Не уходи

Санс потер скулу, от чего громко заскрипели костяшки. Он не плакал, но в его глазницах погасли озорные огоньки. Больше всего на свете Папирус хотел, чтобы эти искорки балагурства вернулись, чтобы все стало, как прежде. Папс желал схватить брата за плечи, хорошенько его встряхнуть, привести в чувство. Может даже накричать на него, поругать за то, что тот так быстро сдался и впал в уныние. Но больше всего Папирус хотел крепко его обнять и успокоить, как бывало раньше. Однако в своем положении он не был способен даже прикоснуться к Сансу. Будучи тенью, он мог спокойно ощупать себя, но дотронуться до чего-нибудь другого у него не получалось — ладонь каждый раз проваливалась, проходила сквозь предмет. Поэтому ему оставалось лишь смириться с таким существованием, пока не найдется возможность хоть что-то изменить. Санс немного успокоился и, покачиваясь словно пьяный, пошел домой окольной дорогой. Он будто бы специально растягивал свой путь, втайне надеясь, что Папирус все-таки жив и ждет его у порога, дабы отчитать за опоздание к ужину. Конечно же, это было глупое предположение. Санс видел нож, прах на снегу и следы человека возле места преступления. Ему не нужно было дополнительных доказательств, чтобы понять — все кончено. Папирус увязался за братом — без физической оболочки ему все равно было нечего делать. Теперь он не мог настраивать пазлы, лепить снежки, стоять на страже. Все то, что ему так нравилось, осталось в прошлом. Однако Папирус не был бы Великим, если бы не искал хоть что-то хорошее в своем новом воплощении. Медленно продвигаясь по знакомой тропинке в Сноудин, долговязый скелет прямо во время пути успел выяснить кое-что интересное. Оказалось, что его потустороннее существование в виде тени имело не только недостатки, но и преимущества. Пусть у него теперь не имелось материального тела, но сущность его сохранила свои очертания, и Папирус мог быть самим собой. Да, он не оставлял следов на снегу, зато научился парить над землей, точно облако, что было намного удобнее, чем просто идти, продираясь сквозь кусты, как Санс. Теперь Папирус был в состоянии наблюдать за всем происходящим вокруг со стороны и улавливать чужие переживания. Не хотелось ни есть, ни спать, не имелось ни одного физического желания, но было что-то очень похожее на эмоции в приглушенных тонах. Однако подобные способности не особо радовали, ведь они были абсолютно бесполезны для того, кого нельзя увидеть и услышать. Но зато у долговязого скелета был реальный шанс понаблюдать за родственником, пока тот думал, что его никто не видит. Санс шел какой-то деревянной походкой, будто бы ему было трудно двигаться, и осторожно нес подобранный шарф, словно тот мог в любой момент рассыпаться в пыль. Санс сложил его у себя на руках в аккуратный сверток, что вообще само по себе являлось исключительным явлением. Со стороны это выглядело так, будто бы скелет завернул в алую материю младенца. Папирус подумал, что Санс сходит с ума от горя, но в действительности тот просто не желал признавать смерть брата. Но сколько бы любитель каламбуров не тянул с возвращением, он все равно доковылял домой. И, конечно же, там его никто не ждал. Комнаты были пусты и холодны, а в прихожей не горел свет. Обычно в это время Папирус включал телевизор и на всей громкости смотрел передачи МТТ. Теперь же в жилище братьев-скелетов было тихо и мрачно. Санс поднялся в комнату Папируса и почти трепетно уложил красный шарф ему на постель, а затем свернул одеяло так, чтобы стало похоже, будто под ним кто-то лежит. Так создавалось впечатление, что его младший брат лишь задремал — тот всегда спал, укрывшись с головой и в своей «боевой броне», так что сходство получилось просто поразительным. — Можно я немного побуду с тобой, Папс? Мне опять не спится, — вдруг неожиданно спросил Санс, присаживаясь на кровать-машину. А потом и вовсе свернулся там калачиком, приняв позу зародыша. Миниатюрный скелет пристроился на самом краю постели, впрочем, не прикасаясь к одеялу и подушке, точно опасаясь, что они вот-вот вспыхнут или взорвутся. — Хочется погреметь костями на ночь. В смысле — поболтать. На какую-то долю секунды Папирусу показалось, что брат его видит и слышит, и потому к нему обращается… Но на самом деле это было не так. Санс разговаривал со своими воспоминаниями и прошлым. Он не знал, что Папирус действительно находился рядом и мог лишь наблюдать за тем, что творилось вокруг. Тем временем Санс добавил: — Ты бы сейчас обязательно сказал, что я опять дрых на посту, и поэтому не могу уснуть. Что же… Ты был бы прав. — Я всегда прав, Санс. Великий Папирус достаточно справедлив, чтобы это признать, — заметил невидимый Герой, зависая над тем кульком, что был призван изображать его самого. Это было странно, но альтернативы не имелось: лечь рядом с Сансом он не мог, но парить рядом — вполне. — Почему ты умер? Так не должно было быть, брат. Этого не должно было случиться. Все же было хорошо — человек не убивал монстров. Почему именно тебя? Ты же держал все свои кости под контролем. — Это произошло случайно! Человек не хотел — он хороший, — вдруг насупился невидимый Папирус, зачем-то защищая собственного убийцу. Но Санс не слышал, даже не ощущал его присутствия. Коротышка просто продолжал разговаривать с самим собой, буравя взглядом. Получалась какая-то односторонняя беседа. — Я был ужасным братом. Мне нужно было больше проводить время с тобой, а не постоянно «костить» от своих обязанностей. — Это неправда! Ты был лучшим братом в Мире. Конечно, после меня, но все же. Хотя ты и, правда, часто косил от работы по дому и уклонялся от настройки ловушек! — не выдержал Папс. Он всегда отличался правдолюбием. А Санс тем временем продолжал свою мысль, не замечая, что перебивает Папируса и говорит одновременно с ним. — Это неправильно, что я жив, а ты нет. Если бы я мог, то отдал бы весь отпущенный мне срок тебе. Младшие не должны уходить раньше старших. Если бы была возможность, я бы, не сомневаясь, занял твое место. Постепенно бравада Папируса начала рассеиваться. Сказанные ранее слова явно свидетельствовали о том, что Санс действительно хотел бы умереть за него и, что он действительно страдал. Это не удивляло Папса, скорее расстраивало, ведь именно он был причиной всего этого. Конечно, он не сам убил себя, но отчего-то бесконечно чувствовал вину за то, что не смог остаться рядом и заботиться о брате, ведь этого так сильно хотелось им обоим. Теперь он в полной мере осознавал, что для него все кончено. — Санс… Я не знал. — Ты всегда смеялся, когда я предупреждал об опасности. Беззаботный. Тебя нельзя было даже в чем-то переубедить или удержать. Ты всегда неуКОСТнительно следовал зову своей души. — Брат, прости. Тихий смешок на собственную шутку перерос у каламбурщика в тяжелый вздох сожаления. Санс больше не мог говорить — слова застряли у него в горле, так и не прозвучав до конца. Он снова принялся с остервенением тереть лицо, точно в отчаянной попытке отскоблить свою вечную улыбку, с которой ничего нельзя было поделать. Лишь спустя пару долгих минут коротышка вновь заговорил. Теперь его голос срывался и дребезжал, как металлический лист. — Я пообещал, что не оставлю тебя, но не сдержал слово. — Но ты не должен сдаваться из-за этого! Слышишь! Не должен! — твердо заявил «призрак» Папируса. — Почему ушел ты, а не я? Было бы намного проще догнать тебя прямо сейчас, а не ждать, пока человек дойдет до конца своего путешествия, и произойдет перезагрузка. Наглотаться снотворного — гораздо легче и проще, чем жить дальше. Знаешь ли, я не люблю перетруждаться. Лучше заснуть и не просыпаться вовсе, — усмехнулся шутник. Папирус испугался. Он почему-то понял, что Санс решил отравиться. Это всплыло в его сознании, как настоящее предсказание. Для монстра, который и так большую часть своей жизни провел в спячке, лекарства могли оказаться смертельным средством. Впервые Папс подумал в таком ключе, и эта мысль обожгла его точно раскаленное лезвие. — Пожалуй, так и сделаю, — будто соглашаясь с подозрениями Папируса, кивнул Санс и встал с чужой постели. — Что? Нет! Не смей этого делать! Не делай глупостей! Ты должен жить ради меня, а не умирать! Но Санс этого не слышал и, похоже, собирался выполнить свою угрозу. Бестелесный Папирус закричал, попытался загородить выход из комнаты. Но без толку. Зачем ему вообще дали вернуться, если не в его власти было повлиять на происходящие события? Да, жизнь несправедлива, но смерть оказалась еще более безжалостной! Папирус не мог остановить Санса, не был в состоянии заставить его услышать себя. Тотальная бездейственность! Эта мысль так встревожила Папируса, что он резко повел рукой в сторону и… Его ладонь, как и ожидалось, прошла сквозь стол… Хлоп! Книжка, что лежала на самом краю столешницы вдруг с грохотом упала на пол и раскрылась на закладке. Санс был уже почти у двери, когда это произошло, но, тем не менее, шум привлек его внимание, и он вернулся к кровати-машине. Окна в комнате были плотно закрыты, сквозняков в доме отродясь не водилось, но книга упала. Сама по себе. Низкорослый скелет поднял книгу и вслух прочел страницу, на которой она открылась. — И тогда Пушистый Кролик сказал своей Маме-Крольчихе, что больше не будет убегать и всегда будет рядом. Санс мешком осел на кровать, с силой сжав в руках несчастную книгу. Его опять трясло от сдерживаемых эмоций. — Папирус? — оглянулся коротышка. Но рядом никого не было, лишь только тот самый странный сквозняк витал по комнате.— Папирус… Ты хочешь сказку на ночь? Но я вряд ли могу её сейчас прочитать достаточно КОСТлично. Но вот спеть. Уверен, ты бы это оценил. Откинувшись на «машинку», Санс завел мелодию. Он запел хриплым, надтреснувшим голосом, будто успокаивая самого себя и вспоминая все доброе и хорошее, что связывало его с Папирусом. Кто-то говорит долгие речи, чтобы попрощаться с душой покойного, кто-то постоянно плачет, но у того, кто постоянно шутил, имелся собственный способ выразить свою братскую любовь.

Спи моя косточка, Спи моя радость. Привидится звездочка И тортика сладость. Не бойся мрака, Не бойся теней, В компании брата Ты всех их сильней. Поверь в свои силы, Поверь ты в себя. Пусть комнаты стылы, Но душа горяча. Спите шустрые кости, Спи брат дорогой. В любом месте Я буду с тобой. Великий Папирус, Закрывай же глаза. Приключение заждалось, И Спагетти Страна. Спи мой братишка, Спи черепок, Тебя охранять Дал я зарок.

Но Папирус, а точнее его «дух», не спал. Песня была заунывная и, честно говоря, очень нескладная, да еще и напичканная каламбурами, но младшему скелету она нравилась. Эту «колыбельную»* придумал Санс давным-давно, когда маленький Папирус еще боялся темноты. Тогда Папс не укладывался спать до тех пор, пока старший брат не убеждал его раз за разом, что он в безопасности, и никакая тварь до него не доберется. Голос Санса слабел, затихал. Он несколько раз сбивался и начинал сначала. На четвертой попытке песня закончилась, и очень скоро сам шутник погрузился в страну Морфея. Он всегда засыпал раньше брата, иногда прямо во время повествования. Папирус завис над кроватью, не имея возможности прикасаться к чему-либо. Это было невыносимое состояние для деятельного существа. Все казалось слишком странным для монстра, который еще совсем недавно был полон жизни, а теперь находился в своем доме и ничего не мог сделать, кроме как неотрывно смотреть на дремлющего брата. Вместо обычного раздражения на него из-за проявления лени, Папирус испытывал нечто похожее на легкую нежность. Весь образ Санса был пропитан скорбью и горечью. Для того чтобы это ощутить, даже не нужно смотреть ему в глаза, достаточно было просто оказаться рядом. Сколько еще слов Папирус не успел сказать брату? Как многим не успел поделиться? У них было столько планов на будущее: Папирус постоянно ругал Санса за разгильдяйство, за глупые шуточки, за сотни незначительных вещей, которые тот делал или не делал. Теперь же он об этом сожалел, горевал о том, что не успел поблагодарить своего единственного родственника за заботу и любовь, что тот дарил на протяжении долгих лет. Для Папируса Санс был не только старшим братом, но и наставником, и единственным товарищем. И теперь, когда стало уже слишком поздно, долговязый скелет понял, насколько они были дороги друг другу. — Великий Папирус никогда-никогда тебя не бросит! Я буду защищать тебя, — многозначительно произнес Папс, пусть даже ему не суждено было стать услышанным. Он склонился над братом. Подумать только, именно сейчас желание прикоснуться к нему было куда сильнее прежнего! Даже зная, что это невозможно, он поднес ладонь к лицу брата, тыльной стороной невесомо проводя по скуле, вернее, совсем рядом, но настолько чувственно, словно они оба могли ощутить это прикосновение. Санс чуть поморщился во сне, точно каким-то чудом ему удалось уловить это движение. Он гулко всхрапнул и перевернулся на другой бок, в охапку сцапав одеяло с шарфом и прижав их к себе, будто бы кого-то обнимая. Похоже, вырубился он надолго. Но лучше так, чем навсегда — пара часов отдыха ему не повредит. Пока Санс спал, Папирусу, которому определенно нечего было делать дома, пришла гениальная идея. Он решил попросить помощи у того, кто точно знал, как воздействовать на окружающий мир и существовать в мире живых, будучи не совсем материальным. Папирус был знаком с одним привидением из Ватерфолла, и возможно тот мог ему в чем-то помочь. Например, объяснить, как защищать тех, кто был ему дорог. — Великий Папирус все равно докажет, что он вернулся! Нье-хе-хе-хе! — провозгласил он, по привычке попытавшись открыть дверь, прежде чем догадаться, что легче сквозь нее «просочиться». *«костибельная»