Не уходи

На пороге в мастерскую стояли Фриск. Они вроде бы присутствовали в пространстве, но складывалось такое впечатление, будто их образ стал менее материальным, более расплывчатым, не таким четким. Этот морок был странным, словно реальность дала брешь и из нее по капле начало вытекать нечто призрачное, нездешнее, потустороннее. И казалось, что этим источником темной энергии был человек, что именно он распространял эту странную ауру, идущую из самых глубин пустоты. Но на деле виной подобному явлению был тот, кто стоял позади Фриск. Высокая статная фигура, сотканная из сумеречных теней, возвышалась над человеком, как его личный телохранитель и спутник, как существо, призванное из иного мира, что, в принципе, и было не так уж далеко от правды. Гастер уже больше не походил на расплывчатую кляксу или на капельки ртути, которые долго, но безуспешно старались слиться воедино. Да, он все еще просвечивал и был полупрозрачным, как всякий уважающий себя призрак, но теперь его присутствие казалось вполне органичным и закономерным. Образ Гастера больше не выбивался из пространства, он стал его неотъемлемой частью и составляющей. Доктор почти вернулся. Он был почти здесь, готовый изменять чужие судьбы и воздействовать на беззащитные умы. И именно его слова прозвучали чуть ранее в мастерской, усиленные и подкрепленные голосом человека. Гастер ожидал ответа на вопрос, «положив» руки на плечи Фриск, словно таким образом сдерживая ребенка от совершения глупостей. Молчание разрасталось, как пылевое облако после атомного взрыва. Оно и по своей разрушительности почти соперничало с настоящей радиацией. Даже обычно разговорчивый Папирус застыл на месте, широко разинув рот и не смея двинуться с места. И лишь машина «воскрешения» все так же тихо рокотала, не зная усталости и нарушая гнетущую тишину, которая вдруг воцарилась в полупустом помещении. Когда молчание достигло своего пика и уже стало почти невыносимым, Гастер, наконец, произнес: — Санс, неужели ты меня не помнишь? — Гастер? — спросил Санс, не веря глазам и даже немного позабыв о собственной проблеме и о том, что пару секунд назад собирался умирать. Да, он помнил образ пропавшего отца до сих пор, хотя с того несчастного случая прошло уже достаточно много времени. Для Санса пролетела целая жизнь, наполненная трудностями и потерями. Для Гастера же прошла вечность не существования и полного забвения. Среди монстров лишь Санс не смог забыть придворного ученого. Ведь невозможно стереть из памяти того, кто подарил тебе жизнь и многому научил. Хотя тут стоит добавить одно уточнение, которое объясняет, почему только Санс смог сохранить обрывки воспоминаний о Гастере. Шутник имел в своей душе капельку человеческой решимости, и ее оказалось более чем достаточно, чтобы не поддаваться пустоте. А еще Санс оказался косвенно виноват в том, что произошло с тем изобретением, из-за которого пропал их с Папирусом отец. И теперь…спустя столько лет боли, терзаний, угрызения совести и поисков, он просто не знал, что и сказать, видя перед собой эту вечно снисходительную, насмешливую улыбку. Взгляд Санса переместился с лица призрака на ошарашенного Папируса, который силился сообразить, кого же сюда привел человек. Но, похоже, безуспешно. Санс вновь уставился на якобы пропавшего без вести доктора. — Ты…ты ведь не можешь быть здесь. Гастер медленно и драматично покачал головой. Он уже успел оценить сложившуюся ситуацию и отпустил Фриск из захвата рук, но прежде прошептал им что-то на ухо. Какую-то особую рекомендацию, которую они тут же поспешили исполнить. Человек приблизился к Сансу, неспособному не то что сопротивляться, а даже отползти от надвигающейся угрозы. Это очень пугало. В какую-то секунду маленькому шутнику даже показалось, что Гастер за годы затворничества изменился, что от него можно было ожидать чего угодно, вплоть до хитроумной мести. Но доктор не выглядел злорадствующим, а скорее усталым и озабоченным проблемами. Он навис над человеком и монстром, наблюдая за происходящим со стороны, будто огромная мудрая птица, ждущая хоть какого-то сюрприза от этого мира. Когда Гастер вновь заговорил, его голос зазвучал глухо, словно продираясь сквозь слои пространства: — По сути, я могу все. Вот только меня здесь нет, в привычном смысле этого слова. Особенно сейчас, когда это дитя позволило мне на какое-то определенное время овладеть их телом. Это было своего рода соглашение, которое вступило в силу с того момента, когда они сами не смогли открыть дверь в мастерскую. Фриск добровольно воспользовались моими услугами и теперь хотят исправить свою ошибку. Все очень просто. Особенно, когда наши давние разногласия были решены. Позволь мне помочь, Санс. Не бойся. Я хочу, чтобы тебе стало лучше. Доверься мне, как раньше. Да, по сути лишь Гастер осознавал, что именно нужно было делать. Доктор не мог самостоятельно менять судьбы, но в отличие от ребенка хоть прекрасно разбирался в машинах. Вновь зазвучал шелестящий голос, дающий подсказки, и на этот раз его могли слышать только Фриск. Человек поймал запястье скелета и что-то нажал на приборчике на его руке. Послушно щелкнул маленький незаметный переключатель на боковой пластинке «извлекателя». И вдруг силы начали потихоньку перетекать в монстра, буквально возвращая его к жизни. Санс ощутил, как магия вновь затрепетала у него в душе, как к нему вернулась способность трезво мыслить и несмешно шутить, как его тело начало наполняться энергией. Оказалось, что «штука» на запястье монстра имела и «обратный ход», то есть могла, как брать, так и отдавать чужие силы. Гастер не был бы самим собой, если бы ни установил скрытую систему реверсии в свое изобретение. Все же он был гением, который думал о возможных последствиях экспериментов. Санс осторожно поднялся на ноги, держась за стену и опираясь на подставленную руку Фриск. Шутник уже даже не злился на человека. Скорее он был в полном недоумении и шоке. На него столько всего сразу навалилось, что безболезненно переварить информацию просто не удавалось. Она выходила за рамки его восприятия. — Но…как? Как ты здесь оказался? Каким образом? Ответа не было. Вопрос прозвучал, но Гастер будто бы и не слышал Санса. Его вниманием завладел карманный извлекатель «решимости», который перекочевал с руки монстра на запястье человека. Настала очередь Фриск принести жертву во благо науки. По крайней мере, именно так показалось Папирусу, который, наконец, вышел из ступора и кинулся к ребенку, чтобы остановить его и спасти от необдуманного поступка. Но Санс, вовремя, перехватил младшего брата под возмущенные выкрики: — Нет! Постойте! Я не понимаю, что тут происходит, но точно ничего хорошего! Не заставляйте человека делать себе больно! Но Фриск, тепло улыбаясь, уже включили «извлекатель». Взгляд их оставался чистым и ясным. Не имелось ни единого намека на то, что кто-то извне контролировал человека. Фриск сами сделали свой выбор, и никто не заставлял их использовать на себе опасную вещь. Они сделали это по собственной воле. Словно в подтверждение данной догадки, человек промолвил, все так же сияя изнутри: — Я хочу все исправить. Мне объяснили, как вам помочь. Так будет правильно. Шли напряженные секунды ожидания, но не было ни корчей, ни стонов от боли со стороны человека. Фриск спокойно переносили забор «решимости» и, похоже, это даже не сильно их обеспокоило. Так — обычная медицинская процедура, не страшнее и не мучительнее укола. На приборчике замигала зеленная лампочка и из потайного паза выпала маленькая колба, в которой переливалось несколько капель алой жидкости, смутно похожей на кровь. То была та самая «решимость». Фриск протянули Сансу долгожданный ингредиент для машины «воскрешения», а Гастер примирительно сложил руки на груди, наблюдая за тем, как его сын с легкой опаской принимает подношение от человека. — Мы ошибались, Санс. Оказывается можно извлекать «решимость» из живых людей, и это почти не приносит им вреда. Интересное открытие, но, к сожалению, оно свершилось слишком поздно. Иногда хорошие идеи приходят лишь только после смерти. Какая ирония. — Ты ведь и сам точно не знал, что произойдет? Ведь так? — заметил Санс, почти инстинктивно прижимая к себе младшего брата, который все еще пребывал в обличье игрушки, и, как все надеялись, — временно. Шутник держал в ладони колбу и, не мигая, глядел на довольного доктора. — Ты ведь и сам не был в этом полностью уверен? Санс, как давний исследователь Гастера и его настроений, знал, что невозможно точно определить, о чем он думает. Но сейчас доктор, казалось, вообще окаменел, как статуя. — Как некрасиво сомневаться в моей компетентности. Ты не знаешь особенностей людей так, как я. И тебе не стоило проверять на себе механизмы, в предназначении которых ты не был уверен. Как, впрочем, и мне. Но, видимо, чужой пример заразителен, — Гастер криво улыбнулся. — Тебе суждено было повторить мои ошибки, Санс. Я предполагал, что ты сделаешь какую-нибудь глупость и поэтому пришел сюда. Мне стоило догадаться, что твои изыскания приведут тебя именно в эту зыбкую область науки, как и некогда меня. Поэтому я наблюдал за вами, и всегда был начеку и где-то неподалеку. Именно так вас можно было уберечь от опасности совершить непоправимое. — Про какие ошибки ты говоришь? — неподдельно удивился Санс. Гастер вдохнул. — Создавая машину, ты хотел все исправить, но у тебя не было даже вещи, которая бы сохранила память обо мне. Ты давно перестал надеяться и искать. Ты отчаялся и бросил попытки меня вернуть. Но не в моих привычках обижаться и держать злость. Кое-что даже сложилось в нашу пользу. Теперь я могу стать провожатым в мир живых для собственного сына. Поэтому предлагаю свою кандидатуру ему в сопровождающие, — доктор сделал знак рукой. Человек понимающе кивнул и достал из-за пазухи сверток. В свете тусклой лампы блеснули золотистые дужки очков, на которые Санс уставился почти с ужасом. — Нет, нельзя. Если и возвращать вас, то только по отдельности. — Но ведь в это путешествие можно отправиться и вдвоем. Как считаешь, Папирус? — нарочито спокойно спросил Гастер, смотря на то, как Фриск кладет его старые разбитые очки в один контейнер с алым шарфом. — Никуда он с тобой не пойдет. Проводить «воскрешение» вам вместе — опасно. Что-то может пойти не так. Одновременная модуляция вызовет резонанс. Невозможно даже предугадать, что произойдет, — твердо предупредил его Санс. — Используемой «решимости» будет мало для создания помех. Не беспокойся об этом. Зато для «точки сохранения» лучше использовать сразу две души, связанные общим прошлым. Мы же родные друг другу. Так что процесс пойдет лучше и быстрее, — возразил ему доктор. Гастер был способен переиграть в гляделки даже камень, не говоря уже о том, чтобы заставить его нервничать и признать поражение. Санс еще шире улыбнулся, что, как ему было известно, раздражало доктора вне всякой меры. В мастерской воцарилось молчание, пока пустой взгляд и радостная улыбка пытались пробиться в какое-то другое измерение. Эту тихую баталию нарушил сбитый с толку Папирус, начав задавать наводящие вопросы, которые касались его напрямую. — Что дальше? Идем туда, да? В машину? — Придется, мой дорогой, — заявил Гастер тоном победителя. — Похоже на то, — со вздохом согласился шутник, понимая, что особого выбора нет. Ученый действительно говорил здравые вещи. Всегда было так — он все просчитывал заранее и наперед. Санс хмыкнул и иронично заметил, уже подбираясь к машине и сверяясь с ее настройками. — А ты изменился, Гастер. Стал более мягким, и даже почти не давил на нас. — За столько времени в полном забвении я почти забыл, как быть самим собой. Надеюсь, что ты меня научишь этому искусству, Санс. Конечно же, после того, как я полностью вернусь. Вам просто нужно довериться мне. У вас нет выбора. Все получится, обещаю, — ухмыляясь, промолвил Гастер. — То есть мы пойдем туда? — еще раз на всякий случай уточнил Папирус. И больше не произнес ни слова. Он продолжил таращиться на исходящий паром механизм с видом монстра, вновь заглянувшего в глаза смерти. Гастер, сжалившись над младшим сыном, наполовину втащил, наполовину помог ему подняться в кабину металлического чудовища, пока Санс суетился вокруг, нажимая и дергая загадочные приспособления из стекла и латуни. Аппарат загрохотал сильнее, когда дверца за «призраками» закрылась, и все вокруг тут же заволокло клубами дыма. Санс что-то изменил в настройках панели управления, а затем добавил «решимость» в специальное отделение аппарата. — Что ж. Мы ПОКА остались вдвоем, мелочь. Мне совершенно не нравится тот факт, что мой ассистент человек, но у нас, видимо, общая цель, так что смиримся друг с другом. Нет проблем? Отлично. Когда я скажу нажать на ЭТОТ рычаг — тяни. Окей? Ну что, повеселимся? Три, два… один! Давай! Фриск, словно выполняя некий священный долг, послушно потянули за рычаг, приводящий в рабочее положение машину «воскрешения». Все кругом задребезжало и затряслось, как сумасшедший дом. Ребенок старался убедить себя в том, что тут нечего было бояться. Это ведь была всего лишь машина, созданная руками Санса. Всего лишь механизм, состоящий из болтов, шкал и циферблатов. Здесь царствовало железо, медь и стекло. Ничего большего там не содержалось… Если забыть про «решимость» и две разбитые души. Раздался щелчок тумблера. Сначала ничего не происходило. Машина даже не изменила тональности своего гудения, словно и не собираясь работать так, как надо. Прошла секунда. Другая. Третья. Ничего не происходило. Ноль реакции. Никакого сдвига. А потом… неожиданно грянул взрыв. Или что-то наподобие маленького Армагеддона. Сначала была яркая обжигающая вспышка и грохот, а потом свист разлетающихся во все стороны деталей аппарата, которые рикошетили подобно шрапнели. Санс даже сам не понял, как оказался лежащим за перевернутым столом, в углу мастерской, прижимая к себе ребенка и закрывая его своим телом. Скорее всего, их туда занесло взрывной волной или что более вероятно, скелет «прыгнул» в безопасное место, даже полностью не осознавая этого. Лишь спустя пару долгих секунд, когда пыль немного рассеялась, Санс позволил себе подняться на ноги, находясь все так же спиной к тому месту, где ранее стояла машина. Что удивительно, Фриск завороженно смотрели не на своего спасителя, а на то, что находилось позади него. Они не сводили своего изумленного взгляда с того, что им вдруг открылось. Человек даже замер, словно не в силах пошевелиться — то ли от страха, то ли от восторга. Шутник понял, что ему просто необходимо посмотреть, что творится у него за спиной. Санс повернулся бы, если бы ему сказали, что позади него возвышается ужасный зубастый монстр, который только и ждет, чтобы съесть его. Повернулся бы, если бы там оказался оживший ночной кошмар. Санс никогда не был трусом и был готов встретиться с любой опасностью лицом к лицу. Но сейчас… ему не хотелось оборачиваться. Заставить себя было самой трудной вещью, которую он когда-либо делал за всю свою достаточно долгую жизнь. Санс не боялся того, что он мог там увидеть. Но он был ужасно, просто смертельно напуган до дрожи в костях тем, что мог там НЕ УВИДЕТЬ никого. Санс покрепче закрыл глаза, в то время как ноги сами повернули его назад. Затем после глубокого вдоха, как перед погружением, скелет решился посмотреть. Но первые впечатления Санса оказались связаны с обонянием и осязанием. Прежде чем получить полную визуальную картину, его тело попыталось догадаться, ЧТО ИМЕННО там ждало ее хозяина. Сначала был легкий порыв ветра, наполненный запахом гари и свежего снега. Часть крыши в мастерской теперь отсутствовала, и с улицы пробивался робкий свет и промозглый сквозняк. Стены помещения уцелели, но вокруг царил настоящий разгром. И среди всех этих руин возвышалась темная фигура. Совершенно одна. Не было сомнений в том, кому именно она принадлежала, и кто вернулся в мир живых после долгих скитаний и поисков. После картинки пришло и звуковое сопровождение с тонкими нотками ехидства: — Тебе что-нибудь нужно, Санс? Казалось, что Гастер стал еще выше и страшнее. Теперь не было сомнений в его полной материальности. Лишь плащ ученого остался все тем же средоточием шелковой тьмы, что и прежде. Выглядело это так, будто именно сам мрак поглотил всю взрывную волну и впитал в себя ее энергию. Доктор словно бы и не оказывался в эпицентре маленькой катастрофы. Да, его окружали обломки механизма, искореженный металл, пепел, обрывки бумаги, но монстр как бы находился отдельно от всего этого. Он снова властвовал над лабораторией, пусть и домашней, пусть и разнесенной по кирпичику. — Ты! Ты! Как ты мог ради себя пожертвовать собственным сыном?! Все… Все могло быть совсем по-другому. Вы могли бы вернуться вместе! Зачем… зачем?! Неужели после всего, что произошло, ты променял его жизнь на свою? — взревел Санс. Он был готов Гастера убить и запихнуть в дыру в пространстве, настолько ярость захватило все его существо. Оставались секунды до полноценной вспышки гнева Санса и чьей-то возможной смерти. Ученый ничего не ответил. Он просто стоял и улыбался, как прекрасная ожившая статуя, вырезанная из мрамора и черного обсидиана. И с каждым ускользнувшим мгновением его оскал становился все шире, а глаза разгорались все ярче, пока, наконец, Гастер вновь не пошевелился. Он медленно, жестом фокусника откинул полы своего длинного просторного плаща и… там из-под пелены материи показался Папирус. Живой, настоящий Папирус. Правда, теперь он выглядел чуть младше, словно кто-то немного отмотал его возраст назад. Маленький Папирус крепко держался за свитер Гастера, прижавшись к нему так сильно, как только мог, будто опасаясь разлучиться с отцом хоть на секунду и боясь потерять его навсегда. Похоже, вместе с возрастом к маленькому скелету вернулись и воспоминания о «Папстере». — Санс, ты, как всегда делаешь поспешные выводы. Я подумал, что мы можем начать все с начала. Это лучше, чем ничего. Не правда ли? — Гастер протянул руку навстречу своему старшему сыну, приглашая его разделить объятия. — Я знал, как ты любишь сюрпризы, и какое удовольствие получаешь от хорошей порции дрожи, поэтому не смог удержаться от капельки трагедии. Санс просто не знал — смеяться ли ему или плакать, ударить Гастера или крепко его обнять. Все смешалось: прошлое и будущее, любовь и ненависть, комедия и трагедия. Вместо того чтобы и дальше разбираться в своих чувствах, он подошел к отцу с братом и крепко их обнял. Спустя столько лет их семья воссоединилась. Но Санс не был бы Сансом, если бы не буркнул куда-то в район подмышки доктора: — Пап, ты явно что-то перепутал. Я больше специализируюсь на безобидных розыгрышах, а не доведении монстров до приступов. Ты бываешь редКОСТной занудой. Гастер только развел руками, но было видно, что он доволен получившимся эффектом. Ему и раньше нравилось пугать, как Сансу вворачивать неуместные каламбуры. — Все меняется. Ничто не постоянно. Немного дать, немного взять, немного поговорить, и вдруг равновесие мира возвращается на круги своя. Для этого и существует жизнь. И не говори мне, что ты случайно закрыл человека своим телом. Санс, поверь. Кое-кого нельзя обмануть. Например, себя, — монстры не сговариваясь, посмотрели в сторону Фриск, которые скромно присутствовали на этой семейной сцене, явно чувствуя себя здесь лишними. Гастер слегка подтолкнул Санса к человеку. — Дай и ребенку шанс исправиться. Я же это сделал. И ты попробуй. Все совершают ошибки, но не все могут их исправить. А человек же смог. Без их помощи ничего бы не произошло. А ведь и, правда. Все закончилось хорошо. В какой-то степени даже благодаря Фриск, так что перемирие заключали шумно — с шуточными рукопожатиями, дружескими объятиями и долгими, долгими разговорами. На этой позитивной ноте вся компания покинула разнесенную в пух и прах мастерскую, чтобы отправиться в уцелевший дом, а уж там, наконец, прийти к полному согласию в плане того, что человеку надо будет помочь вернуться домой. И нужно было еще что-то решить с барьером. Но эти дела были перенесены на потом. На завтра. Или послезавтра. Ведь столько еще нужно было обсудить и многое вспомнить, залечить раны и восстановить силы. И в окнах старого особняка вновь загорелся свет. В доме зазвучала речь и музыка из телевизора, будто бы никогда и не было маленького апокалипсиса в отдельно взятой семье монстров. Постепенно полуразрушенным помещением мастерской завладела тишина. Она обвивалась вокруг останков изувеченной машины — слишком помятой и обгоревшей, чтобы подлежать восстановлению. Но каждый знал, что как бы далеко не зашел ученый, он все равно вернется к своему даже полностью уничтоженному аппарату. Пройдет совсем немного времени и Гастер вместе с Сансом примутся за новые научные разработки, дабы сделать жизнь монстров лучше. Папирус останется самим собой, пусть и со слегка изменившимся мировоззрением из-за возвратившегося детства, А Фриск будет человеком, которому еще предстоит испытать захватывающие приключения и найти новых друзей в своем затянувшемся путешествии. Но это потом. Все потом. Тишина заполняла Сноудин, как вода заполняет пустой сосуд. Ночь расплывалась по Подземелью, как черничное варенье, обволакивая собой все уголки и закоулки катакомб, врываясь в длинные туннели. И с каждой секундой на единственной улице Сноудина становилось все темнее. Еще темнее. Совсем темно. Но уже не стоило бояться ночи, особенно, когда все плохое осталось далеко позади — в прошлом. Ведь завтра обязательно настанет утро. Оно всегда наступает, не смотря ни на что.