Не уходи

***

— Зачем все это? Очки… разбиты. Кому они вообще нужны,— бормотали Фриск, преодолевая туннель за туннелем. Обратный путь был им уже знаком, и даже не имелось особой причины вертеть головой. По дороге человеку так никто и не встретился, будто монстры, почуяв что-то неладное, предпочли разбрестись по домам и не попадаться на глаза. Путь был свободен и пуст. Произнесенные вслух вопросы не предназначались к кому-то конкретно. Это было просто пустое сотрясание воздуха, дабы показать окружающему миру, что он еще не совсем свихнулся. Ответ пришел к Фриск, словно бы из ниоткуда. Сформировался где-то в подсознании и появился тусклыми буквами на сетчатке глаз, да оставался там до тех пор, пока человек испуганно не сморгнул. — Всему свое время. Всему свое время. Фриск зашагали так быстро, как только могли. И кто-то следовал за ними по пятам. Они это не слышали, а буквально ощущали спиной и волосками на затылке. Время как будто замедлилось, все чувства разом обострились, а во рту появился неприятный медный привкус. Было страшно. Хотя нет — совсем не то слово. Было жутко. От любого постороннего движения, находящегося где-то на периферии зрения, хотелось броситься наутек, вот только от этого нечто нельзя было убежать, как и от самого страха. Он всегда будет за твоей спиной, сколько бы ты не крутился. А вот после такой мысли обычно возникает понимание, что как бы ты не старался оглядываться назад, позади тебя всегда есть еще одно «позади», куда в данный момент не смотришь. — Каждое убийство не остается безнаказанным. Оно разрушает душу существа, совершившее ужасное преступление. Может, кому-то кажется, что они станут сильнее из-за повышения уровня жестокости. Но нет. Это палка о двух концах. Душа получает силу, но при этом постепенно разрушается. Она уже не будет такой, как прежде. В вашей решительной душе появилась трещина. То было раскаяние. И оно вас ело до тех пор, пока не наступил благоприятный момент для того, чтобы дать мне шанс последовать за вами. И вы постепенно узнали обо мне. Я просто пытался дотянуться до любого оказавшегося поблизости разума. И смог. Фриск прибавили шаг, но голос никуда не делся. Он становился громче и уже не напоминал шорох песка о стальную миску. Голос проникал в уши и кислотой въедался в мозг. Вообще-то Фриск сами позвали ЕГО, и теперь вряд ли бы им удалось так легко от него избавиться. Ведь они уже пообещали помочь свершиться чуду. Тем временем, голос продолжал беседовать, словно сам с собой, не особо расстраиваясь, что ему никто не отвечает. — Хорошо, что в этот момент рядом с вами оказался именно я, а не кто-то другой. Иначе история могла бы сложиться совершенно по-другому. Когда сердце разбивается, то оно может срастись неправильно, но я этому не дам свершиться. Фриск уже почти начали привыкать к этому бестелесному шепоту, который, казалось, звучал откуда-то со стороны их мозжечка, заставляя ноги двигаться быстрее. Это было очень странно и заставляло волноваться, тревожиться. В конце концов, они не выдержали, остановились и медленно обернулись, ожидая увидеть пустоту. Но как бы не так. — Никогда не оборачивайтесь медленно. Только быстро. В голубоватом свете Вотерфолла улыбалось вытянутое бледное лицо, демонстрирующее два ряда острых зубов. Физиономия существа была рассечена несколькими трещинами, превращающими ее в какую-то ужасную гротескную маску. Дух бесшумно плыл позади Фриск, медленно и грациозно, точно перетекая, но при этом изящно переступая длинными ногами, точно по привычке вышагивая давно проторенный путь. Черный плащ существа распахивался только при движении, открывая взгляду тонкое, изящное скелетоподобное тело. Может быть, на самом деле это был не плащ, а кожистые крылья? Про него нельзя было сказать что-то определенное — одно только «может быть». Просто в том, что касалось этого существа, не было ничего лишнего — ни лишней плоти, ни лишнего времени, ни лишних слов. Было невозможно представить его собирающим марки или смакующим вино. Картинка этого существа, чистящего зубы или спящего, полностью ускользала из сознания. Ни одно воображение не работало ТАК хорошо, чтобы это представить. Фриск не могли сказать точно, что или кого именно видели, но образ стал четче за последние несколько часов. Он все еще был подвержен помехам, похожим на белый шум в телевизоре, однако сейчас проступал сквозь тени явственнее, чем прежде. Существо то появлялось, то пропадало из поля зрения, но теперь оно могло НАХОДИТЬСЯ в пространстве. Бесплотный дух теперь помнили, и он цеплялся за это знание, как за якорь. И нет ничего более сильного в Подземелье, чем душа действительно решительного человека, готового задать главный вопрос: — Кто ты? — Меня зовут Гастер. Доктор Гастер, — «сказал» дух. Его ладони запорхали, как белые птицы, выписывая сложные жесты и их комбинации. Он говорил руками, но в голове у Фриск отпечатывались, шуршали слова, произнесенные тем самым потусторонним голосом. — И я вам помогу, если вы поможете мне. Осталось немного до конца пути. Вы думаете, что горе сильнее всего. Но это совсем не так. Сильнее всего прощение, ведь именно оно поможет нам изменить все.

***

— Это поможет нам изменить все, — пробормотал Санс, открывая дверь в мастерскую. Он всего секунду назад возник возле собственного дома, тяжело дыша и держась за правый бок. Определенно это путешествие ему многого стоило — моральных сил, душевного спокойствия, физических затрат. Сейчас Сансу больше всего на свете хотелось упасть прямо на снег и лежать там без единого движения всю оставшуюся жизнь. Он ужасно устал — от беготни и поисков, от неизвестности и скелетонны ответственности. Санс мог бы малодушно сдаться, но у него имелась МИССИЯ, и она была еще далека от завершения. Папирус до сих пор находился в реальной опасности исчезнуть из мира живых, и поэтому у его брата не было времени раздумывать о собственном комфорте. Сансу оставалось лишь действовать наверняка, пока отведенный ему срок не истек окончательно. Он и так слишком затянул с поисками последней составляющей машины, чтобы и дальше сомневаться в собственном выборе. Уже не имело смысла искать у кого-нибудь поддержки. Было слишком поздно. На пути из Лаборатории Санс успел кое-что переосмыслить. Например то, что теперь он должен сам спасти своего брата без чьей-либо помощи. А шанс действительно был, хоть и мизерный. Что бы ни случилось, всегда оставалась надежда на успех. Да, она была робкой, слабой, но без сомнения реальной. Надежда несмело улыбалась Сансу, вселяя в него крупицу веры в то, что для них с Папирусом все закончится хорошо. Да, скелет не смог взять «решимость» у Асгора, отобрать её у Фриск или украсть у Альфис… но зато у него появилась возможность извлечь ее из себя. Дело в том, что давным-давно, он проводил эксперименты над собой. Он ввел в свое тело решимость — совсем немного. Всего лишь каплю. И именно благодаря этой капле, он обрел свои сверхъестественные способности. А теперь эта капля нужна была Папирусу, чтобы тот мог жить дальше. Шанс один на миллион. Он должен был сработать. Раздумывая над своим решением, Санс вошел в помещение. Слава Подземелью, Папирус никуда за это время из мастерской не делся, хотя и было видно, что последнюю пару часов он провел в поисках выхода на улицу. Маленький скелет успел решить все головоломки до возвращения Санса, и, понятное дело, ему стало совсем скучно. В ходе своих исследовательских мероприятий, Папирус облазил все уголки помещения, но никаких маленьких дверей не обнаружил, а отрыть большую створку ему не хватило сил. Он хотел бы побегать на свободе, поиграть в снежки, поискать человека, но, увы — его новое тело не позволяло этого сделать. Папирус закутался в носовой платок, как в плед, и сидел на столе, скрестив ноги, как индеец. При этом у него был крайне недовольный и болезненный вид для ожившей игрушки. Краска на его корпусе потускнела и облупилась, а глаза уже не сверкали так ярко, как прежде. Но, тем не менее, он оставался старым добрым Папирусом, который не упускал шанса поворчать. — Санс, где ты был столько времени? И зачем ты меня тут запер? Великий Папирус не должен находиться в четырех стенах целыми днями! — Где я был, там меня уже нет, братишка. А теперь я пришел СКРАСИТЬ твой досуг, — попытался отшутиться весельчак. — У тебя получилось сделать то, что ты хотел? Выглядишь ты не очень довольным. Что-то случилось? Тебе нехорошо? — вновь посыпались вопросы со стороны Папируса, который и правда очень беспокоился за брата. Пожалуй, даже больше, чем за себя. — Нет-нет-нет, все путем, — поспешил успокоить его Санс, откидывая полог со своего изобретения. Монстр занес через панель управления все нужные сведения для материализации духа, а затем положил за стеклянную дверь алый шарф Папируса. Потом Санс с благоговением запустил машину, над которой так долго работал. Агрегат послушно загудел, набирая обороты, но пока вхолостую. Ведь без «решимости» изобретение не могло работать так, как надо. В мастерской часто замигал свет и раздался тонкий писк индикаторов. Это был знак того, что машине катастрофически не хватало энергии на то, чтобы обеспечить полноценную материализацию объекта. И вот настала решающая минута. — Папирус, когда я помещу в этот паз последнюю составляющую, ты должен будешь направить свой дух на шарф. Это будет твоя точка «сохранения». Запомнил? Погнали! Санс незаметно защелкнул на своем запястье украденный из Лаборатории извлекатель. Уже через секунду монстру вдруг показалось, что потолок начал опускаться, запестрев разноцветными кругами и мушками. Он ощутил, что пол вдруг ушел из-под ног, а в комнате начало резко недоставать кислорода. Скелет медленно сполз по стенке, впрочем, изо всех сил стараясь сохранять какое-то подобие вертикального положения. Чтобы не пугать Папируса, он старался сдерживаться и не кричать от боли, а лишь улыбался в пространство заученной усталой улыбкой, порой поглядывая на свою руку, которая, казалось, вот-вот обратится в прах от нестерпимой муки. Извлекатель тянул из монстра силы, хотя должен был забирать решимость. Санс надеялся, что спустя столько лет, капелька «человечности» в нем все же осталась, ведь когда-то он ввел в свои кости экстракт, полученный из души ребенка, и выжил. Конечно же, это было глупо с его стороны. Хоть тогда, хоть теперь. Он себя сильно переоценил. Несмотря на все старания Санса не показывать, что ему больно, Папирус что-то заподозрил. Пусть он всегда был наивен и простодушен, но его нельзя было назвать дураком. Страх оказался вполне оправдан. — Санс, не смей засыпать! Не закрывай глаза, слышишь?! — Да, бро. Наступило сансное время, и я должен немного отдохнуть. Дай мне еще одну минутку, — голос Санса теперь звучал очень тихо. Это было скорее дыхание, чем голос. Папирус испугался еще больше. Он беспокоился, но не мог ничего сделать, кроме как продолжать теребить своего брата. Эксперимент не удался. У Санса в голове осталась всего парочка трезвых мыслей, которые звучали скорее как призывы к действию, чем настоящий план. Он должен был добыть решимость, поместить ее в специальный паз аппарата и включить тумблер. И Папирус бы вернулся в норму, а остальное Санса уже не интересовало. Что было бы дальше, его совершенно не заботило. Лишь только то, что младший брат должен был стать полностью живым. И точка. Именно благодаря такому настрою улыбка Санса все еще не превратилась в гримасу. Он расслабился. Так было намного проще и помогало терпеть боль. Будто сквозь подушку Санс слышал, как его зовет Папирус, что-то требует, но теперь его слова звучали будто бы из потустороннего мира, погруженного на илистое дно. Вместо того, чтобы подняться на ноги, он безвольно накренился набок. Санс ошибся. Устройство не поглощало из него решимость, а вытягивало жизненные силы и разрушало защиту. Но Санс больше не мог сопротивляться апатии и был не в состоянии снять с себя проклятый прибор. Ему хотелось спать — прикрыть глазницы и больше ни о чем не думать, разом избавившись от всех забот. Но долг перед братом заставлял его теребить запястье и искать застежку. Однако пальцы уже не слушались Санса, и обратного пути уже не было. Монстр постепенно угасал и не мог сказать ничего путного Папирусу хотя бы напоследок. И вдруг кто-то громко постучался в мастерскую. Санс не мог заставить себя подняться. Он лишь флегматично наблюдал за тем, как маленький Папирус пытается допрыгнуть до дверной ручки, и у него ничего не получается. Возможно, на этом все бы и закончилось. Но в дверь замолотили так, что она затряслась еще сильнее, и содрогалась до тех пор, пока с грохотом не открылась, впуская в мастерскую холод и туман с улицы. Санс все же нашел силы, чтобы поднять голову и как-то отреагировать на происходящее. Он удивился, когда вдруг один голос слился с другим, чтобы стать услышанным. То был измененный, надтреснутый тембр, но, тем не менее, узнаваемый, благодаря характерным холодным ноткам всеобъемлющей мудрости. — Ты разве не знаешь, как приветствовать старых друзей?