Путешествие Мальчика с Луны

Пять лет спустя

      Воскресное утро в Монреале. Хосок бодрым шагом возвращался домой с пробежки. Солнце уже высоко поднялось в небе, забирая утреннюю прохладу и вновь опуская на город изнуряющую, цепкую духоту. Чистые ухоженные улицы еще не заполнились испускающими жар машинами, и единственными, кто встречался парню на пути, были владельцы собак, выгуливающие своих питомцев, и такие же спортсмены, как и он — ранние пташки. В этом они с Чимином никак не могли найти согласие: младший предпочитал заниматься спортом по вечерам, подцепив откуда-то эту привычку, а старший не любил бегать в сумерках.       Парень взбежал по ступенькам, поздоровавшись на ходу с пожилой улыбчивой соседкой, и уже напротив входной двери учуял знакомый аромат блинчиков. Он вошел домой с улыбкой на лице. Там, на кухне, пританцовывая музыке в наушниках, готовил завтрак Чимин. Воспользовавшись его уязвимостью, Чон подкрался к ничего не подозревающему парню и обнял его со спины. От неожиданности Пак подскочил на месте, выронив кухонную лопатку. Остатки жидкого теста расплескались по полу и стенам.       — Хен! — возмущенно воскликнул Пак. — Сколько раз тебе говорить, не делай так!       — Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не слушал музыку в наушниках так громко, — в ответ рассмеялся старший и вытащил провод из уха парня. Затем стащил еще горячее лакомство и откусил сразу половину. — Опять ты меня балуешь! Как теперь худеть прикажешь?       Хосок пошел принять душ, а Чимин, в ожидании парня, пил кофе и просматривал журнал об архитектуре. Вдруг на его смартфон поступил вызов, и через секунду на экране возникло довольное лицо Бобби. Его сощуренные глаза были похожи на полумесяцы, а глупая улыбка выставляла напоказ крупные, как у кролика, передние зубы. На этот раз его волосы были высветлены до грязно-блондинистого.       — Ну как там кленовый сироп поживает? — поприветствовал он.       — Расплылся на свежеиспеченных блинчиках, — рассмеялся Пак. — А ты чем занят?       — Только что поужинал лапшой в пакете. Вы про такую наверно уже забыли?       — Ни сколько, когда деньги кончаются, только ей и питаемся.       — Но все-таки это смело, не перестаю вами восхищаться, — воскликнул Бобби и повернулся так, что камера направилась в потолок, охватывая лишь его торчащие кверху волосы.       — Так приезжай! Ты себе легко здесь место найдешь.       — Да я как бы и тут неплохо устроился, — лукаво улыбнулся друг. — Помнишь тот проект, о котором я тебе говорил? Вчера подписал контракт!       — Ого, поздравляю! — воскликнул Чимин. И в это время Хосок вышел из ванной и прошагал мимо в халате. — Дживон-а, Хоби-хен идет, я тебе вечером перезвоню, хорошо?       — Эх, ну иди к своему красавчику. До сих пор не могу понять, почему ты выбрал его, а не меня, — пошутил Бобби и отключился.       — Что интересного? — Хоби сел за стол, кивнув взглядом на журнал.       — Завершается строительство нового моста, — ответил Пак. — В следующие выходные можно сходить, посмотреть.       — Отличная идея. А когда тебе макет нести?       — Завтра, — отозвался Чимин. — Если босс одобрит, будем собирать команду. Кстати о чем твоя статья будет на этой неделе?       Хосок отмахнулся и утопил свой взгляд в чашке с кофе.       — О миграции южнокорейцев на запад. Никому ненужная информация.       — Это только начало, — подбордрил Чимин. — Наших сейчас здесь все больше, и корейскоязычное СМИ всегда будет иметь своих слушателей.       — Надеюсь на это, — обреченно вздохнул журналист и посмотрел в окно. Большая его часть утопала в зелени растущих под окном кустистых деревьев, а между ними проглядывали красные черепицы домов напротив.       Они жили здесь уже два с половиной года, но привыкнуть не ко всему удалось. Они уехали, почти бежали из собственной страны, из родного дома, чтобы наконец почувствовать себя свободными, чтобы перестать прятаться. И хотя в Канаде им это удавалось, ощущения принадлежности этому месту не возникало — и наверно никогда и нигде уже не возникнет.       — Ладно, — Чон разом допил остатки в чашке. — Давай о хорошем. Юхен говорил в следующую пятницу наши собираются у него, будут готовить самгетан*. Давно мы домашней кухни не ели, да?       — Нам обязательно ходить к ним каждый раз? — простонал Чимин и встал со стола. Не поворачиваясь, он начал греметь посудой, прибирая.       — А что плохого? — спросил старший. — Надо ведь иногда собираться корейской общиной. Она для того и существует, чтобы облегчать жизнь тем, кто оказался вдалеке от родины.       — Что-то не особо они помогают, — пробурчал парень.       — Что ты имеешь ввиду?       — Слушай, я ничего против них не имею, но… мы ведь как раз от этого всего и уехали. От общества, в котором задыхались, которое собственноручно душило нас. И теперь ты добровольно идешь в его объятия.       — Чимин-а, — хен встал, обошел стол и встал рядом с парнем. — Эти люди другие здесь, у них другое мышление.       — Оттого, что они здесь живут, их мышление не изменится, они не станут другими людьми. Как и мы ими не станем.       Чимин опустил голову, опершись о край стола. Хосок положил ему руку на плечо.       — Я все понимаю. Но это неплохо, общаться иногда с теми, кто родом откуда и мы. Чтобы не забывать свои корни.       Чимин, вдруг разозлившись, скинул с себя руку старшего и зашагал по кухне.       — Зачем? Что нам это дает? Мы никогда не чувствовали себя там «своими». И здесь навсегда останемся чужими. Каждый раз, когда я снова вижу их, я вспоминаю о том, что так хотел забыть в Корее. Это давление общества, эти разговоры, взгляды. Может мне все кажется, но я не могу от этого избавиться. Но и здесь я словно с другой планеты, люди мыслят и ведут себя совсем иначе. И несмотря на то, что такой менталитет мне нравится больше, я никогда — никогда — не смогу мыслить так же, никогда не смогу привыкнуть до конца.       Хосок снова сел на стол и закрыл лицо ладонями. Один и тот же разговор в течение двух лет. Все то же противостояние, бушующее в каждом из них и никак не находящее решения.       — Я знаю, это происходит со многими, и это ничего, — продолжил Чимин. — Здесь нам хотя бы не нужно в страхе оглядываться на каждом шагу. Просто… все эти попытки общения с корейцами, чтобы почувствовать себя как дома, они ни к чему не приводят. Да, я тоже скучаю, но без этого никак. Мы приняли решение уехать, и я не жалею, — Чимин присел рядом с парнем и взял его за руку.       — Ты прав, Чимин-а, — ответил улыбкой Хосок. — И все-таки, наша жизнь изменилась к лучшему, верно? Просто не все приходит сразу.       — Верно. И уже совсем скоро Чхусок **. Мы сможем навестить семью в Корее.       — Что ж, глядишь, отец наконец заговорит со мной. С тех пор, как мы открыли ему правду, прошло больше трех лет, и он недавно начал читать мои сообщения, хоть ни разу и не ответил, — с горькой усмешкой проговорил Чон.       — А моя сестренка до сих пор не может мне простить, что я отобрал тебя у нее, — рассмеялся Пак.       — Что ж, здесь я бессилен, — улыбнулся Хосок.       Прошло больше двух лет, с тех пор, как они решились покинуть дом в поисках лучшего места жизни для таких как они. Это решение было одним из самых страшных и самых рискованных. Они оставили все: свои семьи, свою работу, своих друзей. И каждый из них до сих пор не знал, был ли это правильный выбор. Возможно, когда-нибудь, они проснутся поутру, и сомнения не будут их мучить. Но даже если такой день не настанет, это не мешает им улыбаться изо дня в день, это не мешает им быть счастливыми в перерывах между сомнениями и страхами.       Тем временем в Сеуле уже наступил вечер, слегка обуздывая летний зной, но ненадолго — завтра все начнется сначала. В городе шум машин не утихал до самой ночи, а развлекательные заведения только открывали свои двери, заполняя улицы вибрацией громкой музыки. Красивый и опасный мир, одурманивающий своими парами и превращающий простых смертных в рабов ночных удовольствий. Тэхен шел по улице, сверкая глазами. Довольная улыбка решительно не хотела покидать его лицо. Он смотрел на витрины магазинов и ночные заведения, скрывающие за своими стенами несчастных и одержимых. Он тоже был одним из них.       Но он шел прямо, не сворачивая, и вскоре цвета вокруг перестали бить в глаза. Он направился к зданию с высоким забором и обильной растительностью. Уютное, в светлых тонах, с маленькими изящными узорами на оконных рамах и дверях, оно было похоже на пряничный домик из сказки. И, как и полагается во всех сказках, оттуда выбежала, быстренько перебирая ножками в белых туфлях, принцесса. У нее не было на голове короны — но именно так ее назвал отец, «моя принцесса».       Девочка с разбегу бросилась в руки Тэхена и обвила его шею своими маленькими ручками.       — Моя принцесса, — сказал он и покрыл ее лицо поцелуями, та залилась веселым смехом. — Ну что, готова? Пойдем на маму смотреть?       — Да! Да! — девочка кувыркалась в руках папы. — И не забудь купить цветы!       — Когда это я забывал такое? — обиженным голосом ответил Тэ и надул губки.       Он опустил девочку на землю, и они вдвоем, вприпрыжку, пошли по улице. По дороге он остановился у знакомого цветочника и купил букет белых роз. Улыбающийся цветочник потрепал девочку за щеку и вручил ей одну красную розу. Отец и дочка распрощались с ним, и продолжили путь, весело болтая.       Когда они подошли ко входу в театр, Тэхен взял девочку на руки и вошел в зал, уже погруженный во тьму. С трудом отыскав место, они сели, не переставая извиняться. Наконец, занавес открылся, зал зааплодировал, и началось представление.       Тэхен сотни раз выходил на сцену и играл десятки различных героев. Но чувство, когда сидишь по другую сторону зала, все еще было таким же волнительным и незабываемым, как и в первый раз, когда он оказался в этом волшебном месте. Он, затаив дыхание, вглядывался в загримированные лица, и едва на сцене мелькнула тонкая фигурка его жены, парень расплылся в улыбке, а девочка на его коленях, словно запаздывающий механизм, мгновение спустя запрыгала и захлопала в ладоши.       Спектакль закончился, и папа с дочкой остались ждать маму за кулисами. Она вышла через пару минут, у нее на руках был букет белых роз, который ей вручила дочь при поклоне. Девочка перескочила с рук отца на руки матери, и семья отправилась домой.       Тэхен сел за руль машины, ранее одолженной женой, и с улыбкой подпевал детским песням, которые теперь беспрерывно звучали у них в машине. Он сидел и не мог оторвать взгляда от двух красавиц рядом с ним. Прошло четыре года, с тех пор, как они с Суа поженились. Тогда, пять лет назад, его нашли на заправочной станции, замерзшего и полуживого. Ее контакт был первым в списке при экстренной ситуации. Она примчалась сразу же, первым рейсом из-за границы, и тогда Тэ понял: ему есть ради чего жить.       Он прошел лечение в стационаре, и с тех пор уже прошло почти пять лет в трезвости. Каждый день — борьба. За эти годы он был близок к срыву тысячи раз, но каждый раз его останавливало то, что когда-то не дало сдаться — любовь и ответственность, которую он несет за тех, кому позволил любить себя. И хотя гнилой червь внутри, пожирающий его, временами становится невыносимым, он продолжает жить, с головой погружаясь в работу, забывая себя в новых ролях, как когда-то забывался в алкоголе.       И в этой войне нельзя победить, нельзя взять перерыв — иначе пропал. Но смысл в жизни не в победе, а в том, чтобы с каждым новым днем продолжать борьбу, даже если исход предрешен.       Загородом прохлада наступала быстрее, воздух был чище, а ночь — глубже. Тысячи звезд рассыпались по иссиня-черному небосводу, точно огромный ковер над головой, покрытый сверкающими бриллиантами.       Сокджин стоял, запрокинув голову вверх и с удовольствием вдыхая ночной воздух. Удаленная работа в качестве свободного фотографа, коим он сейчас являлся, открыла ему много возможностей, но главное — возродила в нем прежде потерянное удовлетворение от жизни. Он стал фотографировать пейзажи — много пейзажей. То, что ему нравилось, что казалось важным или передавало его чувства, никак не облекаемые в слова, рождалось на фотографии. Это был его способ говорить с миром. И мир ему отвечал!       Два года назад, когда его персональный веб-сайт принес ощутимые плоды, Джин открыл для себя путешествия. Дважды в год, в летний и зимний период, он ездил по странам в поисках красивейших мест, чтобы запечатлеть их.       Марс, лежащий у ног Сокджина, лениво замахал хвостом, вывалив язык наружу. Парень присел и потрепал пса за ухом.       — Ну что, приятель, пойдем в дом?       Они зашли домой, и парень тут же услышал звуки музыки: в комнате раздавалось нестройное звучание клавиш, схожее со знаменитой «К Элизе». Он чуть постоял у порога, улыбаясь себе под нос, и затем, с затиханием музыки, вошел в гостиную. Там, за пианино сидела девушка в цветочном платье. Ее длинные волосы спадали вниз, закрывая лицо. Но вот она повернулась на встречу мужу, и за ее спиной показался силуэт миниатюрного человечка, едва достающего руками до клавиш. Маленький мальчик, увидев отца, возликовал и тут же соскользнул со скамьи.       — Думаю, на сегодня хватит занятий, — ласково сказал Джин, поднимая малыша на руки и кидая его к потолку. Тот восторженно запищал.       Сынён с улыбкой встала и закрыла крышку инструмента.       — Пора ложиться, — сказала она и исчезла в другой комнате. И снова заговорила, уже чуть приглушенным голосом. — Сегодня нужно пораньше лечь, чтобы выспаться — завтра рано вставать.       — Ура! И уже завтра мы будем в Малайзии! — мальчишка, все еще сидя на руках у Сокджина, победно вскинул в воздух кулачки.       — Давай, Бетховен, иди мыться сначала, — рассмеялся Ким старший. — А то мама будет ругаться.       Искупав сына, весь в мыльной пене, он уложил мальчика в кровать. Тот, утомленный впечатлениями за день, быстро уснул. Джин еще посидел немного, наблюдая за спящим ребенком. На изголовье у кровати стояли фотографии в красивых рамках: мать и сын на фоне снежных гор, они же у японского моря, и десятки других фотографий, сделавшие его, Сокджина, знаменитым, как фотографа — и счастливым как отца и мужа. Тут же стояли фотографии крупного лохматого хаски. Марс, несмотря на свой немолодой возраст, больше других рвался в дорогу и позировал на камеру. Для него фотограф завел отдельную страничку на своем сайте.       Он вышел из комнаты и вернулся в гостиную, чтобы проверить собранные сумки, как вдруг услышал странные звуки, которые не слышал прежде. Это был все тот же пианино, знакомая ему мелодия, но теперь она сопровождалась… пением.       Тонкий, высокий и нежнейший голос Сынён едва слышно раздавался в пустой комнате, и в сопровождение звуков пианино, звучал словно нечто нечеловеческое, божественное, — не голос, а звук инструмента, прекрасней которого нет на свете. По крайней мере, так показалось Сокджину. Он застыл в дверях, боясь дышать. Когда пение закончилось, он тихо вышел из комнаты.       Шли годы, и Сынён почти жила нормальной жизнью. Она все так же преподавала музыку в начальной школе. Временами темные мысли снова настигали ее, и бороться с ними было непросто, особенно, после смерти отца. Но затем у них родился сын, и девушка погрузилась в заботы о нем. Он стал ее смыслом жизни и тем, что удерживало ее здесь. И хотя они были счастливы сейчас, их мир и их с таким трудом построенное счастье было таким хрупким, что не проходило и дня, чтобы Сокджин не волновался.       Но сегодня — сегодня! — он впервые услышал пение Сынён. В первый раз с момента их встречи она запела. Он был счастлив больше, чем когда-либо. Доктора и психологи говорили, что такие травмы не лечатся. Но теперь он знал: это не так! И единственным лекарством к исцелению всегда были, есть и будут — любовь и терпение.       Сынён вышла из комнаты и наткнулась на глупо улыбающегося в темноте Сокджина. Она смутилась.       — Чему ты улыбаешься? — спросила она.       Джин покачал головой, притянул ее и к себе и поцеловал в макушку.       — Ничего, — ответил он. — Просто я счастлив.       Тем временем в Токио. Огромный мегаполис с тянущимися в небеса высотными зданиями и пестрящими повсюду неоновыми рекламами, от которых кружится голова. Здесь воплощаются самые смелые и безумные фантазии в области техники и технологий, идеальное место обитание для всех азартных и амбициозных.       Ким Намджун как никто другой принадлежал к их числу. После поражения пятилетней давности, в нем все еще горел огонь, сильнее, чем прежде. Жажда знаний, новых открытий и новых рекордов двигала его вперед изо дня в день, будила его по утрам. Но теперь, наученный горьким опытом, он всегда был настороже. Каждое новое решение обдумывалось тысячи раз, ведь теперь он точно знал, чего может стоит одна ошибка.       Парень поднялся с постели и встал у окна. Ему как на ладони открылся город, усыпанный огнями. В таком большом мегаполисе, как Токио, фары машин и уличные фонари заменяли звезды над головами. Он не слишком одобрял это, и порой задыхался в этом тесном городе, напичканном гаджетами и бесчувственными машинами, но этот мир — его мир. Он ему принадлежит и без него не сможет существовать. Он привык и к этому сумасшедшему темпу жизни, и ослепляющим огням. Это, словно наркотик, отравляло его и одновременно делало его живым.       Работа в современной компании по производству роботов воплощала все эти его дикие желания. И он мог бы характеризовать себя счастливым человеком, если бы не эти мгновение спокойствия, которые неизбежно сопровождались воспоминаниями о прошлом. О том, что он так любил и не смог сохранить.       Завибрировал мобильный, оторвав его от размышлений. Парень поднял телефон к уху.       — Привет, — раздался женский голос, и Намджун расплылся в улыбке. — Я так и знала, что ты не спишь.       — Ты ведь знаешь, сон и я — несовместимы, — ответил Ким.       — Надеюсь, ты от счастья заснуть не можешь, — отозвалась Мери, и по голосу парень понял: она улыбается.       — Как же иначе. А ты почему не спишь?       — Праздную разъединение нашей компании, — хмыкнула женщина. — Теперь я официально директор моей половины, отвечающей за разработку новых моделей.       — Поздравляю! Ты ведь этого и хотела?       — Так будет лучше для всех, и я наконец получу полный контроль над производством.       — Что ж, тогда это замечательно, — вздохнул Ким, вдруг вспомнив о друге, Ким Джевоне. А также об остальных. Связи оборвались, оставив только воспоминания и сожаления.       — О чем грустишь? Скучаешь по Корее?       — Ты ведь знаешь, мне нельзя скучать, — рассмеялся Намджун. — Нельзя слишком много думать, а то и правда станет грустно. Надо просто жить. Hoc erat in fatis.       — Hoc erat in fatis, — повторила Мери.       Вдруг Намджун позади услышал шаги, и через мгновение почувствовал, как чьи-то руки обвивают его талию.       — С кем ты разговариваешь? — сказала девушка на японском, уткнувшись ему в спину.       — Ни с кем, ложись в постель, — ответил парень на том же языке. И затем уже в трубку, на корейском. — Мне пора идти.       — Я понимаю. Спокойной ночи, — отозвался женский голос и отключился.       Намджун повернулся к девушке, одетой лишь в одну его рубашку, достающую ей до колен, и улыбнулся. Она запрыгнула к нему, обвив руками шею, и он схватил ее под ноги, отнес в спальню.       Время идет неумолимо и ни на минуту не сбавляет свой ход, как бы нам этого не хотелось. Старые раны затягиваются, воспоминания тускнеют, но ничто не исчезает. Наше прошлое, те, кого мы любили, мечты, сбывшиеся и нет, наши ошибки — они навсегда останутся с нами, возрождаясь из пепла каждый раз, когда мы смотрим на небо. Они — и есть мы, — скопление несовершенств. Иногда, бывает, кому-то везет найти кого-то, чьи несовершенства идеально дополняют наши несовершенства. Нужно только продолжать искать — и не забывать смотреть на небо.