Точка невозврата

      Холодная вода пахла тиной и оставляла на коже зеленоватые разводы. Взбаламученные водоросли поднимались на поверхность бурыми вихрями. Иногда ноги касалось нечто отвратительно склизкое, и по спине пробегал холодок мимолетного страха: много демонов может водиться в этом маленьком пруду. Трусы прилипали к коже, и в них уже набилось с горсть песка и ила, но снять их Кан не решался. Жизнь вне цивилизации научила его быть готовым к побегу в любой момент, и лучше делать это хоть в какой-то одежде, чем занимать руки прикрытием причинного места, а то и собирать им все близлежащие кусты шиповника.       Солнце клонилось к закату, и скоро должно было окончательно похолодать. Над поверхностью мутной воды вились комары и мошкара. Они противно пищали над ухом и норовили напиться крови потомственного юнийского аристократа, который после двух месяцев жизни в лесу больше походил на сайберийского оборотня. Устав отмахиваться от голодных кровососов, Кан опустился в воду по шею, встав на колени, которые тут же утонули в склизком и мягком иле. Отросшие за время странствий волосы превратились в воде в короткие щупальца, извивающиеся не хуже водорослей. Кан поскрёб заросший щетиной подбородок, которую ему уже как несколько дней было лень сбрить, и посмотрел в сторону своего лагеря. С этого ракурса ему был виден только бок палатки и дым, поднимающийся от костра, на котором готовился сегодняшний ужин. Кантайр с наслаждением вдохнул доносящийся аж досюда запах еды, смешанный с горьковатым запахом пепла.       Спокойствие прервала вспышка активизировавшегося защитного круга и резкий, противный и назойливый звук, ввинтившийся в мозг. Сигнал от срабатывания ловушки приходил прямо в голову магу, так что случайный наблюдатель мог продолжать наслаждаться лесной тишиной, в то время как мысли Кана глушило омерзительной трелью.       За доли секунды выбравшись на берег, Кантайр подхватил шпагу и бросился к лагерю, всё ещё подсвеченному голубоватыми молниями поля стазиса. Какому лесному зверю хватило наглости подобраться к человеческой стоянке, когда её хозяин громко плещется в каких-то тридцати шагах отсюда? Не иначе как один из вездесущих вомбатов позарился на похлёбку из своего собрата. Хорошо бы он оказался блинкующим: их мягкая шкурка высоко ценилась на всех материках. Но, преодолев последнюю преграду из веток, Кан понял, что ожидания не оправдались. Либо вомбаты научились принимать человеческую форму: от них всего можно было ожидать.       На краю поляны, у самой границы проявившегося защитного круга, стоял человек, окружённый ярким голубым сиянием. Судя по интенсивности бьющих из магических символов молний, он пытался сопротивляться, отчего парализующее поле сжималось только сильнее. К моменту появления Кантайра голубой свет достиг такой яркости, что не давал разглядеть нарушителя. Очевидно тот имел две руки, две ноги и был почти на голову выше Кана, но остальные детали были скрыты сиянием.       Кантайр заметно напрягся, осторожно приближаясь к пойманному в ловушку незнакомцу. Здесь, так близко к городу, было достаточно легко наткнуться на бандитов, желающих поживиться его немногочисленным имуществом, и порой они бывали крайне опасны. А самое неприятное было в том, что они слишком редко ходили поодиночке (чаще парой или тройкой), а это значит, что подельники могли шататься где-то неподалёку. И яркий свет ловушки их только привлечёт.       Перехватив оружие поудобнее, Кан приблизился к пленнику на расстояние удара и, направив острие шпаги в его сторону, выразительно приложил палец к губам. Пойманный незнакомец, несмотря на творящееся вокруг него, должен был разглядеть и понять этот простой жест.       После чего Кан привычно подцепил связующие энергетические нити защитного круга, расплетая их отработанным до автоматизма движением. Звон в голове тут же стих, голубое сияние потухло, разлетаясь с незнакомца, как песок по ветру. Поляна опять погрузилась в полутьму, разгоняемую лишь пламенем костра и последними закатными лучами.       Кан не сразу сумел рассмотреть лицо пойманного, а когда это удалось, испытал дикое желание ущипнуть себя побольнее. Обрисованный сиянием незнакомец и впрямь походил на человека, но теперь маг смог увидеть вытянуто-тонкое телосложение, заострённые уши, выглядывающие из-под длинных светлых волос, и большие голубые глаза, красивые, но совершенно нечеловеческие, смотрящие на Кантайра с испугом и настороженностью.       Больше всего его случайный пленник походил на… эльфа?        «Но откуда?! — пронеслось в голове у Кана, пока он внимательно вглядывался в черты стоящего напротив существа. — Откуда здесь, так близко к городу, мог взяться эльф?! Это же невозможно!»       Конечно, Кантайр слышал об этом народе, пришедшем во времена Великого Прорыва. Но встречи с ними были или крайне редки и воспевались в романтичных балладах, или же относились к байкам в духе: «Даже не знаю: было ли это на самом деле или в пьяном угаре привиделось». Последнее навело на подозрения в галлюцинациях от долгого одиночества и поедания странных кореньев. Однако, если бы Кан представлял себе эльфа, тот был бы не таким напуганным и не носил бы разодранную, грязную, но очевидно человеческую одежду, сквозь дыры в которой виднелись длинные царапины и даже ожоги.       И тем более на его шее не поблёскивал бы металлический ошейник с очень знакомой печатью. Такие носили рабы и одержимые: они позволяли хозяину пытать, парализовать и даже убивать свою собственность одним движением мысли. Попытки же снять такую вещь без специального кулона-ключа всегда заканчивались плачевно для носителя ошейника.       В богатом доме, где когда-то жил Кан, тоже были слуги с такими «украшениями» на шеях, и меньше всего он ожидал увидеть подобное у эльфа, небесная сила знает какими судьбами оказавшегося у его костра посередь леса.       — Ты кто? — не убирая оружия, спросил Кантайр первое, что пришло в голову.       Эльф не ответил, только взгляд его дополнился непониманием. Размер делал глаза удивительно выразительными, а может, всё дело в какой-то нечеловеческой магии, но Кан кожей ощутил повисший в воздухе вопрос:       — Ты эльф? — медленно, делая паузы между словами, уточнил он.       Видимо, услышав знакомое слово, ночной визитёр кивнул, отчего длинные золотистые пряди пришли в движение, мягким плащом скользя по плечам и телу. На миг Кан отвлёкся, завороженный отсветами костра и догорающего заката на доходящих до середины бедра волосах эльфа, но быстро взял себя в руки.       — Я уберу оружие. Ты только не убегай, — продолжая отделять каждое слово, произнёс Кантайр, демонстративно не спеша опуская шпагу, и расслабил пальцы правой руки.       Неизвестно: понял ли эльф хоть слово, но остался стоять на месте, когда Кан убрал оружие. Он тихо выдохнул, отступая немного назад. Кан не хотел пугать столь неожиданного гостя и опасался, что стоит ему отвести взгляд, как тот исчезнет. А ещё пришло запоздалое осознание, что всё это время он прыгал перед эльфом в одних трусах. Но худшим было даже не то, что представитель бессмертной расы в очередной раз убедился в странности и глупости людей, а то, что без одежды стало откровенно холодно, да и комары всерьёз заинтересовались человеческим телом. Дёргая плечами от укусов назойливых кровопийц, Кантайр решил напоследок проявить себя как гостеприимный хозяин. Кан был почти уверен, что эльф пропадет, стоит ему только нырнуть в палатку.       — Ты голоден? — снова обратился он к незнакомцу, кивая в сторону бурлящего котелка. — Там еда, — опять медленно произнёс Кан, изображая в воздухе движение воображаемой ложки.       Кантайр ощущал себя крайне глупо, разыгрывая эту пантомиму, но эльфийскому в Академии не обучали.       Он вообще не слышал о людях, знающих язык этого народа: слишком уж редкими и скрытными те были.       Забравшись в палатку, Кан постарался как можно быстрее натянуть одежду. Ему казалось, что с каждой секундой промедления тает шанс снова увидеть сказку. В темноте, разбавляемой только слабым белым свечением накопителя на шее, одеваться было на редкость неудобно. Руки застревали в рукавах, ноги никак не хотели попадать в штанины, да ещё и толстое вомбатовое одеяло постоянно путалось на полу, мешая удерживать равновесие.       По ощущениям, он провозился целую вечность и был весьма удивлён, когда, выбравшись в сгущающиеся сумерки, запахивая на себе плащ, обнаружил эльфа на месте. Тот мирно сидел у костра, поджав ноги, облачённые в жалкие остатки чего-то, напоминающего тканевые сапоги.       — Ты всё-таки не ушёл, — со странной смесью радости и недоверия констатировал факт Кантайр, вытаскивая из валяющегося у входа в палатку вещмешка запасную миску с ложкой. Свою посуду он тоже прихватил. Не так часто у него получалось ужинать не в одиночестве.       Когда крышка аппетитно булькающего котелка открылась, эльф заинтересованно потянул носом, всё так же молча изучая нехитрый походный ужин. Похлёбка из мясного вомбата, сдобренная найденными в лесу грибами и травами, составляла основной рацион Кана. Выглядело это варево не очень, на вкус тоже не являлось шедевром кулинарии, но целый день на ногах делал вкусными даже подметки при условии, что те были хорошо проварены и подсолены.       Понятия не имея о том, что и как едят эльфы, Кан наполнил миску гостя так, как предпочитал сам: наловил побольше мяса и лишь немного разбавил его бульоном. Кантайр искренне пожалел о том, что ему больше нечего предложить гостю: даже последние сухари были съедены вчера, что уж говорить хоть о чём-то мало-мальски вкусном.       Закончив с накладыванием еды, Кантайр подал миску эльфу и, когда тот протянул руки, честно предупредил:       — Осторожно: очень горячо, — и в подтверждение своих слов показательно подул на поверхность похлёбки. Отодвинув в сторону котелок с едой, он повесил над костром уже другой, с будущим чаем; в буроватой болотистой воде плавала щедрая горсть листьев брусники, мяты и ромашки.       Наложив еды себе, Кан долго думал над тем, где бы ему устроиться. Сесть рядом он не рискнул и в конце концов опустился напротив эльфа, с другой стороны костра. С такой позиции было очень удобно наблюдать за неожиданным гостем, что Кан и делал, старательно делая вид, что полностью увлечён похлебкой.       Эльф приступил к еде не сразу. Сначала он ещё раз понюхал миску, потом помешал в ней ложкой и аккуратно поднёс ко рту первую порцию. Проглотил, задумчиво поморгал и взялся за еду уже в разы увереннее. Кан почувствовал, как улыбка невольно растягивает его губы: наблюдать за эльфом было весьма увлекательным занятием. Настолько, что он забывал ужинать сам, хотя в последний раз ел где-то в полдень.       Общее впечатление сказочности происходящего портил ожог, замеченный на правой руке молчаливого гостя. Длинный, тёмный, и очевидно свежий, он проходил от кисти до верхней части плеча. Судя по тому, что на эльфийском лице виднелись небольшие ожоги и часть волос у виска была опалена, становилось ясно, что он закрывался рукой от направленного пламени. В отличие от остальных повреждений, это, похоже, беспокоило бессмертного. Тот иногда неловко дергался, пытаясь поменьше двигать обожжённой рукой.       Кану очень хотелось спросить, где эльф так пострадал, а ещё больше — предложить свою помощь в лечении, но понимал, что его навыков пантомимы не хватит на такую сложную конструкцию.       — Было бы здорово, если бы ты меня понимал, — с сожалением, негромко протянул Кан, отправляя в рот очередную порцию бульона.       — Я понимаю.       От неожиданности Кантайр хлебнул сразу полную ложку горячего варева, моментально обжёгшись и едва не выронив миску. В первую секунду ему показалось, что он ослышался, тем более что эльф так и не поднял взгляда, вылавливая очередной кусок мяса.       Оглядевшись в поисках иного источника звука и не найдя оного, Кан на всякий случай поставил недоеденный суп на землю и переспросил:       — Ты что-то сказал?       Эльф посмотрел на него огромными голубыми глазами, косвенно подтверждая подозрения в полном безумии у одичавшего за месяцы одиночества Кана. Он уже успел задуматься о причине столь громких звуковых галлюцинаций, как безымянный гость, не меняя выражения лица, ответил без малейшего акцента:       — Я понимаю, что ты говоришь.       — Тогда почему ты молчал?! — почти крикнул Кан, уставившись на него.       Встретить в лесу эльфа, да еще такого, чтобы понимал человеческую речь, было даже не удачей, а прямо-таки феноменальным везением. Вопль Кана прозвучал так громко, что эльф слегка вздрогнул, поспешно опуская голову. Этот жест заставил Кантайра устыдиться, будто он и в самом деле причинил собеседнику боль:       — Прости, я не хотел на тебя кричать. Но я думал, что ты меня не понимаешь. Полагаю, это было очень смешно — наблюдать за моими кривляниями.       — Я думал, у тебя такая манера речи, — все тем же ровным голосом отозвался эльф, и Кана посетило четкое ощущение, что над ним издеваются.       Однако при встрече с живой легендой меньше всего хотелось тратить время на поиски поводов для обиды, и тем более обвинять нелюдя в человеческой двуличности.       Подняв с земли миску, Кан снова взялся за ложку:       — Ладно, прости еще раз. Но, раз уж ты меня понимаешь, может, познакомимся? — негромко пробурчал он, поглядывая в сторону незнакомца. Первое их общение не слишком-то задалось, возможно, со второй попытки получится лучше. — Я — Кантайр. А ты?       — Эйлелл, — отозвался эльф, и это имя показалось Кану невероятно подходящим к мелодичному голосу.       Ему очень захотелось спросить, а умеет ли ночной гость петь и правда ли песни в его исполнении имеют магическую силу. Мысленно Кантайр уже вспоминал, куда положил мандолину, но очередное неловкое движение обожженной руки напомнило, зачем он вообще начал разговор.       — Тебе помочь? — кивнул на ожог Кан, отправляя в рот последнюю ложку бульона, и отставил миску в сторону.       Ответом ему был настороженный взгляд, будто Кантайр, по меньшей мере, предложил отрезать раненую конечность.       — Я могу тебя вылечить, — поспешно добавил Кан. — Я же вижу, что тебе больно.       — Я не боюсь боли, — тихо отозвался Эйлелл. Его взгляд неуловимо изменился, приобретя странную задумчивость.       На протяжении всего короткого знакомства Кана не отпускало ощущение, что с ним разговаривают на еще одном языке, грамматика которого заключена в глубине этих огромных голубых глаз. И сейчас в них формировался непонятный вопрос, на который Кан не знал, как ответить. Он как-то резко ощутил себя заросшим, грязным, диким животным, с которым пытаются поговорить о высокой поэзии, а он вместо этого рычит и точит когти о стену.       Несмотря на нелестное сравнение, Кан не ощущал неприязни к своему странному собеседнику. Будь на месте Эйлелла человек, Кан бы уже потребовал изъясняться нормально или проваливать отсюда ко всем демонам, но эльфа хотелось понять самому. И разгадать, что именно скрывается за задумчивым взглядом и ровным голосом.       Будто завороженный, Кан не заметил, как пауза затянулась. Тишину нарушало только потрескивание костра и негромкое бульканье воды в котелке. Подсвеченный пламенем, Эйлелл казался почти рыжим, а темные тени подчеркивали его черты, делая их еще более сказочно-нереальными. Кантайр запоздало поймал себя на том, что смотрит на эльфа, почти не моргая и не дыша. Осознав, что он вот уже с минуту глядит на случайного собеседника, даже не пытаясь этого скрыть, Кан торопливо отвел глаза, рассеянно ероша русые волосы, отросшие самым безобразным образом. Зато теперь за ними можно было спрятать лицо, чтобы не смотреться совсем уж глупо.       — Но я буду признателен за помощь, — раздался голос эльфа, такой спокойный, будто он совсем не обратил внимания на долгое молчание между началом и концом фразы.       — Да? — после долгой тишины Кан уже не ожидал ответа, а тем более не ожидал его в положительном ключе. — Хорошо, только мне придется подойти, я не умею лечить на расстоянии, — немного виновато продолжил он, поднимаясь, обходя костер, и приблизился к эльфу. Находиться так близко к почти мифическому созданию было волнительно и немного неловко, но Кан справился с собой, устраиваясь на земле возле Эйлелла.       — Дай мне, пожалуйста, руку.       Он моргнул, привычно настраивая свое зрение. Мир вокруг запестрел узорами энергетических линий, вихрящихся, словно паутина, созданная сумасшедшим пауком. Кан моргнул еще раз, концентрируясь на Эйлелле — теперь он был будто бы оплетен светящимися так очевидно для юнийца линиями. Обычно у людей они были немного красноватыми, у эльфа же отдавали в зеленый, как у некоторых растений, и Кан, который впервые видел это вживую, даже на время замер, рассматривая переплетения.       Аккуратно коснувшись раненой конечности так, чтобы не задевать ожог, маг привычно вывернул правую кисть, чертя засветившимися кончиками пальцев новые узоры в воздухе. Лечебная магия не была специализацией Кантайра, но базовые звезды он вполне мог нарисовать даже с завязанными глазами. Когда завершенный узор в пальцах засветился, Кан аккуратно повел им над поврежденной кожей. На месте ожога линии смяло неровной «гармошкой», и он поморщился, вспоминая обрывок лекции.       «Чем сильнее и чаще залом, тем опаснее и глубже повреждение».       Под бледно-светящейся звездой «гармошка» начала постепенно выравниваться и разглаживаться, как смятая вещь под утюгом. Кан не спешил, старательно убирая даже небольшие заломы. Не раз испытав подобное на себе, он знал, что боль уже должна была пройти, а поврежденные ткани — постепенно восстанавливаться, заменяясь на гладкие и неповрежденные новые.       Во время лечения эльф сидел молча, невыразительно таращась на светящийся контур лечебной звезды. Видел ли он подобную магию раньше или нет, понять было невозможно, но Эйлелл не шевелился и не проявлял беспокойства. Только когда рука приблизилась к краю ожога, скрытому обугленной тканью рукава, эльф потянулся к деревянным пуговицам своей рубашки.       И только сейчас Кан понял, что все это время тонкая кисть бессмертного лежала у него на колене. Вернее, до этого момента Кантайр списывал жест на удобство, но сейчас, оказавшись почти вплотную сидящим с полуобнаженным эльфом, остро ощутил весь двусмысленный подтекст происходящего. И красота ночного гостя только усугубляла неловкость. Даже исполосованная царапинами и покрытая синяками кожа оставалась безупречно-матовой в теплых отсветах догорающего костра. Протянув руку, чтобы продолжить лечение, Кан поймал себя на желании опустить пальцы ниже, чем следует, — проверить, будет ли она такой же мягкой и гладкой, как казалась на вид.       Мотнув головой, он отогнал от себя непрошеные мысли и попробовал сосредоточиться исключительно на деле. Сравнение с диким животным опять пришло на ум — эльф нуждался в медицинской помощи, а не двусмысленных взглядах заросшего, пахнущего тиной и костром человека. Подождав, пока Эйлелл окончательно снимет рубашку, Кан продолжил лечение, пытаясь смотреть исключительно на ожог. Закончив, он погасил звезду, и мир опять остался подсвечен только отблесками костра, на котором, уже сердито плюясь кипятком, бурлил котелок.       Тихо ругнувшись, Кантайр подскочил на ноги и потянулся за удобной толстой палкой, чтобы снять с огня перекипевший чай. Эльф все так же сидел на месте, комкая в руках снятую рубашку, и периодически вздрагивал всем телом — после окончательного захода солнца ощутимо похолодало.       Заметив это, Кантайр снял с себя плащ и, накинув его на плечи Эйлелла, кивнул в сторону палатки:       — Иди лучше туда, а то замерзнешь. Я скоро приду, не переживай.       Проследив взглядом за уходящим эльфом, Кан отодвинул котелки подальше, убрал миски в один из них, пустой, и, выпрямившись, снова перенастроил свое зрение. Символы деактивированного защитного круга тускло засветились на земле, невидимые ни для кого, не обладающего даром юнийцев. От них по поляне тянулись тонкие нити, отличающиеся от природных переплетений математической точностью. Наклонившись, Кантайр подцепил узел в центре, резким движением поднимая его вверх и подпитывая энергией. Будто наполненный ветром парус, силовой купол надулся, взлетая на высоту почти двух человеческих ростов, символы на земле засветились, соединяясь двумя ровными кругами.       Теперь любой, кроме Кана и спрятавшегося под навесом эльфа, при нарушении границы будет парализован. Закончив с защитой, он затушил и так уже едва тлеющий костер и отправился в палатку.       Под кожано-меховым куполом было не намного теплее, чем на улице, но сюда хотя бы не проникали ветер и комары. Эльф сидел на одеяле, кутаясь в плащ. Заметив Кана, он подвинулся, взявшись за завязки своей единственной сейчас верхней одежды.       — Я постараюсь побыстрее. — Кантайр опять почувствовал себя немного виноватым, заставляя Эйлелла мерзнуть. Впрочем, звезда излучала тепло и должна была хоть немного спасать от холода. Эльф не выражал никакого недовольства происходящим. Он вообще не подавал голоса, продолжая беззвучно таращиться. В тусклом белесом свете лечебной звезды и кристалла это выглядело практически зловеще. Кану все время казалось, что от него чего-то ждут, но он никак не мог уловить, чего именно.       Не выдержав гнетущей тишины, Кантайр решил задать давно интересовавший его вопрос:       — Кто тебя так подрал?       — Демоны, — лаконично ответил эльф, немного поворачиваясь, чтобы было проще дотянуться до лилового синяка на боку. Несмотря на это движение, Кану все равно было неудобно, так что он, недолго думая, оперся ладонью о плечо Эйлелла.       — Ого, — понимающе посочувствовал Кан на признание. Живя по полгода в лесу, он не понаслышке знал, что такое столкновение с тварями из Инферно.       Под лечащей звездой синяк растворялся, будто закрашиваемый большой мягкой кисточкой. Увлекшись процессом, маг и не заметил, как приблизился почти вплотную, и теперь эльф мог ощущать его дыхание на своей коже. Однако это не заставило Эйлелла ни отстраниться, ни даже вздрогнуть. Только тонкие губы изогнулись в странной улыбке.       Старающийся не пропустить ни одного повреждения, Кан не обратил внимания на изменившееся выражение лица своего пациента. Закончив с ушибом на боку, маг переплел звезду на лечащую царапины. Можно было бы уже остановиться — серьезных ран не осталось, но он ощутил приступ перфекционизма. Мелкие красноватые черточки на светло-золотистой коже раздражали, как грязь, забрызгавшая новый плащ. Их хотелось счистить.       — Ты был один, когда демоны напали? — между делом продолжил разговор Кан, не поднимая взгляда.       — Нет. Меня везли люди, — ответил эльф, немного меняя положение тела.       Кантайр успел только машинально переспросить:       — Люди?.. — как пальцы Эйлелла накрыли его ладонь, прижимая её к обнаженной груди.       В первое мгновение Кан опешил, совершенно не зная, как ему на это реагировать. Но потом мозг подсказал здравую причину — скорее всего, за время лечения эльф совсем замерз и захотел таким образом согреться, решив, что прижатая к телу звезда горячее, чем на расстоянии. Кожа под ладонью оказалась действительно прохладной и приятной на ощупь. По ней хотелось провести рукой, чтобы собрать это щекочуще-гладкое ощущение на кончики пальцев. Но Кан не сделал ничего, напрягшись и вопросительно уставившись на Эйлелла, чувствуя, как его рука на груди эльфа заметно подрагивает. Выражение лица бессмертного, и так малопонятное Кантайру, сейчас было практически не рассмотреть, даже на таком маленьком расстоянии — свет звезды едва пробивался между пальцами.       — Я думаю, ты можешь… — начал было Кан, ощущая, как Эйлелл, прижимая его руку, ведет ее вниз по своему телу, и это уже сложно было трактовать, как попытку согреться. По крайней мере, в первоначальном смысле.       От осознания этого Кана бросило в жар: он почувствовал, как загорелись щеки, а по спине пробежали приятные мурашки... Но все происходящее было настолько неправильным и неестественным, что Кантайр выдернул свою ладонь из тонких пальцев и торопливо отполз к противоположной стенке палатки.       Он надеялся, что хотя бы сейчас Эйлелл подаст голос. Объяснится или спросит, что не так, но тот опять молчал, вынуждая Кана самому задавать вопрос враз пересохшими губами:       — Зачем ты это сделал?       — Ты предпочитаешь начинать с другого? — спокойно ответил вопросом эльф.       И Кантайр почему-то вспомнил, как ровно билось нечеловеческое сердце, даже когда его ладонь прижималась к груди, задевая плотный бугорок соска. Последняя мысль отозвалась новой горячей волной, напоминая, что несколько месяцев у Кана не было партнера, кроме собственной руки. Но Эйлелл не выглядел ни возбужденным, ни заинтересованным, так что Кан предпринял еще одну попытку найти приличное объяснение происходящему:       — Начинать что?       — Секс, — ответ Эйлелла был быстрым, будто само собой разумеющимся.       — Что?! — Кантайр выглядел шокированным и растерянным одновременно, на всякий случай отползая еще дальше от него. Кан практически ничего не знал об эльфах, но такое спокойное рассуждение о сексе с малознакомым ему человеком казалось каким-то бредом. Во всех известных Кану балладах у эльфов была одна пара на всю жизнь и никаких случайных связей.        «Хотя, — подумал он, — люди верностью совсем не отличаются, но историй про «и умерли они в один день» хоть пруд пруди».       Эйлелл снова молча наблюдал за ним, и тому становилось откровенно не по себе. Кан старательно пытался найти ответ, зачем эльфу предлагать ему себя, и в голове мелькнула логичная в своей простоте догадка.       — Знаешь, я помог тебе не потому, что чего-то от тебя хотел, — нарушил молчание Кантайр, надеясь, что попадет в точку. — И тем более не надо со мной так расплачиваться. Я, конечно, не самый хороший человек, но и не конченая сволочь.       — И ты совсем ничего от меня не хочешь? — недоверчиво переспросил эльф, и в его голосе наконец появились понятные, «человеческие» эмоции. — Я был бы рад тебя отблагодарить.       — Я, правда, не сделал ничего такого, за что стоило бы расплачиваться, — Кантайр немного расслабился и даже улыбнулся. — Но если ты очень хочешь — то мне было бы интересно больше узнать про магию эльфийских песен и, возможно, послушать, — он окинул собеседника внимательным взглядом и покачал головой. — Накинь плащ, тебе же холодно. У меня тут еще одеяла есть.       Эльф послушно натянул на себя плащ, закутавшись по самую шею. Немного повозившись, он вытянул из ворота прижатые волосы, распустив их поверх сшитых вомбатьих шкурок. Даже в почти полной темноте светлые пряди ловили отблески от накопителя. Кан представил, как на солнце они сверкают, будто золотая паутинка. Ему снова захотелось сесть рядом, пригладить это растрепанное сокровище, но после недавнего разговора он опасался, что снова всплывет тема оплаты, так что сдержался.       Эйлелл тем временем окончательно устроился, подбив под себя толстое одеяло.       — Если ты хочешь послушать песню, то советую прилечь, — в полумраке выражение лица смазывалось, но в мелодичном голосе отчетливо слышалась улыбка.       — Прилечь? — непонимающе спросил Кан, но спорить не стал. Эльфу однозначно было виднее.       Воздух в палатке все еще недостаточно прогрелся, и Кантайр почувствовал, что начинает подмерзать. Отыскал второе одеяло, скомканную рубаху, которую использовал вместо подушки, и, запихнув подальше в угол шпагу в ножнах, наконец, лег. Немного повозившись, выбирая себе место получше (за долгие дни одиночества он привык спать в центре палатки, раскинувшись, а тут приходилось что-то изобретать), Кан устроился поудобнее:       — Все. Я готов. Можешь начинать.       Сделав тихий вздох, эльф закрыл глаза и начал петь. К удивлению Кана, он не просто понимал слова песни — он знал её. Это не было произведением загадочного народа из иного мира. Эйлелл пел колыбельную, которую Кантайр не раз слышал в детстве от своей няни. Но под влиянием голоса бессмертного существа песня будто преображалась. Он не просто слышал знакомый текст, он видел его, осязал, чувствовал. С самых первых строк пение эльфа погрузило человека в состояние полудремы, наполненное яркими убаюкивающими видениями. Кан то взлетал к вершинам гор, где свежий ветер ласково трепал его волосы, то пролетал над морем, ловя теплые брызги. Эти образы постепенно вытесняли реальность с темнотой, запахами дыма, шерсти и грязи. В какой-то момент глаза закрылись сами собой, и только песня продолжала служить связью между сном и реальностью.       А текст плавно тек дальше, переходя к матери, убаюкивающей уставшее за день дитя. В жизни потомственного аристократа не было места для родительской ласки. С детства им занималась няня из числа рабов, которая умерла в то время, когда он учился в Академии. Это болезненное воспоминание чуть не разрушило иллюзию. Кан было дернулся, чтобы подняться, как эльф взял удивительно нежную и мягкую ноту, звучание которой окутало встревоженный разум, вмиг стирая последние воспоминания о настоящем. Кантайр ощутил себя где-то далеко-далеко, совсем другим маленьким человеком, который вернулся домой. Здесь не было места страху и одиночеству. Лунный свет лился с чистого звездного неба на высокие горы, а ветер ерошил волосы, мягко подталкивая в спину навстречу кому-то совершенно незнакомому, но такому бесконечно родному…       И уже ощущая спокойное тепло родительских объятий, Кан погрузился в глубокий сон, даже не заметив, как из уголков закрытых глаз скатились две крупные слезинки, потерявшись где-то в спутанных волосах на висках.       Пробуждение оказалось не самым приятным. Точнее, неприятным был сам факт пробуждения — организм Кана требовал, чтобы он немедленно вылезал из палатки в поисках какого-нибудь куста. Открывать глаза не хотелось совершенно. Ему было тепло, уютно, удобно и хорошо, а за куполом его убежища шел дождь. Капли шелестели о кожаную крышу, нагоняя сон и отбивая последние крупицы желания хоть куда-то выбираться. Но вставать было необходимо.       Протестующе зевнув, Кан открыл глаза и тут же замер, боясь пошевелиться. Прямо перед его носом маячил металлический ошейник, кольцом сжимающий гладкую длинную шею эльфа, который мирно сопел где-то над русой макушкой самого Кана. Еще одним открытием оказалось то, что он и Эйлелл лежат в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, накрытые сверху двумя одеялами и плащом.       Магия песни оказалась так сильна, что Кантайр не проснулся ни от того, что под его одеяло кто-то забрался, ни от возни рядом, ни от объятий.       Видимо, несмотря на весь его равнодушный вид, Эйлелл все-таки замерз и подкатился под бок человека греться.       Кан осторожно пошевелился, выбираясь из-под лежавшей на нем руки. Это заставило эльфа недовольно поморщиться, машинально прижимая конечность к себе, но не проснуться.       Выпутавшись из одеял и откатившись вплотную к стене, Кантайр встал на четвереньки, прикидывая, как бы ему удобнее добраться до выхода. Высота крыши не позволяла встать в полный рост, а переползти мешали длинные волосы эльфа, которые, разметавшись, заняли собой большую часть пространства, тускло поблескивая в сероватом свете утра. Кан снова поймал себя на мысли, что ему очень хочется их коснуться хотя бы кончиком пальца. Замерев с вытянутой над светлыми прядями ладонью, Кантайр почувствовал себя мальчишкой, ворующим яблоки в соседском саду, — и хочется, и нельзя. Выдохнув и решив, что после объятий подобное уже не страшно, Кан осторожно прикоснулся к золотистому «покрывалу», а затем, осмелев, приподнял одну из прядей, пропуская её сквозь пальцы. Волосы эльфа оказались прохладными, гладкими, очень мягкими и струились в ладони как вода — Кантайру стоило волевого усилия прервать свое занятие.       Из-под полога пробивался белесый свет, слабо освещая палатку, но даже он был ярче ставшего совсем бледным накопителя. В этом призрачном свете лицо бессмертного казалось совсем юным и каким-то уставшим. Глядя на него, Кан испытал короткий укол вины за вчерашнюю вспышку желания и поморщился, снова вспомнив про человеческий ошейник на шее эльфа. Рабский ошейник. Значит, у него есть хозяин, который додумался до подобного варварства.       «Вот ведь тварь, — возмутился Кан про себя, мысленно записав человека, сделавшего это, во враги. — Надо подробнее расспросить Эйлелла обо всем, когда он проснется».       Но пока эльф продолжал безмятежно спать, запутавшись в одеялах. Кан аккуратно подоткнул их края так, чтобы тепло не уходило, поправил криво лежащий до этого плащ, подхватил шпагу, после чего торопливо, во избежание странных мыслей, выбрался под моросящий дождь.       Снаружи было холодно, промозгло и сыро. Быстрая пробежка до кустов заставила застучать зубами, а потом броситься к костровищу, торопясь поскорее разжечь огонь.       Намокшие ветки почти не хотели гореть и больше дымили, вынуждая Кана прикладывать все мыслимые и немыслимые усилия для получения тепла. Наконец, после долгих мучений, рыжеватый огонек уверенно затрещал ветками, а Кантайр довольно протянул к нему озябшие пальцы. Холод и дождь окончательно прогнали сон, а возвращаться в нагретую палатку Кан опасался, боясь ненароком разбудить спящего.       Какое-то время он посидел возле костра, греясь и раздумывая о том, что делать дальше. Дождь умыл его не хуже, чем вода в недалеком болотце, Кан фыркнул, уверенно поднялся и размял затекшие мышцы. Сидеть на одном месте было скучно, к тому же проснувшийся следом за хозяином желудок недовольно заурчал, требуя еды. Вспомнив, что последняя пища была уничтожена вчера, Кантайр, бросив последний взгляд в сторону палатки, решительно направился прочь, ныряя с поляны в лес. Он вполне мог успеть поймать чего-нибудь на завтрак до того, как эльф проснется.

***

      Осеннее солнце хоть и было куда медленнее и ленивее летнего, но поднималось все еще быстро и щедро согревало все, до чего доставали его лучи. В считанные минуты после восхода в палатке стало невыносимо, прямо-таки одуряюще жарко, так, что еще не до конца проснувшийся Эйлелл торопливо сбросил с себя все то, что помогало согреваться холодной ночью.       Человека по имени Кантайр рядом не было. Это заставило Эйлелла насторожиться, прислушаться и даже зачем-то пошарить по углам, хотя было совершенно очевидно, что спрятаться смертному тут негде. Кроме одеял и плаща тут были вещмешок, полупустой, но затянутый накрепко, и мандолина в прочном кожаном чехле. Отсутствие шпаги заставило Эйлелла насторожиться еще больше. Он выбрался из палатки, надеясь застать смертного снаружи, но там тоже никого не было. Яркий солнечный свет заливал поляну, которая вчера, в сумерках, выглядела куда мрачнее. Сейчас же густые ели выглядели совсем не опасными, а сверху был виден лоскут ярко-голубого неба, непривычно чистого для осени. Костер не горел, трава была еще влажной от недавно прошедшего дождя. Эйлелл подтянул повыше порванные сапоги и прошел немного вперед, пытаясь понять, куда мог деться человек. Его успокоило уже то, что следов крови или боя здесь не наблюдалось, равно как и сломанных веток. Смертный был магом, и, значит, вряд ли бы сдался просто так, а шум драки так или иначе разбудил бы Эйлелла. Так что, скорее всего, смертный просто ушел по каким-то своим делам и должен был вернуться.       А Эйлелл очень хотел, чтобы тот вернулся. Этот человек его заинтересовал, хоть и выглядел довольно отталкивающе, да и вел себя странно. Особенно странным было то, что он отказался от секса, хоть и было очевидно, что Эйлелл ему понравился. За несколько веков жизни среди людей он научился считывать их реакции. Обычно многообразием и сложностью те не отличались, и, поначалу, Кантайр вел себя вполне предсказуемо, плавно переходя от состояния удивления к очевидному интересу, который было совсем не сложно удовлетворить. Но затем произошло нечто неожиданное. Простое предложение вызвало у смертного что-то схожее со страхом. Человек даже забился в неудобный угол палатки, лишь бы не соприкасаться со своим случайным гостем.       Встреченные Эйлеллом ранее люди так себя не вели, как и последний исследователь, от которого его везли обратно к хозяину. Невысокий суетливый человек ему совершенно не понравился, Эйлелла раздражал его чуть надтреснутый голос и вечно липкие пальцы временного «хозяина», и, разумеется, то, как тот решил отпраздновать их прощание.       Впрочем, в этом не было ничего ужасающего, в отличие, например, от нападения демонов. Вот тогда Эйлелл напугался по-настоящему и, сумев вырваться, бросился куда глаза глядят по незнакомому лесу, надеясь, что его природная способность скрываться сработает и на порождениях Инферно. Он помнил крики погибающих людей и понимал, что, скорее всего, никто из них не спасся, но воспоминания о них, несмотря на то, что Эйлелл провел с ними бок о бок несколько недель, не трогали.       Он побродил по поляне еще, погремел крышками котелков, попил холодного травяного настоя из найденной кружки и устроился в тени возле небольшого заросшего водоема, размышляя о том, что делать дальше. Ошейник привычным грузом отягощал шею, а значит, хозяин знает о спасении своей собственности и наверняка уже его ищет. Что будет, когда он найдет раба в компании другого мага, Эйлелл не знал, но подсознательно боялся за судьбу Кантайра. Он понимал, что лучше будет сейчас уйти, но вместо этого продолжал сидеть, глядя в темную воду.       На поверхности плавала какая-то зеленая гадость, сновали длиннолапые противные насекомые, а дна сквозь коричневатую воду было не рассмотреть. После побега по лесу и ночи в палатке Эйлелл чувствовал себя ужасно грязным — хотелось смыть с себя все эти запахи копоти, дыма, нагревшихся шкур и пота, но эта лужа не вызывала желания в нее окунаться.       Поморщившись, Эйлелл подвинулся к самой незаросшей части водоема и потрогал воду рукой. Она оказалось прохладной, и в ней кружились странные рыжеватые черточки, остающиеся на коже бурыми разводами. Зрелище все еще не располагало к купанию, но болотная вода освежала, и Эйлелл, решившись, уверенно зачерпнул пригоршню влаги и быстрым жестом плеснул себе в лицо.       Пока он умывался, закрыв глаза, еще один незваный гость подкрался к берегу болотца. На первый взгляд, ничего не изменилось в осенней чаще. И только внимательный взгляд мог различить, как сквозь желтеющую осеннюю траву от глубин леса по земле, змеясь, полз черный зловещий туман. Он двигался быстро и бесшумно, и только неестественный холод да смолкающее птичье пенье выдавало присутствие демона.       Но чувство тревоги не предупредило жертву. Поглощенный своими мыслями, Эйлелл не сразу заметил неестественную тишину вокруг. Он не успел обернуться, как за его спиной из густой дымки вырос огромный черный пес с горящими алым глазами. Лапы чудовища частично окутывал туман, его тело казалось неестественно тощим, будто скелет, туго обтянутый кожей. Не дав ни сбежать, ни даже вскрикнуть, демон раскрыл враз расширившуюся пасть, одним движением заглатывая свою добычу. Его брюхо вмиг расперло, будто тварь стала беременной. Вот только «ребенок» заметно дергался, от чего черные бока ходили ходуном. Эйлелл ощущал себя пойманным в холодный мешок, полный какой-то липкой слизи. Она забиралась в уши, нос, горло, мешая не то что подать голос — дышать.       А адская гончая тем временем помчалась назад, не обращая внимания на свою ношу. Длинные лапы не приминали травы, будто демоническое создание летело над ней. Вырывающаяся добыча ничуть не мешала стремительному бегу, тем более, что рывки становились все слабее и реже. Воздух заканчивался. Эйлелл чувствовал, как теряет сознание, но из последних сил пытался бороться, не из гордости, а из глубинного ужаса перед надвигающимся небытием.       Неожиданно упругий мешок тела демона сотрясли мощные конвульсии, будто тварь тошнило. Эйлелл не успел испугаться еще больше, как его выплеснуло наружу, провезя лицом по жесткой траве. Отчаянно закашлявшись, он начал поспешно стирать слизь с лица. Эйлелл был весь покрыт мерзкой жижей, но это казалось сущей мелочью по сравнению с возможностью снова вздохнуть.       — Еще дышишь. Значит, не успел убежать далеко, — раздался знакомый голос откуда-то сверху. Низкий, обманчиво-мягкий, как шелест разворачиваемого кнута — от его звука Эйлелл замер, невзирая на свербящую в горле жидкость.       — Встань, — повелительно приказал хозяин после небольшой паузы, как раз достаточной, чтобы с ног до головы изучить лежащую на траве собственность.       С трудом, поскальзываясь на покрытой белесым слоем демонической слизи траве, Эйлелл поднялся. Взгляд его уперся в четыре пары белоснежных копыт призванных лошадей, на которых господин и его верный одержимый и пересекли немалое расстояние от города до места гибели сопровождающего отряда. То, что животные имели неземное происхождение, было ясно и по нереальной белизне шерсти, и особенно по тому, как длинные хвосты и гривы на концах переходили в прозрачный туман.       Вряд ли водным духам нравилось ходить под седлом у смертных. Но они стояли неподвижно, прочно скованные магией призыва, равно как и гончая, выплюнувшая свою добычу и сейчас в упор смотрящая на вызвавшего её. В сверкающих огнем глазах полыхали голод, ярость, отчаяние и боль, как у умирающего от истощения перед полной миской еды, достать до которой мешает короткая цепь. Но маг более не обращал внимания на славно послуживший инструмент. Непотребный вид найденного раба его тревожил куда больше.       — Айто, вытри с него эту дрянь. — Когда одержимый послушно спрыгнул на землю, подходя ближе, хозяин добавил, обращаясь уже к Эйлеллу: — Хочу убедиться, что демоны не попортили твою шкурку, эльфенок.       — Со мной все в порядке, — не особо на что-то рассчитывая, произнес он, когда жесткая ткань плаща другого раба грубо прошлась по груди.       — Я не могу быть в этом уверен, пока не увижу сам.       А посмотреть он явно хотел. Эйлелл ощущал знакомый до дрожи взгляд, следящий за тем, как очищается от слизи буквально каждый миллиметр тела. Он был раздевающим… нет, не просто раздевающим, сдирающим кожу, словно в попытке убедиться, что раб все еще принадлежит его владельцу каждой каплей своей крови.       Сам смотреть на хозяина Эйлелл не решался, поэтому все, что ему оставалось — наблюдать за руками Айто, резкими движениями счищающего белесую жижу. Его плащ, используемый в качестве полотенца, пришел в полную негодность, но одержимого это не беспокоило. На его немного вытянутом безбородом лице откровенно проступало отвращение и желание как можно скорее покончить со своей неприятной работой. От этого рывки, с которыми он заставлял Эйлелла поворачиваться, становились грубыми, почти болезненными, а радужка мутно-зеленых глаз постоянно пыталась расползтись и заполнить собой весь белок. Эйлелл то и дело замечал, как переполняющие эмоции подтачивают самоконтроль парня, проступая на коже первыми золотыми чешуйками. Но тот пока держался, зная, какое наказание ждет его за неподчинение приказу.       Когда почти вся жижа оказалась на земле и ткани плаща Айто, тот решил, что задание выполнено, и собирался отойти в сторону, как был остановлен хозяином:       — Я приказывал вытереть везде, а не только там, где нет одежды.       Одержимый откровенно передернулся, однако безропотно опустился на одно колено, расстегивая подколенные пряжки, держащие остатки сапог Эйлелла. Приказ, очевидно, не доставлял ему никакого удовольствия. Внешне Эйлелл не проявлял интереса к происходящему, однако мысленно улыбнулся. Злость этого смертного юноши смешила своей бессмысленностью. Как будто его или Эйлелла желание могло повлиять на происходящее. Нет, единственный, чьи желания имели значение, в этот момент соскакивал на землю.       Невысокая трава глушила звук его шагов, отчего Эйлеллу казалось, будто к нему на мягких лапах приближается хищник. Взгляд его скользил по телу раба, создавая почти материальное ощущение прикосновения. В момент, когда под пальцами одержимого распустилась последняя завязка, тигриные глаза человека сверкнули высокомерным голодом, как у могущественного демона, принимающего подношения служителей.       Не позволив Айто закончить работу, хозяин властным жестом велел ему отойти. Уловив, к чему идет дело, одержимый попытался воззвать к благоразумию господина:       — Вы уверены? Мы в лесу, недалеко от места Прорыва, в любой момент могут сбежаться демоны!       — Умолкни, — в голосе хозяина прорезались ленивые мурлыкающие ноты, а пальцы меж тем одну за другой расстегивали пуговицы длинного плаща из мягкой змеиной кожи.       — Я никогда еще не трахал эльфа в лесу. Говорят, это их естественная среда обитания.       — Но… слизь, — в последний раз попробовал подать голос Айто, после чего поперхнулся воздухом. Линии звезды на его ошейнике пошевелились, будто живые черви, плавающие в металле, лишая одержимого возможности дышать.       — Безопасна для людей. — Хозяин даже бровью не повел, управляя телом своей собственности легчайшим движением мысли. — И удобна. Не придется задумываться о смазке.       Эйлелл считал себя привычным ко всем выходкам своего владельца, но отсутствие знакомой защиты стен вокруг, дикий лес, полный чудовищ и хрип задыхающегося одержимого пугали, вынуждая сделать шаг назад. Жалкая попытка избежать неотвратимого, но и её оказалось достаточно, чтобы спровоцировать.       Одним движением сбросив плащ на рухнувшего на колени Айто, хозяин в два шага настиг Эйлелла, грубо и сильно вжимая того спиной в ствол ближайшего дерева. Его пальцы, затянутые в тонкие перчатки, уверенно прошлись по телу раба от плеч по груди, на пару секунд задержавшись на затвердевших от холода сосках, сжимая их, затем скользнули по плоскому животу. Плавно огладив выступающие косточки таза, хозяин неожиданно резко завел руки за спину раба, до боли сжимая его обнаженные ягодицы. Несмотря на эротизм происходящего, все действия человека отдавали скучающим безразличием. Он ласкал эльфа с тем же ленивым удовольствием, с которым гурман пробует любимое, но поднадоевшее блюдо.        Это так резко контрастировало с воспоминаниями о другом маге, встреченном в этом же лесу. Кантайр смотрел на эльфа с восхищением и удивлением, лишь слегка припорошенным желанием. А его загрубевшие руки, подсвеченные исцеляющей магией, двигались так легко и деликатно. Он старался не пропустить ни одной царапины, и Эйлеллу стало жаль, что все его усилия пойдут прахом — спина уже была ободрана шершавой корой, а ведь хозяин только начал.       Вздрогнув от неожиданности, Эйлелл ощутил, как прохладная ткань перчаток проникает в щель между ягодиц, и пальцы хозяина проходятся по ней снизу вверх, до самого копчика. Реальность резко вернула к себе внимание, обрушившись пробирающей свежестью осеннего воздуха, одуряющим запахом тяжелых духов господина и слабыми всхлипами пытающегося вырвать хоть глоток воздуха Айто. Взгляд человека все это время, не отрываясь, ощупывал лицо бессмертного, ловя малейшие изменения.       И Эйлелл чувствовал, как его натренированная сдержанность дает трещину, пробиваясь всполохами ужаса и отвращения. Но его воли хватало, чтобы не пытаться вырваться из цепких объятий. Эйлелла бросало в дрожь при одной мысли о том, что хозяин собирается взять его под постепенно затихающий хрип Айто. И вместе с тем по напряжению прижавшегося к бедру паха он понимал, что именно это сейчас и произойдет.       Но снова ошибся. Звуки удушья сменились облегченным всхлипом и кашлем. Хозяин не собирался так просто разбрасываться своей собственностью. Тем более, когда для неё было более подходящее применение.       — Пока я буду занят, — и хозяин недвусмысленно дал понять чем, расстегивая тихо звякнувший латунной пряжкой пояс брюк, — убери эту гончую тварь. Она мне больше не нужна.       — Но… но круг призыва остался на опушке, — все еще хрипло произнес Айто. — Я не смогу разомкнуть его отсюда!       — Я знаю, — улыбка хозяина стала мягкой, почти мечтательной. — Убей её. И не бойся, она не станет дергаться.