплывали в его воображении в конце дня. Юнги экспериментировал с ручкой и пастелью, пробовал акварель, а также тушь. Не сразу, он овладел ими всеми. И хотя никогда сам Юнги не оставался довольным своими рисунками, он добился признания родителей, которые с удивлением и радостью отметили, что это было не просто «новое хобби» и у сына действительно есть талант. Юнги на похвалу лишь отнекивался и ворчал, скрывая свою особенную, доставшуюся от матери, улыбку деснами и, ложась спать, благодарил судьбу за таких родителей, за свою жизнь и за возможность творить.       Чонгук и не заметил, как оказался посреди большого открытого пространства, где, разбившись поодиночке или в небольшие компании, прохожие неспешно ходили по кругу, от одного края к другому, и все, устремив глаза куда-то вниз. На земле, прислоненные к раскладным стульям, стояли картины. В школе и в приюте у них висело несколько картин, но никогда они не привлекали особого внимания детей да и воспитателей, и скорее служили для того, чтобы закрыть трещину в стене. Многие из тех картин, чтобы были представлены на выставке выглядели до рези в глазах одинаково: красивые сначала, затем нагоняющие скуку, а потом, возможно, и тошноту. В них не было ничего нового — до поразительного однообразные и безликие. Это были бесчувственные копии лиц людей, животных, пейзажей.       Чонгук шел мимо, глядя на них с вежливым равнодушием. И ни у одной ему не хотелось остановиться. До того момента, пока его взгляд не упал на странную картину, совсем небольшого размера, выполненную в синем, черном и белом цветах. На ней был изображен мальчик, точнее, его силуэт. Полностью затененный, да еще и стоящий спиной, так что нельзя было разглядеть его лица — но, вполне вероятно, того же возраста, что и сам Чонгук. Мальчик с полотна стоял на неровной поверхности, границы которого были размыты и сливались с раскинувшимся впереди большим иссиня-черным нечто — то ли небом, то ли морем, — на котором повис огромный, просто громадный, круг, очень похожий на луну. По сравнению с ним мальчишка казался совсем крошечным, одиноким и беззащитным: с каким-то необъяснимым трепетом и надеждой на грани отчаяния смотрел на целый большой мир, открытый перед ним, и, казалось, вот-вот был готов сделать шаг, вступить в него, — только вот придет кто-то, кого он давно ждал, и они пойдут вместе. Луна на полотне была белая-пребелая, по-особенному выделяющая на темно-синем фоне, который будто бы становился чем дальше, тем чернее. И только рассыпанные по холсту звезды не то сияли, не то мерещились при свете солнца, случайно, от взмаха кисти художника, брызнувшей краской попав на холст.       На первый взгляд картина была спокойная, умиротворенная, но что-то тревожное проскальзывало в ней, едва ли не напряженное — в том же поразительно ярком и сине небосводе (или все же море?), и в этих раскиданных по нему одиноких звездах, которые и есть, и нет их, и в расплывающейся поверхности, на которой стоял мальчик, будто она вот-вот была готова рухнуть вниз, а он этого не замечал. И, в конце в концов, в самом силуэте мальчишки, неясном, точно грозящим растаять в дымке от холода, что источала луна. В его неуверенно поднятой к небу голове и угловатой фигуре, сжавшейся от грозной красоты и величия чего-то большого и неподвластного, которое распростерлось перед ним. Он стоял в нерешительности и будто бы протягивал руку чуть вбок, едва заметно, чтобы другие не подумали ничего дурного, и ждал, что ее кто-то возьмет. Надеялся, но не был уверен.       Эта мысль, как внезапное озарение, ударила Чонгука в голову, заставив даже вздрогнуть и отойти на пару шагов от картины, не сводя с нее изумленного взгляда. Ему вдруг стало жаль мальчика с картины: он буквально ощутил тот же холод, что, как ему казалось, ощущал и ребенок на холсте, и почувствовал это странное одиночество и пустоту в протянутой руке.       — Нравится? — вдруг откуда-то раздался вопрос. Мужской голос, еще не низкий, но достаточно зрелый и на удивление приятный, несмотря на скрипучесть и некую растянутость с нотками лени, застал Чонгука врасплох. Подняв взгляд, он с удивлением обнаружил совсем еще молодого парня, старше его всего на каких-то четыре-пять лет. В простых джинсах и футболке, с лохматыми непонятного цветами волосами, незнакомец совсем не вписывался во всю эту атмосферу: будто подросток-бунтарь, которого родители насильно заставили посетить культурное мероприятие. Чонгук засомневался, что говорил именно этот парень, и что обращались к нему самому, и потому завертел головой.       — Все правильно, я тебе это говорю, — отозвался парень, снисходительно глядя на мальчишку.       —Д-да, красиво. Как называется?       Парень просиял, а затем с серьезным видом, точно желая скрыть свою радость, сказал:       — Не знаю, можешь сам назвать.       — Я? — Чонгук удивленно захлопал глазами, избегая уж слишком пристального взгляда парня, который, впрочем, горел скрытым задором и хитринкой.       — Ты.       — Ну, — протянул сирота, боясь упасть в грязь лицом перед художником, который почему-то вызывал невольное восхищение и уважение, — может назвать «Мальчик на Луне»? — А затем уже мысленно, про себя, добавил: «Вот же дурак, что за название такое?!».       Однако Юнги, кажется, остался доволен выбором:       — Отлично!       — А... а сколько она стоит?       — Ты хочешь купить?       — Ну... может быть.       — 5000 вон.       Чонгук нахмурился, сам не зная, зачем спросил про цену. Может, для того, чтобы сделать этому художнику приятно, выказав желание купить картину. Но, конечно же, у него самого не было, и быть не могло таких денег. Мин тут же уловил неловкость своего первого поклонника и сказал, стараясь звучать как можно небрежней:       — Если хочешь, можешь взять сейчас так, а после, когда вырастешь и будешь зарабатывать, вернешь деньги. Договорились?       — А можно? — просиял Чонгук, удивленно захлопав глазами и став пунцовым, как помидор. — С-спасибо, — заикаясь от избытка чувств, бормотал он. — Спасибо!       Он и сам не мог объяснить, что за впечатление на него произвел этот парень-художник. Старше его на несколько лет, но такой, казалось, умудренный жизнью, спокойный и серьезный, но в то же время увлеченный, горящий энергией и стремящийся вперед, такой, что стоя рядом с ним можно было ощутить эту внутреннюю силу, словно порыв воздуха, свежего, нового, несущего с собой перемены. А вместе с ними и тревоги. Его всепонимающий и всезнающий взгляд смотрел на мир с некоторой усмешкой и вызовом, но при этом нисколько не принижал Чонгука — напротив, окрылял, заражал той же уверенностью и необъяснимым желанием соскочить с места и сделать что-то, а также надеждой, что это «что-то» обязательно получится.       Чонгук почти с трепетом взял картину в дрожащие руки, боясь уронить.       — Мне так жаль у вас забирать эту картину, она такая замечательная! Но вы ведь нарисуете еще? Ведь нарисуете?       — Конечно, — Юнги рассмеялся, поражаясь впечатлительности этого мальчика и замечая за собой желание — впрочем, мимолетное и в скором времени позабытое, вызванное скорее тем, что Чонгук первым отозвался так о его картинах — узнать его поближе.       Чонгук, задумчиво глядящий на картину и обводящий пальцами очертание одинокого силуэта на фоне луны, не увидел этой мысли, отраженной на лице художника. Чуть погодя он поднял уж слишком серьезный взгляд и все так же серьезно обратился к старшему:       — Но тогда сделайте, пожалуйста, чтобы он был не один. Чтобы он дождался, и кто-то пришел, и взял его за руку. Тогда они вместе могут пуститься в путешествие по Луне, и не страшно, даже если земля под ногами рухнет.       — Вот значит, как ты думаешь? — скорее рассуждал вслух Мин, а затем, ярко и так тепло улыбнувшись, добавил. — Хорошо, так и сделаю. А ты позже, когда вырастешь, можешь прийти и купить вторую картину, чтобы получилась целая история.       — И как раз расплачусь за первую! — радостно закивал Чонгук, загораясь этой мыслью.       Юнги, не сдерживаясь, искренне залился смехом. Глаза, светящиеся весельем, превратились в полумесяцы, а губы растянулись в широкой улыбке деснами, делая ее еще более заразительной. Этот художник, засунув руки в карманы и склонив голову чуть в сторону, словно котенок, греющий бочок на солнце, такой улыбающийся, простой и невероятно теплый, и будто бы уже не чужой — он весь выражал счастье и неописуемое спокойствие. В это мгновение Чонгук внезапно и очень сильно почувствовал желание встать у него под боком, да так и остаться там навсегда.