Не уходи

По мнению Папируса, каждый в Подземелье имел шанс исправиться и свернуть с пути разрушения, поэтому он даже не сомневался в верном выборе человека. В конце концов, тот должен был помочь Королю Азгору освободить монстров из заключения и снять барьер. Папирус верил в это. И в то, что все спасутся, а он, уже будучи Великим Стражником, обязательно увидит звезды на настоящем небе. Подробностей, как именно это произойдет, Папирус не знал, но не сомневался именно в таком раскладе. Вот и сейчас добродушный скелет даже не воспринимал сражение с человеком всерьез — для него битва казалась простейшим способом подружиться с этим странным существом с Поверхности. Папс надеялся, что подобная тактика сработает, ведь именно так — померившись силами с Андайн, он стал её товарищем. Для монстров это было обычной практикой — показывать свои лучшие приемы и магию в бою, чтобы потом найти общий язык с новым знакомым. Но что-то с самого начала пошло не так. Заметив, что ребенок уже плохо держится на ногах, Папирус вовремя остановил свою атаку, чтобы перевести дух — ему и самому в процессе стычки не хило досталось. Будущий гвардеец был просто не в состоянии кого-то покалечить, а тем более убить. На самом деле он даже не пытался по-настоящему «поймать» человека или ему навредить. Он просто хотел кому-нибудь понравиться. Скелет потянулся к человечку, выставив перед собой ладони, при этом болтая о каких-то глупостях. Папирус, открыто улыбаясь, доверчиво распахнул объятия, чтобы подхватить и унести ребенка в свой дом, но… похоже, этот жест был расценен неправильно и пуще прежнего напугал человека, который сжался в комок, так как на него надвигался большой, ужасный монстр. Дети с Поверхности всегда боялись скелетов. А люди привыкли обороняться и защищаться от того, что вызывало у них первобытный ужас. Папирус был как всегда невнимателен и слишком поздно заметил нож в руках человека. У него даже не хватило времени среагировать на опасность. До того, как скелет успел хоть что-то предпринять или сказать, в груди у него вспыхнула резкая, острая боль, которая и перечеркнула будущее одним точным ударом. Лезвие чиркнуло по ребрам, дробя кости. Колени у Папируса подломились, и он рухнул в снег, как срубленное лесорубом дерево. Единственное, что запечатлелось в его исчезающем в небытие сознании — это несколько застывших кадров того, как человек с воплем ужаса бросает на промерзлую землю свое оружие и, обливаясь слезами, убегает куда-то в лес. Папирус лежал, не двигаясь, чувствуя с какой-то странной отстраненностью, как разрушается его тело, обращаясь в пыль. Боль заслонила собой мир, оставаясь единственным, что связывало дух с суровой действительностью. А потом всё прошло — разом кончилось. Всё всегда проходит рано или поздно — и плохое, и хорошее. Он недолго мучился и даже полностью не осознал, что умирает. Папирус будто бы взмыл куда-то высоко-высоко, превратившись в облачко пара. Лишившись тела, он ощутил себя свободным и невесомым, словно бы оставил все свои горести и проблемы где-то далеко позади, и беспокоиться ему было уже не о чем, что в принципе и являлось правдой. Больше его не должны были интересовать земные дела, ведь он разом освободился от груза ответственности и тревог. Папирус попал в странное место, где не было ни пространства, ни времени. Но зато здесь был яркий, согревающий свет, который увлекал, звал за собой, указывая путь. Но вот куда? Этот свет казался таким прекрасным и неземным, что в его происхождении и источнике не приходилось сомневаться. Страх неизвестности давно прошел — стало легко и спокойно на душе. Сознание Папируса сузилось до крохотной точки, которая тускнела и растворялась в этом свете, становясь с ним единым целым. Но потом он услышал чей-то знакомый хрипловатый голос и расхотел уходить из родного ему мира. Кто-то позвал его, повторяя имя, точно мантру. И Папируса потянуло назад словно магнитом. У него ведь имелся выбор. Он есть у всех, кто оказывается на перепутье. Вперед или назад? Не все ли равно? И Великий Папирус решил вернуться, ведь кому-то он был нужен. Кто-то его звал, а значит, нуждался в нем. Пора двигаться дальше. Не имея хоть какого-то иного ориентира, он направился в ту «сторону», откуда его звали. Папируса тут же подхватило, потянуло туда с нарастающей скоростью, как на невидимой веревке, будто он сам того не подозревая запустил какие-то древние, потаенные резервы. И он снова попал в Подземелье. В сравнении с тем далеким, неземным местом тут было темно. Складывалось такое впечатление, что весь мир вдруг опустили в чернильницу. А еще здесь оказалось очень холодно — мороз сковывал даже душу. Но в этом не было ничего странного — ночи в Сноудине всегда отличались суровостью. Папирус почти забыл, почему оказался совершенно один в этом мраке и зачем вернулся. У него ведь ещё осталось какое-то незавершенное дело? Папирус резко сел, потирая шею. Он почему-то очутился в снегу и совершенно не помнил, как именно там оказался. Единственная сцена, что запечатлелась в его сознании — это то, как он предложил человеку обняться, а тот вроде бы без причины убежал. После этого момента в памяти зияла огромная дыра. Долговязый скелет резко встал, выпрямился, покрутил головой и отметил, что рядом с ним никого нет. Он успел даже немного побродить вокруг и заглянуть за деревья, прежде чем заметить, что к нему кто-то приближается. По протоптанной тропинке вразвалочку шествовал Санс, кутаясь в теплую синюю куртку. Это он все это время кричал, и его голос отдавался эхом в лесу. — Папс! Ты где? Папи… — начал было Санс, но резко замолк, точно натолкнувшись на стену, и потрясенно замер. — Вот же я! Великий Папирус тут. Куда ты смотришь?! Как меня можно не заметить?! — возмутился до глубины души Папс. Но Санс ничего не ответил. Глазницы низкорослого скелета вдруг округлились, хоть взгляд его упал не туда, где распинался родственник, а чуть дальше. Каламбурщик издал нечто похожее на стон и прижал ладони ко рту, точно в попытке заглушить крик. Санс стал медленно приближаться к тому месту, где находился брат. Шутник шел в его сторону чуть пошатываясь, нетвердой походкой, точно у него вот-вот подогнуться колени и он упадет. Санс брел словно во сне, не отзываясь и не отвечая на реплики. Он будто бы заметил в снегу нечто ужасное и никак не мог в это поверить. Его потемневшие глазницы были абсолютно пусты, в них больше не плясали веселые искорки озорства и шутливости. Там словно бы разверзлась бездна. Папирус никогда раньше подобного не видел, и ему вдруг стало страшно. — Брат, почему ты не на своем посту?! Я же сказал тебе ждать, и что сам настрою новые пазлы и ловушки для человека! Ты опять меня не слушал! Куда ты идешь? Но Санс будто бы и не слышал его. Он побрел навстречу к разозленному Папирусу, но остановился в нескольких метрах от него и смотрел куда-то вниз, на снег, туда, где лежало нечто алое. Оно трепетало на ветру, точно знамя. Рядом сверкал лезвием оброненный человеком нож. — Что же произошло? Почему ты молчишь? Хватит меня пугать! — требовал ответа Великий Герой. Воцарилось тягостное молчание. Санс все также не сводил взора с небольшого холмика возле ног. — Ты меня не слышишь, да? — только сейчас Папирус понял, что ИМЕННО лежит на снегу. Его любимый красный шарф и нечто серое, похожее на пыль. — Быть не может… Он не мог… Это невозможно, — шептал низкорослый скелет. — Санс? Я… Я умер? Как такое может быть? Великий Папирус не может вот так погибнуть… Скажи мне, что это неправда! Санс упал на колени, как подкошенный, и некоторое время сидел так, совершенно не обращая внимания на то, что в его штаны набился снег. Мороз пробирался сквозь одежду монстра, но у того не было сил сопротивляться. Вечная улыбка шутника вдруг скривилась и стала похожа на трещину в скале или рваную рану, столько в ней скопилось непреодолимой муки. Его пальцы мелко задрожали, когда он попытался собрать вместе прах, что остался от тела брата. — Скажи, что это шутка. Что это такой розыгрыш… Папс, ответь мне, пожалуйста. — Санс, я тут! Рядом! — Папирус попытался прикоснуться к родственнику, но не смог. Его рука прошла сквозь него. Папс больше не был материальным. А Санс все так же пытался собрать останки брата. Но безуспешно. Пыль просачивалась сквозь фаланги пальцев и рассеивалась на ветру. В руках у него остался лишь алый шарф, по какой-то таинственной причине не рассыпавшийся в прах. Понимание той страшной истины, что Папирус погиб, обрушилось на него со страшной силой. Тогда Санс протяжно закричал, словно что-то сжалось, а потом с болью оборвалось в грудной клетке. Он издал нечеловеческий вопль, будто его заживо сожгло, испепелило изнутри. Скелет так сжал ладонями свой череп, словно хотел его разбить, раздавить, чтобы хоть ненадолго заменить терзающую его душевную муку на физическую. Это было похоже на безумие, на какой-то затянувшийся кошмар, от которого невозможно очнуться. Санс громко заплакал, но совсем без слез. Это были сухие рыдания. В его глазницах было что угодно, но только не слезы. Он просто не умел их создавать. Это был плач, от которого не имелось защиты и спасения, который поднимался из живота и чудесным образом разжижал сконцентрированную горечь. Санс будто расплавился, ощущая лишь, как душа его безудержно колотится внутри в каком-то суицидальном порыве. Он не знал, что за ним наблюдает незримый родственник, пытающийся хоть как-то привлечь к себе внимание. Папирус не мог успокоить Санса, даже притронуться к нему. Это был день, когда Великий Папирус умер. Надежда, что еще теплилась внутри Санса, лопнула как натянутая струна. Его сознание уходило куда-то на задний план, испарялось. С тихим щелчком темнота заполнила пространство вокруг него. У Санса забрали его Солнце, и реальность поприветствовала своей серостью. Мир вокруг поблек, как будто кто-то выключил свет. Цветов больше не существовало, мысли стремительно заполняли его голову, но не задерживались в ней. Пустота и осознание огромной потери заполнили собой все. Его нельзя было утешить. Папирус видел это глазами брата. Он заметил, что в лесу вдруг сделалось намного темнее, чем было раньше, а окружающие предметы стали серыми, как белесые тени. Чувства Папируса были немного приглушены — у него больше не имелось физического тела, чтобы полноценно воспринимать тончайшие переливы эмоций. Но этого ему и не было нужно — он ощущал все то, что испытывал Санс, и разделил с ним его душевную боль, глубокое сожаление о чем-то несбывшемся и утраченном. Он стал безмолвным свидетелем, бестелесной тенью прошлого — неосязаемым, и потому глубоко несчастным.