Путешествие Мальчика с Луны

Fleurie-Hurts Like Hell       Мелодия удивительной красоты разбудила Чонгука. Она невесомо ступала по воздуху, словно балерина, сопровождая каждый аккорд взмахом невидимой руки. Парень встал и пошел на звук. Он, казалось, исходил отовсюду. Словно большая залитая светом комната сама издавала эту прекрасную мелодию. Чонгук знал ее название, но никак не мог вспомнить.       Он продолжал идти, а комната все не кончалась. По бокам с каждой стороны через одинаковое расстояние проплывали двери, все запертые. Чем дальше он шел, тем больше дверей оставалось позади. А впереди был свет — ослепительно белый. Сколько ни вглядывался Чонгук, он не мог разглядеть откуда тот исходит — это был сгусток чистой энергии, и будто он издавал эти дивные до боли знакомые звуки. Парень был уверен, что слышал эту мелодию прежде, но где и как — не помнил. И ему казалось очень важным вспомнить это.       И вот мелодия, завершаясь, замедлилась, и Гук испугался, что не успеет найти ее источник до того, как отзвучит последний аккорд. Но едва закончившись, она начала играть снова, по кругу, и парень вздохнул с облегчением, ускорив шаг. Через несколько мгновений ему открылась комната — гостиная в их с Юнги старой квартире. Только сейчас она была намного просторней и чище, и светлей. Свет из больших окон — он и являлся источником света, приведшим Чонгука сюда. И потонувший в его ослепительном сиянии большой белый рояль словно светился изнутри. А за ним сидел Юнги.       Художник, раскачиваясь на стуле, низко склонил голову над инструментом, погруженный в игру. Мелодия зазвучала еще громче, и сердце макнэ учащенно забилось. Он, испытывая необъяснимый едва сдерживаемый восторг, сделал шаг к хену. Но едва он коснулся плеча Юнги, музыка вдруг превратилась в невыносимый скрежет, словно тысяча ногтей разом прошлись по доске. Мин резко повернул голову, и вместо его лица Чонгук увидел свое собственное, нарисованное, искаженное гримасой ненависти и злорадства. Портрет смеялся, и высохшая краска на нем крошилась, опадая целыми хлопьями. И вскоре на его лице образовалась пугающая дыра, через которую было видно непрерывно двигающиеся, словно обезумевшие, черные и белые клавиши. Затем «Юнги» тем, что осталось от изуродованного лица, прошипел: «За что? За чем ты сделал это со мной? Отпусстии… его». И зашелся в пронзительном визге.       Чонгук рухнул на колени, закрыв уши руками и громко крича — но ничего не слышал. Все, что осталось, — это леденящий душу вой под аккомпанемент скрежета ногтей. Парень знал что-то, способное прекратить этот ужас и эту боль, но забыл. Мысли, беспомощно мечущиеся в голове, ослабли, парень повалился на пол, и все вокруг потонуло в невыносимом душераздирающем вопле.       Чонгук резко поднялся в постели, обливаясь холодным потом. Его грудь тяжело вздымалась, а в ушах еще стоял жуткий голос из сна. Постель вся промокла, и парню казалось, будто его конечности оплели невидимые путы.       Он встал, умылся и со страхом посмотрел в зеркало. Оттуда на него уставился парень, отдаленно напоминавший его самого, но совсем чужой, намного старее, чем он себя помнил. На изможденном лице появились первые видимые морщины, а темные круги под глазами и вовсе стали неотъемлемой его частью. Трехдневная щетина тоже не молодила его — когда живешь в горах, перестаешь заботиться о том, как выглядишь.       Чонгук вышел во двор и вдохнул свежего воздуха. Перед ним, там, вдалеке, плескался в лучах солнца Тихий океан. А внизу, на склоне горы, виднелись тонкие полосы уходящей вдаль дороги с изредка проезжающими мимо автомобилями. Он заглянул в комнату Юнги и, убедившись, что тот спит крепким сном, сел на террасе с заваренным крепким кофе.       Прошло почти пять лет, с тех пор, как они поселились на острове Чеджу, вдали от посторонних глаз. Пять лет с того рокового дня, когда он узнал правду.       — Что это значит? — взволнованно, заикаясь, спросил Гук. Его все еще трясло.       Мужчина в белом халате нахмурился. Запах дезинфицирующих средств, которым пропахла и эта больница, и этот доктор, и сам Чонгук стал невыносимым, въелся в кожу и подсознание.       — Ваш друг, — приглушенным голосом начал доктор, — находится в острой фазе шизофрении. Этот период болезни обычно длится от месяца до двух. Характерные для этой стадии шизофрении симптомы: психический срыв, сильные галлюцинации, неспособность отличить реальность от бреда, запутанность речи и мыслей. Мин Юнги создал у себя в голове образ некоего Ангела-хранителя, Мальчика с Луны, которого он называет «малышом». И этот персонаж отчасти был списан с вас. Это объясняется сильной привязанностью к вам, но в своих фантазиях он не отличает реальность от галлюцинаций, и потому путает вас с ним. Как давно это началось, точно сказать не могу — но после разговора с ним ясно: болезнь искажает воспоминания, и даже в ранние годы, когда «малыш» еще не существовал, Юнги описывает его рядом с собой, заменяя им, я полагаю, вас. Повторюсь, он не различает реальность от бреда. Но иногда он возвращается в реальность — отличить эти моменты будет сложно, так как вы оба, и вы, и Мальчик с Луны, очень важны для него.       Последние недели он сам начал замечать за собой эти изменения, потерю памяти. Он начал понимать: что-то не так. Когда его фантазии и реальность начали расходиться, и он не мог больше находить оправдания, он попытался выяснить, что же является правдой. По его словам, произошел разговор с этим «малышом», который убедил его, что он настоящий. И, этот Мальчик с Луны, пришедший якобы спасти его и направить на истинный путь, должен исчезнуть, когда придет время. Образ его завершенный и весьма впечатляет: «малыш» боится воды, но любит море. Он пришел с Луны, и у него аллергия на некоторые предметы, которые существуют только на земле, например, собачья шерсть.       Очнувшись от воспоминаний, Чонгук, до сих пор чувствующий медицинский запах на себе, поспешил глотнуть остывший горький кофе и огляделся вокруг. Природа завораживала. Бесконечные крутые склоны гор, поросшие сочной зеленой травой и цветами, уходили вниз и сливались в бесконечно-синих, мерцающих, точно подмигивая, водах безбрежного океана. Соленый воздух с терпкой дымкой от дикорастущих трав поднимался в воздух, вибрирующий от раскаленного солнца.       — Но как это лечится? И почему это произошло? — поспешно спросил писатель, пытаясь подавить в себе прорываемый наружу страх.       — Насчет причины, это совокупность множества факторов. Обычно наследственность играет большую роль, но также имеют место быть и внешние воздействия, психологические травмы могли спровоцировать первый приступ шизофрении. А алкоголь и наркотики, коими ваш друг злоупотреблял, увеличивают риск. Что до лечения, оно в большей степени состоит из медикаментозных препаратов, транквилизаторов и различных способов социальной и психологической поддержки. В острой фазе рекомендуют проходить лечение в стенах больницы. Это обезопасит пациента от самоубийства и поможет родственникам больного, так как уход за таким пациентом очень сложен и индивидуален.       Он повернулся лицом к дому и почувствовал такую знакомую тяжесть на сердце. Годы шли, но легче не становилось — напротив, каждый новый день давался труднее, вереница мыслей и сожалений простиралась далеко, и ни на минуту не покидала его головы, а гири на душе с каждым днем прибавлялись по одной.       — Что за транквилизаторы? — насторожился Чон. — Это безопасно?       — Нейролептики, антипсихотические вещества. Они безопасны, но, разумеется, имеют ряд побочных действий, таких как вялость, релаксирующее действие на мышцы. Пациент становится очень спокойным, но не теряет способности логически мыслить.       Узнав о болезни Юнги, Чонгук сделал выбор, который посчитал верным, но сомнения до сих пор не оставляли его в покое. Все его мечты о счастливом будущем, о семье — канули в никуда, в давно забытое прошлое, в котором он еще умел мечтать. Юнги и Чонгук поселились здесь, на горе среди лесов, в уединении, чтобы художник мог снова рисовать, не навредив никому. И чтобы убежать от городской суеты, способствующей болезни. Но то была лишь вершина айсберга, писатель и сам тогда не предполагал, на что подписался.       — Но он ведь сможет рисовать?       — Дело в том, что при рисовании Юнги входит в особое эмоциональное состояние, характеризующееся повышенным психомоторным возбуждением, а препараты как раз созданы для того, чтобы это подавить. Поэтому рисование для Юнги может стать роковым, оно помогает болезни прогрессировать. Лечение и рисование в данном случае являются взаимоисключающими, так что вам надо выбрать что-то одно. Как врач, я, разумеется, рекомендую лечение. Потому что без препаратов при таком образе жизни и в острой фазе болезнь прогрессирует очень быстро.       Еще раз проверив спавшего хена, Гук прошел в мастерскую, в которой Юнги проводил большую часть времени. Мурашки покрыли его тело, едва парень пересек порог. Он будто снова оказался в своем кошмаре: уродливые лица, застывшие в немом крике, таращились на него с натянутых полотен — и у всех были его глаза. Он снова вспомнил слова: «За что? Зачем ты сделал это со мной? Отпусстии… его». Писатель сглотнул, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Кошмар, от которого он просыпался каждый день, оказался лучше реальности, потому что в реальности Юнги больше не мог играть на пианино. Он забыл, как это делается.       Бывали дни, когда Юнги не выходил из комнаты и не разговаривал с Чонгуком. Он снова и снова забывал лицо парня. Он все чаще разговаривал с портретами. Его картины стали воплощением ужасов, а попытки нарисовать любимое море заканчивались кишащими монстрами водами. Но хуже всего…. Он умирал.       — Сколько лет? — слыша свой голоса будто со стороны с замирающим сердцем спросил Чонгук.       — При должном лечении и устранении от всех факторов, способствующих болезни, он может прожить около двадцати-тридцати лет спокойной жизни. Но если вы откажетесь, он протянет всего несколько лет, не больше. После острой фазы наступает конечная, характеризующаяся апатией, равнодушием, пугающим спокойствием. Затем наступает стадия ремиссия, когда жизнь налаживается, и пациент, казалось бы, может вернуться к нормальной жизни. После нее случаются рецидивы, когда болезнь возвращается, приступы происходят чаще, галлюцинации сильнее. Если вы не будете принимать препараты, все это будет развиваться гораздо быстрее и тяжелее. Он буквально сгорит на глазах.       Картина в углу привлекла его внимания. На ней был изображен мальчик, плачущий разноцветными слезами. Сдвинув брови, он с осуждением смотрел на свою живую копию. Миллионы раз Чонгук порывался разнести в щепки все свои портреты — но он знал: ничего не поможет. И тогда ему хотелось разодрать свое лицо и грудь до крови, чтобы глупое сердце внутри перестало так болеть.       Он бессильно опустил руки и вышел из мастерской. Наступил еще один день, который предстояло пережить.       Переехав сюда, Чонгук все чаще замечал, что живет воспоминаниями. Он каждый день вспоминал их первую встречу, неловкое, настороженное знакомство, когда они, спрятавшись за толстой стеной недоверия, наблюдали друг за другом, скрывая свои страхи, боль и желание быть любимыми. Эти трепещущие от предвкушения встречи сердца, мимолетные улыбки и впервые сплетенные руки. Каждый раз, возвращаясь в те счастливые дни, он думал: а могло ли все сложиться иначе? Когда все пошло не так? Мог ли он это предотвратить?             — Хен, — Чонгук осторожно вошел в палату. Юнги, обняв колени руками, сидел на кровати. Он поднял на младшего растерянное бледное лицо, будто прося о помощи.       — Чонгук-а, — почти шепотом прохрипел Мин. — Я ведь не сумасшедший. Скажи мне правду. Они говорят, я болен, но ведь это не так. Скажи мне правду.       И Чонгук сказал. Всю правду, которую не мог вынести один, и поставил хена перед выбором, который сам не мог сделать — зная, какой ответ услышит.       Чувство вины по сей день ни на секунду не покидало его, преследуя даже во сне. Он послушал художника и тем самым отнял у него десятки лет жизни. И даже если бы он больше никогда не взял кисти в руку — разве это не стоило двадцати счастливых спокойных лет? Но теперь каждый новый рассвет означал начало борьбы, исход которой заранее предрешен, а каждый новый закат приближал к неизбежному концу. Концу, на который Чонгук их обрек.       Вдруг из комнаты Юнги раздался шум и звуки борьбы. Натренированный опытом, макнэ тут же помчался на всех парах, боясь худшего. Каждый раз, пересекая порог, он молился, чтобы не увидеть хена в луже крови или висящим над потолком. Сердце бешено стучало, когда он открыл дверь. И картина, открывшаяся его глазам, вызвала у него вздох облегчения и тут же отозвалась нестерпимой болью в груди.       Юнги забежал в свою мастерскую и стоял у картины, на которую недавно смотрел Чонгук. Он повернулся в макнэ и в его взгляде сквозила уже знакомая младшему ненависть, неприязнь и страх. Красные опухшие глаза выкатывались из орбит.       — Где мой малыш? Что ты с ним сделал? — набросился он на парня, схватив того за грудки. — Признавайся.       — Хен, все хорошо, успокойся. Малыш скоро вернется, — пытаясь сохранять спокойствие и отцепить от себя Юнги, произнес Гук. Но тут взгляд художника встал осознанным, он будто впервые увидел макнэ.       — Это ты… Ты ведь всегда завидовал ему! Отвечай: куда ты его дел? Что ты его сделал с моим малышом? — Мин еще крепче схватил Чонгука и затряс из стороны в сторону. — Что ты с ним сделал?! Ты… убил его? Признайся, это ты убил его?       С неподдельной болью в голосе старший завыл и со всей силы ударил Чонгука. Тот от неожиданности повалился на стену и снес собой пустые мольберты. Но Юнги на этом не остановился. Разъяренный и убиваемый горем, он начал крушить все подряд: ломал голыми руками рамы картин, рвал полотна, лопал пузырьки с краской о стену. В моменты припадков, его сила будто увеличивалась вдвое, и он с легкостью поднял стол и кинул его в Чонгука. Тот пригнулся, но все же не смог избежать удара. И в следующее мгновение он почувствовал, как струйка крови течет по его лбу. Он со злостью перехватил очередной кулак в свою сторону и, протащив художника через всю комнату, впечатал его спиной в противоположную стену. Юнги охнул от боли и начал сопротивляться с удвоенной силой. Когда Гук попытался закинуть его на спину, тот больно укусил его в плечо, отчего младший взвыл и упал на колени. Затем он получил еще один удар по лицу, и его губа онемела.       — Изверг! Исчадие ада! Урод! — плевался Юнги. — Ты убил моего малыша! Ты сгоришь в аду! Ненавижу тебя, ненавижу! Умри!       Чонгук поднялся на ноги, утер с лица кровь и снес старшего тараном. Он схватил его за запястья и прижал к стене, уткнувшись носом ему в шею. Он чувствовал его тяжелое дыхание и запах пота смешанный с запахом крови. Проклятия продолжали сыпаться, но писатель не отступал.       Юнги-хен был силен, но не зря Чонгук тренировался все те годы — теперь крепкие мускулы ему пригодились. Он удерживал художника у стены, вцепившись руками и навалившись всем телом, и постепенно тот начал сдаваться. Почувствовав слабину, Чонгук резко поднял хена над собой и отнес в другую комнату, где из стены торчали ремни. Осознав, куда они идут, Юнги снова начал отчаянно сопротивляться, кусая и пиная все подряд, но преимущество было на стороне макнэ. С трудом привязав художника за запястья и лодыжки к стене, парень бессильно повалился рядом, отбрасывая вспотевшие волосы со лба.       — Чудовище, — задыхаясь, рычал Юнги. — Ты все равно сгоришь в аду, ты уже мертв. Предатель.       Чонгук рассмеялся. Он столько раз слышал все это, столько раз проделывал всю эту операцию со связыванием. Но менее болезненно от этого не становилось.       — Я ненавижу тебя, — надрывал горло хен, и слезы стекали у него по носу, попадали в рот и смешивались со слюной, которая брызгала во все стороны во время ругательств. — Ты разрушил мою жизнь, я убью тебя.       Юнги кричал, стараясь вырваться из крепких пут, а напротив него сидел Чонгук и рыдал, даже не пытаясь сдерживаться.       Это длилось целую вечность. Когда оба уже обессилели, солнце за крохотным окном в маленькой комнате уже начинало заходить, предвещая о скором наступлении вечера. Чонгук, чувствуя засохшие на щеках дорожки от слез, смотрел в маленький квадратик неба, на котором появился еще бледный месяц луны, и вспоминал юношеские годы в детском приюте, когда он ночами лежал на кровати, вперившись глазами в рисунок «Мальчика с Луны» у себя в изголовье. Он был таким счастливым тогда. И все, о чем он мог мечтать, это встреча с Мин Юнги, который сейчас сидел у него перед глазами, прикованный в собственном доме, обессиленный, измученный и изувеченный.       — Чонгук-а, — слабо произнес голос, но тело художника было бездвижно. Он сидел, опустив голову, и отросшие волосы упали ему на плечо. Худые, точно скелет, руки, затянутые ремнем, дрогнули. — Прости.       Макнэ поднял взгляд на хена. Любовь и желание отдать этому человек перед ним все, что у него есть, разрывали ему сердце.       — Помнишь, хен, — начало он говорить, с трудом улыбнувшись, — мы как-то ездили на море вместе с ребятами. Мы с тобой тогда недавно познакомились.       Теперь он улыбался искренне, погрузившись в воспоминания, и он чувствовал теплый морской воздух, помнил улыбки друзей, и то насколько влюблен и счастлив он был.       — Чимин мне тогда рассказал о том, что ты ему нравился. И знаешь, я так ревновал, если честно, — макнэ рассмеялся, и слеза скатилась по его щеке.       Юнги поднял на него глаза. И в них было столько боли, что прекрасная картина из прошлого разом исчезла. Он неслышно задвигал сухими, трескающимися губами, но звуки все не выходили, и он заплакал. Чонгук сел рядом с ним, развязал ремни и обнял, положив его голову себе на грудь и крепко прижав к себе.       — Намджун-хен тогда спалил свою футболку на костре, помнишь? А Тэ пришлось насильно искупаться в воде, и он потом заболел. Интересно, где они сейчас все?       — Чонгук-а, — Юнги снова поднял голову, на этот раз найдя в себе силы говорить. — Я так устал. Я не хочу так больше жить, не могу. Я очень сильно устал, Чонгук, я так хочу отдохнуть от всего этого, от себя. Я просто хочу отдохнуть. Перестать чувствовать — навсегда.       — Все будет хорошо, хен, — шептал макнэ, целуя старшего в макушку и пряча в его волосах свои слезы. Это были слова, которые он больше всего ненавидел, потому что не верил в них, — и которые ему всегда приходилось говорить. — Я рядом.       — Прости меня, — Мин снова поднял на него заплаканные глаза. — Прости меня.       Чонгук улыбнулся сквозь слезы, затем схватил парня за лицо, притянул к себе и поцеловал в сухие губы, чувствуя на них соленый привкус.       — Это ты прости меня, хен.       — Чонгук-а, я хочу посмотреть на море.       — Сейчас? — удивился Чонгук. — Уже темнеет, завтра поедем.       — Нет, я хочу сейчас, — настаивал Юнги. — Мне нужно увидеть море. Нам нужно. Поехали на море, сейчас. Обещаю, ничего не случится, приступ прошел. Я просто хочу спуститься и увидеть море.       — Хорошо, — согласился писатель.       Они вышли из дома, оставив прибирать беспорядок на потом, и сели в машину. На ней Чон обычно ездил к подножию горы на рынок за продуктами и другими средствами необходимости. Иногда Юнги ездил с ним, чтобы посмотреть на море.       Они выехали, и свежий воздух, бьющий лицо, пробудил их от странного состояние полудремы, в которое они впадали после очередного погрома. Красивые картинки из прошлого, делающие Чонгука мимолетно счастливым, испарились, и впереди виднелся только холодной бескрайний стальной океан со своими бушующими водами.       — Знаешь, — заговорил Юнги, вытянув руку из окна, чтоб почувствовать дуновение ветра между пальцами. Его лицо было безмятежно. — Я знаю, почему тот старик-военный на острове улыбался перед смертью. Он знал, что пришло долгожданное избавление, и был счастлив от этого. Он долго мучился, решаясь на это, — но решившись, понял, как это легко.       — Что ты хочешь этим сказать? — спросил Гук, чувствуя, как засосало под ложечкой. Он перевел взгляд на Юнги и увидел, как тот улыбается.       — Я люблю тебя, Гуки, — Мин показал свою десневую улыбку. Одна слеза выкатилась у него из глаза и исчезла. — Ты — лучшее, что со мной произошло. Спасибо, что был в моей жизни.       — Хен, — дрожащим голосом произнес Чонгук, сдерживаясь изо всех сил. Он хотел ему дать все, чего тот заслуживает — любви, от которой он сам умирал, счастье, которого им двоих никогда не доставалось, и годы жизни, которых у Юнги не было. Не было из-за него.

«Если бы я мог быть кем угодно и любить кого угодно, я бы все равно выбрал тебя, хен. Может быть, когда-нибудь в другой жизни, в другой Вселенной, там, на другой стороне Луны, мы будем счастливы. Твой Малыш»

      Юнги протянул руку и положил ее на руку макнэ на руле, и сжал. Их глаза встретились, и они поняли друг друга без слов. Чонгук сжал руку в ответ, слегка улыбнулся и перевел взгляд на лобовое стекло. Впереди виднелся большой и темный океан, готовый поглотить их. Он добавил скорости, так, что ветер в ушах засвистел, и резко крутанул руль. Он закрыл глаза, почувствовал толчок, почувствовал, как машина оказалась в невесомости, как Юнги с еще большей силой сжал его руку, впиваясь ногтями, затем произошел удар и… темнота.