I can't explain

На улице становилось холоднее с каждым днём (что естественно — дело неумолимо шло к зиме), хотя тучи всё же рассеялись, позволяя солнечным лучам отражаться в инее по утрам, а по вечерам — освещать рыжим закатом тэхёнову комнату. В это время, как правило, там находились двое: Тэхён усердно готовился к предстоящей сессии, а Чонгук просто спасался от одиночества, чувствуя себя частью чего-то целостного и стоящего, когда он был рядом с Кимом. В собственной квартире Чону находиться стало ещё сложнее — Чимин начал заваливать его недвусмысленными вопросами об отношениях с его другом. А он ничего не мог ответить, потому что не хотел, да и сам ничего не понимал. Чонгук думал, что слишком плохо разбирается в человеческих взаимоотношениях, поэтому просто пускал всё на самотёк, даже не задумываясь о том, что будет через неделю, две или три. Он приходил к Тэхёну тогда, когда хотел, а тот вроде был совсем не против, и это не могло не радовать. Когда декабрь запустил зиму, Ким с Чонгуком радостно напились в честь того, что прогнозы касательно первого снега были ошибочны, и в ту же ночь землю усыпало тонким слоем белого порошка, который почти полностью растаял уже к утру. Тогда Тэхён впервые проснулся под эгидой чужих объятий, прижимавших его слишком близко к горячему и сильному телу Чонгука (рыжий был достаточно худощав и нескладен, чтобы оценить всю прелесть чужих мускулистых рук, обвивавших его талию). И тогда Ким легонько коснулся щеки брюнета подушечками пальцев, поддался мимолётному желанию, оставил невесомый поцелуй на чужих губах и пошёл на кухню разогревать завтрак для двоих. А Чонгук приоткрыл глаза и подумал, что, чёрт возьми, что-то в этом было. Что-то, что заставляло монстрика внутри него беспощадно вжиматься в сердце, которое отчего-то начинало как-то обречённо саднить. Чон думал, что, должно быть, это чёртово гейство заразно, но отрицать очевидное было бесполезно и глупо, а потому в то же утро он признался во всём хотя бы перед собой и беспомощно улыбнулся, когда в дверном проёме комнаты возник Тэ с кружкой крепкого ароматного кофе в руках. С того дня он ночевал у Кима почти каждый день, постепенно перетаскивая к нему учебники, ноутбук, мангу, диски с играми и фильмами, кружку, полотенце и одежду. И когда квартира Тэхёна стала более, чем на тридцать пять процентов квартирой Чонгука, тот начал периодически покупать еду за свои деньги и почти всегда по вечерам выгуливал Чери-сан, позволяя рыжему в это время разбираться с завалами в учёбе. А Юнги, в очередной раз наблюдая за исчезновением какой-либо вещи друга из квартиры, смеялся и беспрестанно повторял: «Мы его теряем». Тэхён был не против: ему уже давно осточертело жить в одиночестве, но предлагать Чонгуку насовсем перебраться к нему он не решался. А когда числа на декабрьском календаре стали двузначными, Гук осознал, что у него и самого сессия на носу, и надо бы начинать готовиться, и тогда фразу «мы его теряем» всё чаще и чаще начал произносить уже Тэхён. — У тебя в глазах ещё не рябит? — спросил он в свой единственный выходной, когда, проснувшись в холодной постели, не нашёл Чонгука рядом. Тот, сидя за столом, на автомате покусывал кончик ручки, склонившись над учебниками в точно такой же позе, в которой Ким оставил его накануне вечером, когда сам лёг спать. — Знаешь, ходят слухи, что если не заниматься раздолбайством с самого начала семестра, то даже во время сессии получается иногда поспать. — Я не верю слухам, — огрызнулся Чон, даже не взглянув в сторону Кима. Тот рассмеялся, встал с кровати и подошёл к брюнету сзади, уложив ладони тому на плечи и начиная их несильно массировать. — Без тебя спать холоднее, знаешь? — произнёс он полушёпотом. У Чонгука внутри что-то ёкнуло, а губы сами растянулись в улыбке. Он знал: Тэхён не сказал бы это просто так, и это ощущение собственной особенности для кого-то расцветало внутри всеобъемлющим ветвистым деревом, согревающим изнутри, но и вспарывающим грудную клетку насквозь. Он всё же оторвался от учебников, положил ручку на стол, а сам встал и повернулся лицом к рыжему, самодовольно выпятив грудь: — Это потому что я горяч. — Именно, — рассмеялся Ким. А Чон набрал побольше воздуха в лёгкие, а потом резко выдохнул, ладонями сжав чужую талию. Кима безумно хотелось чувствовать ближе, впитывать в себя его эфиры и вдыхать запах, по-утреннему тёплый, пахнущий просто Тэхёном, но он лишь упёрся лбом в его плечо, прикрыл глаза и дышал глубоко и медленно, пытаясь хоть как-то успокоиться. Гук по-прежнему плохо разбирался в границах, которые переходить не следовало бы, но он точно знал только то, что их отношения с Кимом давно перестали быть просто дружескими. А Тэхён длинными пальцами зарылся в чонгуковы волосы и потянул чуть назад, заставляя поднять голову и посмотреть наконец ему в глаза, искрящиеся миллиардами задорных огоньков. — Если хочешь что-то сделать, не заставляй себя терпеть. — Ким хитро улыбнулся, и Чонгук подумал, что он в тот момент был так чертовски похож на демона-искусителя, а потом резко притянул его к себе близко-близко, опаляя горячим дыханием чужие губы. Тэхён от неожиданности царапнул ногтями по шее Гука, и смотрел удивлённо и взбудоражено прямо в глаза, отчего у брюнета внутри распалялось куда больше желаний, чем было прежде, и он даже сам не знал, с чего начать. Когда Ким уже дёрнулся, собираясь поцеловать парня первым, тот тут же немного отшатнулся, мазнул губами по его щеке, а потом сомкнул зубы на мочке уха, отчего вдоль позвоночника рыжего прошлась едва ощутимая волна дрожи, а длинные пальцы вцепились в чонгуковы плечи. Потом последовал лёгкий поцелуй, оставленный на длинной тэхёновой шее. Чон задержался в таком положении на несколько секунд и наконец припал к губам напротив. Рыжий прикрыл глаза и податливо приоткрыл рот, пропуская туда чужой влажный язык. У Чонгука внутри всё искрилось бенгальскими огнями, взрывалось петардами, и шум от их взрывов наглухо застывал в ушах. Но на самом деле всё это лишь сентиментальности — ему просто было очень, до одури нестерпимо хорошо. Как и Киму, который особенно был рад расставить всё по своим местам, где чонгуковым губам самое место на устах Тэхёна, а рукам — на его теле (даже не важно где, а желательно вообще везде, но не сейчас, а потом, обязательно). Тэхён благополучно сдал все экзамены с первого раза и почувствовал себя свободным, готовясь к Рождеству и иногда помогая Чонгуку расслабиться за просмотром какого-нибудь интересного фильма с незатейливым сюжетом, но большую часть времени тот всё равно корпел над конспектами и учебниками, сетуя на то, что крайне неудобно было поставить им экзамены слегка раньше нового года. Ким отшучивался, продолжая почти прямым текстом намекать на то, что Чон, вообще-то, сам виноват, что учиться начал только в конце семестра, на что тот лишь обиженно дулся и начинал бурчать себе что-то под нос (Тэхён мысленно сравнивал это с какими-нибудь заклинаниями на латыни и каждый раз заливисто смеялся). А Чонгук приноровился по ночам обнимать Кима чуть крепче, зарываясь носом в копну его рыжих волос, и это, право, расслабиться помогало куда лучше. Уже совсем за пару дней до Рождества Чон после учёбы возвращался домой с продуктами, купленными точно по списку, составленному Тэхёном ещё предыдущим вечером. Дверь оказалась незаперта, и встретила его лишь радостная Чери-сан, с порога кинувшаяся к нему в объятия. Гук в ответ лишь лениво улыбнулся, не найдя в себе сил на ответную игривость. — Пошли искать Тэхёна, — обратился он к собаке, проходя с двумя пакетами сразу на кухню, где за небольшим столиком нашёл и Кима, и весело хихикающего Чимина. Чон нахмурился, недовольный и отчасти раздражённый даже. Внутри ещё более раздражительно что-то тикало, словно готовое вот-вот взорваться, но перекрывалось ужасной усталостью, которая грузным пуховым одеялом тушила пожар ещё в зародыше. Пак, заметив возникшего в дверном проёме парня, дружелюбно улыбнулся. — О, а вот и ты. Привет. Гук ответил ленивым кивком, тут же переводя взгляд на Тэхёна, который обернулся, смотря исподлобья немного виновато, и это, однако, немного успокаивало. Чонгук поставил пакеты с продуктами на пол и начал спешно раскладывать их содержимое по предназначенным ему местам. — Я, кстати, давно хотел спросить... Вы встречаетесь? — Чимин переводил взгляд с Чонгука, резко замершего после этих слов, на Тэхёна, затем снова на Чонгука и вновь на Тэхёна, явно в ожидании положительного ответа. — Да ладно уж, по вам же видно! Взгляд рыжего вновь метнулся к Чону, и на дне тёмных зрачков — заинтересованная надежда, перекрываемая смущением, смятением и испугом. И в этом смысла было, наверное, больше, чем во всех этих чёртовых пережитых месяцах, потому что глаза Тэхёна — тёмная, мутноватая, но блестящая киноплёнка с немым фильмом, в котором все чувства и мысли читаются как по буквам. Главное лишь успеть прочесть до того, как текст вновь сменится картинкой. — Да, встречаемся. — Он смотрел на Тэхёна в упор, не мигая, а у того глаза расширились в каком-то радостно-обречённом удивлении, в то время как Пак одобрительно заулюлюкал. В дальнейший ход разговора Чонгук не вслушивался, с головой погрузившись в пучину самобичевания, потому что — эй, Чонгук, когда ты успел стать таким собственником? Но осознание того, что Тэхёну Чимин всё ещё нравился, меж рёбрами вгрызалось всё тем же пресловутым монстриком, который, кажется, рано или поздно собирался разорвать Чона на части заживо. Перед уходом Чимин предложил отметить новый год всем вместе, и Тэхён согласился за двоих, радостный оттого, что ему так скоро предоставилась возможность совершить возмездие. Чонгук недовольно поморщился, но всё же нашёл это весьма справедливым. А потом, стоило входной двери захлопнуться за чужой удаляющейся спиной, как старший чуть ссутулился, не решаясь обернуться — видимо, сам в своих чувствах ещё не разобрался — и Чонгук, глубоко вздохнув, ушёл в их комнату, где собрал самые необходимые на ближайшие сутки вещи и, лишь перед выходом крикнув, что переночует у Юнги, ушёл. А потом, завершая последний оборот ключей в замочной скважине, резко вздрогнул: и когда это квартира, в которой он жил в течение двух лет, стала просто квартирой Юнги? Новый же дом отдавал едва различимым запахом Тэхёна, впитавшимся в одежду и, кажется, в самого Гука тоже, но сам Тэхён, каким бы взрослым ни пытался казаться, занимался лишь пустым самоубеждением, пытаясь вытеснить старые чувства новыми. В Чонгуке он нуждался примерно так же, как утопающий нуждается в спасательном круге, но Чонгук не хотел быть спасением — для Кима он хотел бы стать океаном, в котором тот без сожалений утонул бы. Вся неприязнь к Чимину отошла на второй план, уступив место слепому желанию стать им, и это Чонгука пугало лишь сильней. На все оставшиеся до экзаменов дни с головой погрузившись в учёбу, Кима Гук не замечал, не подходил к нему, не разговаривал, да и сам Тэхён его, кажется, намеренно избегал, догадываясь о том, что младший понял всё то, что он сам старательно пытался отрицать и прятать. Детская стыдливость не давала сделать то, чего очень хотелось, и от этого страдали двое, разбегаясь по разным углам квартиры и по ночам засыпая спинами друг к другу. А потом, перед экзаменами — тихое и неуверенное «удачи», в ответ на которое — сухое «угу». О результатах так же было умолчано, и никто не решался заговорить первым. Тишина давила неподъёмным балластом, пока под самый новый год Чонгук не вышел из дома, а обратно уже не вернулся, отправив лишь короткое сообщение, в котором написал, что останется пока у Юнги. В ту ночь Тэхён ошеломлённо осознал, что без Чонгука засыпать практически невыносимо. А Чонгук, думая об этом же, поражался самому себе: и сколько бед ещё может натворить его раненное самолюбие?

***

Последний день декабря осыпал землю прощальным снегом, а улицы превратил в сплошной каток, на котором в предновогодней суматохе хоть все конечности себе отбивай. Чонгуку беспокоиться было не о чем: он уже давно купил всем подарки, а об остальном Чимин с Юнги обещали позаботиться сами. Ближе к вечеру к непривычному шуму, доносившемуся с кухни, прибавился лай Чери-сан и такой завораживающе-приятный и ставший уже непривычным голос Тэхёна. Чонгук остался лежать в постели, игнорируя желание вырваться из осточертевшей скорлупы почти опустевшей комнаты и кинуться в объятия знакомого тепла, но Ким пришёл сам, застенчиво постучался в комнату и, выждав несколько молчаливых секунд, зашёл. Гук же, растерявшись от неожиданности, решил просто притвориться спящим. Бесконечные тридцать секунд пахли чем-то цитрусовым, неожиданно тёплым, потом кровать прогнулась под весом ещё одного тела, и Чон почувствовал чужое мятное дыхание на своих губах, а после — солёную влагу слёз на щеках. Дыхание Кима исчезло с губ и опрокинулось нежным теплом в район шеи и сбивчивым шёпотом: — Ты никогда не спишь в такой позе, Чонгуги. Не притворяйся. — Кожу обжёг влажный, дрожащий поцелуй длиной в секунду. — Прости меня. — Ещё один поцелуй разместился под ухом. — Я ничего не почувствовал, — шёпот оброс оболочкой из чужого голоса, взятого почти на октаву выше обычного из-за накатывающей истерики. Чонгук лишь ладони положил на чужую спину, прижимая дрожащее тело к себе ближе, поглаживал медленно, стараясь успокоить, но не перебивал. Однако чужие рыдания стали лишь громче. — Я тогда так запутался. Прости меня, Гук-и. Чон старательно прогонял находящее раздражение и с трудом удерживал в себе вопрос о том, что, чёрт возьми, случилось, но Тэхён всё же отстранился, прямо в душу посмотрел заплаканными глазами (и в них — искренний страх, который самого заставлял испытывать панику). — Я поцеловал его. Чимина. — Губы Кима изогнулись в кривой улыбке, а у Чонгука в груди всё тот же монстрик с глухим стуком ударился о рёбра и неожиданно замолк. — Но я ничего не почувствовал. Совсем. А дальше — молчание в несколько секунд, нарушаемое лишь жалобным всхлипыванием старшего, брови нахмуренные и неспешное переваривание всего произошедшего. Ещё несколько секунд на окончательное осознание — и Чон резко зашёлся в приступе смеха, что Тэхёна лишь окончательно поставило в ступор. — Хён, тебе когда-нибудь говорили, что ты непроходимый дурачок? — Младший наконец принял сидячее положение, и до сих пор дрожащее заплаканное создание усадил на свои бёдра, слёзы со щёк бережно вытер и улыбнулся так искренне-заботливо, что Ким с трудом сдержал новый наплыв подступающих слёз. — Мы ведь и встречаться то по-нормальному не начинали, да и в последнее время наши отношения были немного, — Чон задумался на несколько секунд, подбирая подходящее слово, — странными. Так что нет ничего страшного в том, что ты наконец решился это сделать. Я рад, что ты теперь разобрался. Финальный взгляд глаза-в-глаза добил до сих пор испуганного и бесконечно благодарного Тэхёна окончательно, и он кинулся в чужие объятия, всё повторяя то, какой он дурак, какой Гук-и хороший, и что он, Тэ, больше никогда так не поступит. И Чонгук, к своему удивлению, решил поверить. Полночь наступила с безумным грохотом, открытыми подарками и криками весёлого Чимина, который тут же принялся разливать всем шампанское. Тэхён не упустил шанса припомнить ему о том, что «шампанское — совсем не мужской напиток», что Пак, впрочем, пропустил мимо ушей и, выпив бокал залпом, продолжил шуметь и веселиться. Чонгук же впервые смотрел на него не как на врага и молчаливо поражался тому, насколько же всё-таки они с Юнги разные, и осознание собственной зацикленности лишь на своих мыслях и эмоциях ударило по голове вместе с шипучим шампанским, так же — залпом — опрокинутым вовнутрь. И оттого так неудержимо хотелось извиниться хотя бы перед кем-нибудь за собственную эгоистичность, но он молчал, лишь обещая себе впредь стараться не быть таким. По крайней мере, не с Юнги и уж точно не с Тэхёном. С открытой бутылкой виски веселье накатило даже на Мина, который, включив на полную громкость какую-то глуповатую песню, начал под неё дрыгать конечностями, называя это танцем. Чимин смеялся, а в перерывах между песнями успевал коротко чмокать старшего прямо в губы, на что тот притворно морщился, строя из себя сурового недотрогу, но всё же каждый раз замирал в ожидании очередного поцелуя. Ближе к утру они вместе ушли в душ, но не вернулись ни через десять, ни через двадцать минут, и Тэхён, загадочно улыбнувшись, взял Чонгука за руку и повёл в сторону коридора. — Пойдём домой, Чонгуги?

***

Квартира встретила теплом, приятным запахом и обилием вещей, принадлежащих и Тэхёну, и самому Чонгуку (подумать только, как он раньше не замечал того, сколько здесь его самого). — Ой, — растерянно произнёс Ким. Младший вопросительно обернулся, глядя немного пьяно. — Кажется, мы забыли Чери-сан. Чон хотел было возразить, но оглянулся и понял, что — да, так и есть. Но идти обратно было слишком холодно и лениво, а потому они решили лишь позвонить заблудившимся в душе друзьям и попросить позаботиться о бедном животном некоторое время. Чимин без лишних споров дал согласие, не обращая внимания на ворчащего где-то в стороне Юнги (тот, вероятно, был уже совсем пьян и, скорее всего, говорил о чём-то отвлечённом). А потом Тэхён устало рухнул на кровать, обречённо выдохнув: — Поверить не могу, что я сумел забыть где-то Чери-сан. Чонгук же упал рядом, чувствуя, как опьянение давит на веки подступающей сонливостью, но смазанно пробормотал: — Не переживай. Ты пьян и не привык брать её с собой в гости, так что, я уверен, она поймёт. Дальше — тишина длиной в полминуты, за которые Чон почти успел уснуть, но неожиданно для себя ощутил тяжесть на собственных бёдрах, лениво приоткрыл один глаз и обнаружил отчего-то недовольного Тэхёна, сидящего на нём. — Ты что, собираешься просто так уснуть? Младший лениво моргнул, силясь понять, чего именно от него хотят, а когда, наконец, понял, распахнул оба глаза и посмотрел на Кима с недоверием, словно пытаясь найти подтверждение своих догадок на дне расширенных чёрных зрачков. Старший лишь загадочно улыбнулся и наклонился к чужому лицу, мягко обхватывая своими губами верхнюю губу Чона, который не заставил долго ждать ответа, но целовал лениво и медлительно, наслаждаясь едва уловимым привкусом алкоголя внутри чужого влажного рта. Едва Тэхён успел осознать, что именно так недвусмысленно упиралось ему в ягодицы, как Чонгук резко повалил его на лопатки, в губы впиваясь с новой силой и коитальными движениями тазом распаляя чужое возбуждение. Затем несдержанные укусы — в губы, мочки ушей, шею — смешивали опьянение, боль, нежность и желание в одну сплошную густую консистенцию, которая гортанным криком рвалась наружу, но всё же оставалась рваными вдохами-выдохами, неосознанным шёпотом, в котором чужое имя повторялось, как мантра. Чонгук целовал непозволительно хорошо, оставляя багровые россыпи засосов везде, где только мог; его отросшие волосы местами щекотали кожу, и Тэхён позволил своим пальцам зарываться в них, добираться до шеи, спины и плеч, слегка царапать и очерчивать контуры, запоминая полюбившиеся изгибы рельефных мышц. Память о том, когда они успели остаться без одежды, была стёрта начисто, перекрываемая ощущением чужой обжигающе горячей кожи под подушечками пальцев, мягкостью влажных губ и шершавого языка, увлекшегося знакомством с инородным телом. У Тэхёна кожа оказалась непозволительно нежной, и от каждого прикосновения он вздрагивал и извивался, напрягался, старательно сдерживая рвущиеся наружу хрипы и полустоны. Чонгук же усердно пытался вырвать их из него, пробуя даже то, на что, как казалось раньше, не решился бы никогда. Влажный язык с силой надавил на головку — первый едва различимый стон; Чонгук обхватил губами чужой член, медленно погружая в глубину собственного рта, — второй, на этот раз несдержанный, громкий. Пространство между ними накалилось до последней из граней, за которой уже остаётся только плавиться, и Тэхён уверенно её стёр, едва заметно начиная подмахивать бёдрами навстречу горячему рту, затем, старательно обсасывая собственные пальцы, смочил их вязкой слюной и сам себя начал растягивать, едва ли не задыхаясь от смешанных ощущений. — Ч-чонгук... Младший чуть не подавился полувздохом, наткнувшись на окончательно опьяневший безумием взгляд карих глаз, в которых только тонуть разве что (с наслаждением, не нуждаясь в спасателях), и Тэхён ответил взаимностью, за волосы мягко притянул к себе, целуя остервенело, буквально терзая язык Чонгука и искусывая губы едва ли не вкровь. Затем несильно толкнул в грудь и теперь уже собственными губами прижался к чужому члену, сперва языком пройдясь по всей длине, затем вобрав в рот по самое основание, и вдоль ствола пропустил ток вибрации от очередного стона, когда влажные пальцы внутри нашли заветную чувствительную точку. Чон и сам не был в силах сдерживать короткие стоны, неосознанно резко вскидывая бёдра вверх, когда рыжеволосая голова начала двигаться вверх-вниз; он чужую спину изучал на ощупь, восхищаясь острыми крыльями лопаток и бугорками выступающих позвонков. А потом Тэхён пустил в ход свою чертовски идеальную ладонь, под которой кожа едва ли не плавилась, смотрел исподлобья почти издевательски, чуть щурясь, и отстранился сам, а Гук завороженно проследил за ниточкой слюны, протянувшейся меж припухших алых губ и головкой его члена. И снова так почти привычно — Тэхён сидел на его бёдрах, и его горячая плоская грудь плотно прижималась к груди напротив, словно так и нужно, как будто так было задумано ещё до их появления на свет, и Чонгук дышал прямо в губы, шептал что-то сбивчиво и взглядом прожигал насквозь, пока безумно медленно толкался внутрь. Тэхён не понимал ни слова, да и не особо хотел, концентрируясь на внезапном единении, пульсировавшем внутри. Ким сам насадился глубже, чувствуя, как вдоль позвоночника с хрустом пробежала волна приятной дрожи, и Чонгук горячим дыханием опалил его шею, прижал к себе ближе и руками начал направлять, помогая насаживаться. Стоны оставались закадровыми, приглушаемыми шумом собственной крови, бегущей по венам, но Чонгук всё равно отчаянно цеплялся за своё имя, слетавшее с чужих вспухших губ, выбивал его резче и быстрее, наслаждаясь сладостным осознанием, от которого голова кружилась похлеще, чем от всего выпитого. Каждый вдох-выдох лишь сильней обжигал вспотевшую кожу, прикосновения неожиданно стали чем-то обыденным, без чего и не выжить никак, а потому Чон цеплялся за старшего, как за спасительные остатки кислорода в помещении, кусая шею и с силой сжимая в ладонях ягодицы, потом повалил на спину и, закинув его ноги себе на бёдра, начал вколачиваться быстрее в узость чужого тела, уже совсем несдержанно рыча и постанывая. И теперь Тэ уже задыхался и тонул, не мечтая о спасении, уже почти скулил, яро надрачивал самому себе одной рукой, другой же вцепился в шею Чона, ногтями вспарывая влажную кожу, и бурно кончил, сжав в себе чужую эрекцию. Несколько резких финальных толчков — и Чонгук излился следом, замирая на несколько секунд, а затем обессиленно падая рядом, стараясь восстановить тяжёлое дыхание. По телу разлилась приятная, сладкая нега, смягчающая боль от укусов и царапин, а маленький монстрик в груди младшего умиротворённо посапывал, нежась в тепле предутреннего внезапного счастья. — Эй, — прохрипел младший спустя минуту блаженной тишины. Уже засыпающий Тэхён отозвался ленивым мычанием. — Я тебя вроде как люблю. Старший открыл глаза и посмотрел на него нежно и понимающе. — Давай признаемся друг другу завтра. Не хочу, чтобы ты говорил мне это только в таких ситуациях, — фыркнул, тут же отворачиваясь в другую сторону, а Чон придвинулся ближе и обвил хрупкое тело руками, прижимаясь грудью к горячей спине Кима. — Тогда, если я признаюсь завтра, ты ответишь мне взаимностью? Рыжий спрятал улыбку в предутреннем сумраке и, не раздумывая, прошептал: — Конечно.