Фиалка

      Страх вскрыл нутро. Выбросило, вырвало, дугой выгнуло позвонки и судорогой пальцы. Волосы въелись в щёки. Перепонки задрожали от истошного визга. Ногти сгребли уши в куль, разорвали кожу до крови, чтобы вдруг осознать — визжит изнутри, сквозь собственные стиснутые зубы.       Шумный выдох со слюной и потом, припадочно заикающийся вдох.       Она быстрыми рывками отдышалась, гася адреналин чакрой и вдруг услышала кругом тишину — не истерику, только шумное дыхание бьёт в каменную голову. Спина сгорбилась, грузно стукнулась лопатками в изголовье кровати. Холод потного дзюбана на хребте подвёл под гланды омерзение бессилия и плохо скрываемого ужаса. Глубинного, на инстинктах, что не покидает ни с годами, ни с опытом, ни с достижениями. Она ненавидит этот ужас, а себя ненавидит ещё больше.       Ноющая боль расклевала висок, основание ладони вдавилось в глаза, что б до боли, до ярких звезд. Жаль под веками всё та же сучья пустота. Печать слетела, оголив два отвратительных провала в череп.       О, нет. Чудо — не её жизнь.       Зло сгребая ногами покрывало, Сумире с силой хлопнула руками по лицу.       — Кус-со!       Проклятые закладки! Проклятые сны! Давно она не видела красок, отца, лицо которого не помнит, Кику, Сузуран — память не воскрешает сестёр, обещает, чего не даст, лишь суматошит спокойствие и смирение. Она с радостью осталась бы там и умерла здесь. Так прекрасно — видеть!       От досады Сумире шарахнула по полу кулаком полным чакры. С крыши посыпался мусор. Губа брызнула кровью, но боль не отрезвила. Заражённый отчаяньем рассудок крутит в голове страшную расправу и вопреки себе же желает ему долгих лет. Душа жаждет возмездия, а голова — видеть как он мучается, живя. И присутствовать в той кровавой свистопляске, в которую обратится его жизнь. Но всё что Сумире может, как и прежде — скулить бездомной сукой в грязной конуре на отшибе страны, да утыкаться лбом в колени. Чакра медленно наполнила пустоту под веками, печать закрепилась меж ресниц.       Ещё б поревела — язвительно посмеялась она.       — Дура.       Напиться захотелось. И в постель к Темоцу.       Нажалевшись себя вдоволь, Сумире принюхалась. Вонь трупов за ночь рассеялась, но сквозняк тянет слабый смрад из-под половиц — то ли мясо протухло, то ли кухарка отвратительно готовит. На этом можно бы и закончить, если бы внимание не притягивала умелая маскировка смрада духами. В Зерне нет шиноби, как и в близлежащих Лапше и Овощах. Торговым странам надобность в охране возникает лишь в поездках за границы. Шиноби Реки или Ветра вполне справляются, поэтому убийца среди торгашей не просто подозрительно. Занятный гость.       Сумире спустилась, не трогая сенсорикой окружение и обходясь одними перилами. К концу лестницы вместе с ней спустилось понимание как тяжело быть слепой без чакры. Гражданской касте слепых танцовщиц, массажистов и музыкантов живётся должно быть тяжко. Сумире не согласилась бы так. Лучше испустить дух в отхожей яме.       На нижнем этаже привычный обрывки сплетен, разговоров, запах еды и кислого пойла. На последней ступеньке Сумире колебалась стоит ли использовать сенсорику, когда обладатель ускользающего смрада подтухшей крови, маскированной мёдом и персиком решил проблему за неё. Вот так она и попадается!       Бледные линии мгновенно расчертили предметы в сознании. Чакра усилила слух. К ней плыло невысокое пятно в едва уловимом шорохе слоёв дорогой ткани, судя по походке — соблазнительница или сладкий вакашу на службе меча и куная, а по размытому очертанию — скрывающее чакру. Сумире посчитала шаги, перебирая пальцами кольцо куная и подняла подбородок, чтобы встретиться лицом к лицу.       — Йоко-но-кю-дзин? — сладкий перелив лживых колокольчиков.       Не сосчитать сколько раз Сумире слышала их. Так звучат таю — словно трепещут языком по херу, и спутать их профессию с просто женщиной равносильно спутать ворона и соловья.       — Мидори-таю.       Женщина довольно хмыкнула. Шорох одежды обошёл справа, Сумире за ним повернула голову.       — Мне говорили, что ты догадливая.       — От тебя несёт кровью — ты или убийца, или лекарь, но я не слышу инструментов в подсумке, а вот канзаши, наверняка, острые. Кроме того, я надолго запомнила твой голос.       При дворе Чая Мидори слыла прекрасной таю, талантливой, покладистой, но не все знали, что несёт от неё затхлой кровью не только раз в луну. Медовая-бедовая напасть-куноичи под прикрытием уважаемой профессии, а после — пожар, мёртвый аристократ, да нажившиеся на смерти Вагараши. Знакомы они шапочно — Мидори вопила, выпихивая из себя мёртвого ребёнка, а Сумире, слава Ками, этого не видела.       — Чего тебе?       — Письмо из столицы. Обычно я этим не занимаюсь, но Охико-сама был очень уж убедителен.       Мидори протянула свиток с любопытством наблюдая найдёт ли слепая её руки с первого раза. Сумире скривилась — как же раздражает гнилое любопытство её увечьем.       — Спасибо, —и выдернула из рук Мидори свиток.       — Не стоит.       В усмешке Мидори послышалась та гнусная погань, за которую она в раз лишилась бы волос, будь Сумире злобной гадиной, но с глазами. Быстрые шаги таю затерялись в уличной сутолоке. Очевидно манерам шлюхи претит находиться в заведении для бродяг. Ха-ха.       — Сумире-сан, — благоговейно пропел хозяин-жирдяй. — Сюда, сюда…       Вот-вот и потеряет сознание от восхищения присутствия в его вшивой богадельне дорогой шлюхи. Сумире перекорёжило.       Жирдяй организовался рядом в поразительно короткий срок, примял руки пухлыми ладонями и обдал потом и жареным луком.       — Это ж… Это ж. Мидори-таю, да? Вы знакомы?       Ведомая любезностью и воодушевлением, Сумире в миг оказалась усаженной на высокий стул рядом с таким же столом, где обычно принимают заказы. Запахло едой и свежими овощами.       — Ого! Письмо! Читайте, читайте скорее, Сумире-сан!       — Не твое дело!       — Чего вы такая грубая сегодня, — обиделся жирдяй, — интересно же! Такие гости у меня живут! Можно и цену поднять на жильё!       — Не забывай, — ядовито ухмыльнулась Сумире, разворачивая свиток, — жадность — порок, тебя может кто-нибудь шибко справедливый навестить.       — Так не навестит, — жирдяй облокотился локтем на столешницу, — убили ж его, висел тут вонял.       — Разве Духи не воскресают?       Жирдяй со скрипом отпрянул. Наверняка пялится во все глаза. Сумире наполнила кончики пальцев чакрой и прикоснулась к письму. Понадобилось время отделить чернила от бумаги, но вскоре в голове вспыхнул знакомый почерк. Охико-сама настойчиво просит не возвращаться в Карьоку, не тревожить покой его сына. Темоцу женился. Если она имеет хоть каплю уважения к нему, пусть сидит там, где сидит. Даже не просьба, скорее торжество в каждом кандзи.       Что ж, понятен резон шлюхи насмехаться над бродягой — подобные Мидори всегда знают что написано под нетронутой печатью — маленькая бабья месть. Сумире свернула бумагу, убрала в подсумок.       И ничего. Ни огорчения, ни боли предательства, лишь гнусное — так и знала, и мимолётная мысль о Таджиме.       Впрочем, тоже — ничего. Не осталось сонного страха от одной кривой улыбки, лишь глубже гнетёт осознание, что вспоминается Учиха слишком часто.       — Что там такое? — качнула Сумире головой в сторону улицы.       — Ярмарка. Тайник Кариматы нашли и выпотрошили. Теперь вот — продают.       — Продают? — скривилась негодованием Сумире. — Чоэт люди должны свои вещи выкупать?       — Таков закон: или покупай, или топай.       Сумире вздохнула. Шкуры Ума-Ума пропали приблизительно в этих местах, стоит проверить, раз подвернулась распродажа схрона Кариматы, но пока еда напомнила, что сама себя не съест.       На улице жара, пот вперемежку с духами, конями, табаком и воплями — несогласные пытаются вернуть вещи бесплатно.       Сумире остановилась за крайними спинами в толпе. Подходящие суетливо работали локтями, пропихиваясь ближе к возу и бесстыдно оттесняя слепую девку. Зевакам особенно хочется к возу, не купить, а хоть поглазеть на грабленое. Жажда наживы превращает людей в жужжащий претензиями рой, перебивающих цену за ненужную, но побывавшую в руках легендарного мононоке вещь. Уже никому не интересно, что Каримата вовсе и не Каримата, а всего лишь убогий подражатель. Толпу заводит царящее вокруг имени возбуждение, а маслицо подливает торгаш, оглашая округу бравым: воровано самим Кариматой! Люди жаждут необъяснимого, острых эмоций, тянутся к ним, будь то духи, боги, казни, унижение, растление, секс или падение морали во всей омерзительной красе, даже гниющий труп найдёт вожделеющих поклонников. Торгашам того и надо — взволнованному народу легче продавать даже то, что по факту подделка. Как и весь местный Каримата.       Цуруги резво сорвалась с руки, юркнула сквозь толпу. Ума-Ума считал, что воловью кожу, уготованную стать сагайдаком, украл злобный Дух, и если правота его слов не покинула, то товар дожидается часа вернуться владельцу. Кожевник оказался прав. Цуруги без труда нашла под завалами барахла свёртки.       Когда в середине воза с характерным звуком схлопнулся обратный призыв, люди, блажа, разлетелись в стороны, словно ими выстрелили из петарды. Кто-то даже грохнулся в обморок. Ступор, правда, продлился недолго: завидев пустой борт воза, народу кинулось больше, чем было — с соседних прилавков, и те, кто стоял дальше всех, опережая и толкаясь, чтобы занять местечко поближе. Настоящий — не настоящий Каримата зато свой, и мистика в возе происходит!       Не заплатив ни рё и от души позабавившись, Сумире неспешно покинула Соба-Муру. Оставшиеся дни она посвятила лесу и сбору спорыньи, пока усилиями градоначальника поля не спалили. Во время сева и цветения в Зерне стояла прохлада с сыротой и тучами — раздолье для заразы. От неё среди мирного люда бывает бесовщина, охота на ведьм и пляски до безумия. Спорынью боятся, хотя любители бы поспорили — зёрнышко весёлое, но и опасное, если умысел — навредить, полезное, если меру знать. За такое богатство криминальные личности отвалили бы неплохих денежек, случись бы Сумире промышлять запретными делишками, караемыми в цивильных странах лютой смертью. Тот же Кадайра-кенсей не гнушается приторговывать спорыньёй в обход даймё. На чёрном рынке скупщиков тел за его голову назначена приличная сумма, которая с каждым годом всё ценней и ценней. Ему бы молить богов, что бы Сумире однажды не осталась без денег. Людей губят люди, а не ёкаи и мистика. Бандиты — ножом и удавкой, чины — безразличием и стяжательством. Сотни пылких фраз в свитках о законах и наказаниях, но все всё знают и ничего не делает. Сумире ехидно склоняется к мысли оставить Каримате записочку на доске объявлений Куросаки. Дадут Ками Духу времени и скуки — прошвырнётся по злачным местам.

***

      Смесь бергамота с цветками жасмина окутал столицу непритязательным коконом удушья. Рядовым людям и шиноби запаха не слышно, а вот Сумире чужое злорадство почуяла задолго до возвращение в конюшни, где бессилен оказался даже ядрёный навоз. Сестрица Сутора рук не жалея смешивает несмешиваемое и продолжает выдавать дерьмо за алмазы.       Сумире приветствовали отдельные солдаты, смятенно перешёптываясь за спиной. Напряжение звенело в воздухе, которое, впрочем, непринуждённо развеял Кавору: Темоцу-сама здесь больше не живёт, но комнату оставил до возвращения бывшей невесты.       Она вернулась в тишину общей с Темоцу комнаты. Уселась на край общей кровати, зажала сложенные ладони меж коленями. Должно быть больно, должны душить воспоминания, обида и ревность. Но оказалось не чувствовать ни того, ни другого, не так страшно, как чувствовать — облегчение.       Темоцу не придёт. Ни сегодня, ни завтра. Аристократический мир забрал принадлежащего ему сына. Сумире всегда знала, что игра с Темоцу в любовь закончиться разлукой, не знала лишь в какой момент.       Она осталась одна. Снова. Не держит ни муж, ни родные, ни обстоятельства. Ничто не мешает идти — нет сил начать. Жизнь увязла в рутине отношений, отодвинув остальное на второй план, растратила себя в мужских объятиях, и вот, когда она предоставлена себе — пустота. Быть может не держи Сумире дистанцию, отдайся полностью, всё было бы иначе. Учиховские сердца сомкнуты, но если любят — до безумия. Просто Темоцу не тот мужчина, с которым она хотела бы сойти с ума. Её сердце занято — в нём живёт огонь чужой любви. Сумире немного страшно, ведь Ясугари давно мёртв, а потому душа не отзывается другому мужчине.       — Уймись, Кавору! Уймись — поколочу!       Послышались глухие шаги, затем дверь бесцеремонно отварилась, на полу мысли оборвав философские страдания. На пороге грузно вздохнула женщина:       — Ну что, сбежал твой благоверный?       Сумире грустно поджала губы в улыбке.       Кухарка местной столовой для солдат и черновых рабочих готовит на всё подсобное хозяйство. Стряпня её любится и простолюдинами и дворянами, которые впрочем, эту любовь страшно скрывают. Нет-нет да и заглядывают дворцовые посыльные под предлогом — для себя. А аромат свежих лепёшек благоухает на весь внешний двор. Кухарка представлялась Сумире пухлой, плотной женщиной с румяным лицом и пахучими руками — крошки воспоминаний, что не отняла руки Учихи: на празднике в столице якитори продавала раскрасневшаяся от огня женщина. Кухарка, верно, такая же.       Она утёрла потный лоб, выдохнула.       — Пойдём, милая, накормлю тебя.       — Никогда не видела, чтобы жениха под конвоем вели жениться, — слова заглушил звон посуды. — Темоцу хороший мальчик. Это всё папаша его. Рёрибан-доно, когда ужин подавал случайно разговор слышал меж ним и даймё. И та-а-а-ам, у-ух, такого наговорил!       Сумире покрутила меж пальцами бока горячей кружки.       — Про меня?       — Конечно. Ты — аристократа смутила, из семьи увела, голову задурила, так что жениться надумал. И их имя благородное, будь оно трижды сикось-накось, вот-вот потеряет статус. Э-эх, Суми-Суми, бежать бы вам, но ведь поздно уже. Охико-сама лично сына в могилу положит, но не допустит позора, иначе клан никогда не отмоется. Жена его не какая-то там аристократка, за измену которой глаза и прикрыть можно, она племянница племянницы двоюродной сестры даймё-сюдзин — Нацуми-химе.       — Родственница как блоха собаке.       — Даже на возраст не посмотрели!       В казарменной столовой каких только слухов не витает. Сплетни рождают проблем больше, чем на самом деле. Сплетни превращаются в интриги, походят на тлеющие угли, что вовремя раздутые учивой превращаются в пожар. По обе стороны пламени всегда двое — губитель и жертва, совсем не думая, что пламя жжёт обоюдно. Не сосчитать загубленных аристократов, целых кланов с женщинами и детьми из-за расползшейся, как гнилье, чужой выгоды и зависти. Сумире презирает сплетни, а высшее сословие — обожает. Погнать бы их в поля рис себе на обед выращивать, может перестали бы языки чесать.       За спиной кухарки послышались боязливые шаги, предположительно тощего мужичка, что описывал, смеясь, Темоцу. Мужичок постарался тихонько проскользнуть, пользуясь слепотой гостьи, шмыгнул в соседнюю дверь и затих — даже не скажешь, что он тот жеребец, что заставлял кухарку визжать лунными ночами.       Кухарка заметила ехидную улыбку.       — Ох это, — хохотнула она, — мужик должен покидать дом с полным желудком и пустыми яйцами. Внимай мудрость, на будущее.       — Н-да-а.       — Что делать-то собираешься? — кухарка брякнула фарфоровой кружкой и чашкой с мисо о столешницу. — Кавору надолго комнату не оставит, я и так, её еле отбила. Пришлось угрожать ему поносом, если не перестанет козни строить.       И правда — что. Карьоку — утомительный и шумный. Остаться в столице, где велик шанс наткнуться Темоцу, старика или Учих, Сумире не подходит. Снова Йоко, снова таскаться по роженкам, или всё же откликнуться на просьбу Сайго. В одном она точно уверена — оставаться во дворце нельзя.       — Я уйду сегодня, — Сумире отпила из кружки.       — Ой-й, и куда? — со вздохом кухарка сложила руки на скрипучем фартуке.       — Не знаю. Пока есть дела в Карьоку, а там… — Сумире пожала плечами и задрала голову, будто может видеть потолок. — Куда приведут дороги…

***

      Площадь на другую сторону торгового квартала битком забили люди. В гомоне проскользнули несколько фраз — казнят бессовестную гадюку, посягнувшую на жизни верноподданных Огня. Сумире даже удивилась. В Карьоку с пришествием нынешнего даймё, да благословят Ками его здоровье, толпа собирается на празднества, остальное не прилюдно, а тут вдруг посреди лета целое представление. Сумире постояла у края площади, сенсорикой прощупала окружение. Никаких шансов — только в обход. Но в обход — это выйти из города, обогнуть стену и зайти с других ворот, а там биджуу знает сколько идти к торговым рядам. Подвиги слепой девушке не к лицу, и Сумире смело шагнула сквозь людей. Сначала протискивалась, пролезала в промежутки меж шелками и ситцем, затем стали зачитывать приговор. Людская масса с гулом пошатнулась и сомкнулась, придавив до перехваченного дыхания. Нога подвернулась и масса упрямо потащила вниз. Сумире не без чакры вытолкнула себя из гущи, опираясь на плечи и головы. В один момент подумалось пробежаться шуншином по головам гражданских, останавливает лишь хрупкость их черепов. Нищебродка — закричали, — убери руки! Слезай! Затем подхватили под мышки и выкинули из толпы.       — Блять! — выругалась Сумире, отряхивая одежду и грозно корча лицо в сторону толпы. — Что б вы сдохли!       — О-ооо, — вместо приветствия, но весьма одобрительно восхитился кожевник. — Какие люди и с какими речами, ты глянь!       — Какого биджуу?! — Сумире резко махнула в галдящую толпу.       — Так — казнь! — рассмеялся Ума-Ума. — Он тут отличился! Охико твой!       — Его казнят? — испугалась Сумире.       — Да если бы, — крякнули рядом стальные бубунцы. У Сумире сердце ёкнуло. — Бедная госпожа Ойоли.       — Старик! — рыкнула она.       — Ты чего, гнездарька? Не ожидала?       — Напугал старый хрыч.       — О-о, здравствуй-здравствуй, Бангачи-сан, — рука Ума-Ума похлопала о стариково плечо. — Давно не виделись. Бухал?       — А как же! — весело ответил старик.       Бангачи, ха, подумала про себя Сумире — скорее Ёппарей-сан, а не Бангачи!, а ещё точнее — брехло со стажем.       — Я подсумок твой…       — Да что он сделал? — резко оборвала Сумире.       Старик пожамкал губами самокрутку и пустил в её сторону струю дыма.       — Нашёл повитуху, которая нелегально девушкам помогала.       — Брюхатым, ага, — подхватил Ума-Ума. — Нагуляла, пошла к бабке, скинула! У неё в компостной куче столько этих… нерождённых… нашли, что жуть. Черепушки с мой палец, представь. Вот её и казнят.       Не в той ли компостной куче, где её валял наёмник в ночь встречи с Темоцу, речь. Маленькие трупики нерождённых детей среди гниющих отходов, чтобы по весне в огород перегноем. Омерзительно. Так вот в чём причина бессилия даже самых ядрёных ароматов в онсене Охико. Правильно её казнят.       — Значит, травы не нужны?       — Нужны, нужны, — резво ответил старик, — другим пригодятся.       — И ты их всех знаешь?       — Не то что бы… Но если твой жоних будет так рьяно по головам иди ради повышения, и вовсе не останется.       Темоцу так же далёк от повитух, как Сумире от зрения. Не в его характере возвышаться за счёт юбки, скорее он вызвался бы в военный поход. Ему подсказали, направили или скорее приписали заслугу разоблачения. В любом случае пала повитуха жертвой интриги, в которой чувствуется бергамотовая рука лучших побуждений и материнская прозорливость.       — Он мне не жених.       — Слышал-слышал, — удручился старик — ты, главное, не печалься. Всегда есть тот, кому ты нужна.       Сумире не обернулась, как он ждал, не показала, что задело, не скривилась в яркой и такой показательной злобе, будто глухая, как учил. Старик ограничился насмешкой в затяжке самокрутки и намеренном выдохе дыма ей в волосы.       — Вы знакомы что ли? — вмешался Ума-Ума. — Откуда?       — Помогала она мне как-то отхожие ямы чистить. Да, гнездарька?       — Забирай свои травы, — процедила Сумире. Походный мешок слетел с плеча на сгиб локтя. Сумире выудила свиток и с силой ткнула им в грудь старика. — И вали.       Едва шорох его штанов утонул в городском гомоне, Сумире выдохнула, опёрлась бедром о станок кожевника.       — Он правду сказал?       — Он правды не говорит, — качнула головой Сумире, походный мешок грузно опустился на столешницу станка. — Да это и не важно.       Сумире выудила из мешка ещё свиток, раскатала на столешнице и одной печатью вскрыла. Вниманию кожевника предстали аккуратно упакованные свёртки. — Это, вроде, твоё.       От восхищения Ума-Ума сначала задохнулся, затем разразился радостью:       — Ты все-таки принесла их!       — Мне повезло.       — Везение — не то слово, — кожевник звучно замял шкуры, наверняка, так жамкает любимую игрушку лишённое детства дитя. — Я бы сказал — фортуна тебя обожает. Ну всё! Ну сделаю я тебе такой сагайдак — залюбуешься!       — Особенно, — скептично хмыкнула Сумире, и Ума-Ума опомнился.       — Это фигура речи! Не придирайся.       Шкуры легли в сторонку.       — Так и что? Ты его… м-м… встретила?       — Кого?       — Ясно кого! Каримату! Отстрелила ублюдку яйца?       Сумире протяжно вздохнула и выдохнула.       — Среди шкур ты нашёл яйца? Да и не Каримата это.       — А кто?       — В Зерне завёлся бандит, торговцев, караваны грабил и Кариматой себя звал, чтобы все боялись. Он и упёр твои шкуры.       — О-о. А Каримата?       Сумире пожала плечами.       — Нашли бандюгу, вместе с соратниками и плешивой птицей прикреплённым к столбу на центральной площади Насури. Вот и всё       — Чёрными стрелами? — понизил голос кожевник, словно тайну выспрашивает.       — Много чести, — Сумире сложила руки на груди. — Обычными стрелами. Так что не бойся, шкуры у тебя не упрут, видно, больше некому.       Ума-Ума похмыкал себе под нос с размышлениями, пожевал губы.       — Когда мне ждать сагайдак?       — К первой закладке саке управлюсь.       — Не слишком торопишься.       — Всё в лучшем виде сделаю, не писай. Ты лучше другое скажи: — под весом кожевника уныло скрипнули ножки станка. Свободной рукой он подтянул Сумире, что бы разговор стал приватным. Губы почти коснулись мочки уха. — Охико, конечно, болван, и ты наверняка осталась без крыши. Не думала осесть? Перестать хернёй этой заниматься?       — Какой?       — Заказы брать, по лесу шастать.       — И чем я жить буду? — усмехнулась Сумире. — Предлагаешь в годзэ пойти? Одна банная шлюха учила меня бренчать на… — она неопределённо махнула рукой, вспоминая название инструмента, — на чём-то… Или массажисткой? Костоправом?       — Не предлагаю, — засопел Ума-Ума.       — Слепые никому не нужны, видеть их никто не хочет.       — Найди мужика, осядь. Дома всяко лучше, чем шариться по лесам в темноте и холоде!       — Это тебя пугает темнота, — напомнила Сумире. — Мужик сегодня есть, завтра сгинул, а деньги нужны всегда. Зачем ты говоришь это? Переживаешь?       — Да пусть и так! — возмутился Ума-Ума. — Что нельзя? У меня может… — он запнулся, — планы есть!       Сумире звонко засмеялась.       — На меня что ли?       — А чем я плох? — выпалил Ума-Ума, резко выпрямился. — Но меня не это гложет.       — А что? — Сумире, смеясь облокотилась ладонями на станок и вытянулась к кожевнику.       — Ты девчонка хорошая, — как-то уж слишком отечески начал он. — Прирос я к тебе душой, зла не желаю и подумалось… Сагайдак, ремни. Не собираешься ли по зиме на охоту? В дальние страны?       — Зачем?       — Ходят слухи, — голос кожевника сник до шёпота, — какой-то Нодата отовсюду собирает ловцов, егерей, наёмников. На Каримату охотиться. А ты — матаги, следопыт и Ками ведают кто ещё. Не ходи, а?       Сумире закусила губы. Хотелось бы забыть, но прошлые потери навещают в виде любопытных доброжелателей. Чем чаще вспоминается Ясугари — за последние недели непозволительные два раза, тем ярче краски и теплее память. И в груди жарче. Чувства к нему почти воскресли. Приятные, нежные, уверенные. С ним действительно было счастье.       — У меня был жених, — проникновенно, почти шёпотом, — самурай из Трех Волков. Почти муж. Аристократ. Красавец.       — А-га-а, — заинтересовался Ума-Ума.       — Вот и пошёл он… на первую охоту.       Сумире замолчала, позволяя кожевнику мысленно продолжить логическую цепь, приведшую к Охико. Далеко ли разлетелась слава мононоке и асигару неизвестно, но Сумире не встречала не знающих о бойне в лесу под Тремя Волками. Ума-Ума промычал, Сумире похлопала его по мускулистому плечу.       — Я в своём уме, Утен-сан, чтобы рисковать всем ради ничего. А мужчин жизнь не учит.

***

      Маленький Танзаку красотой водопадов, утыканных в ниши островков чайных домиков, прозрачных онсенов одарил неторопливой жизнью тихим приютом. Густо, на кроны деревьев, прилёг жаркий август. Мелкие заводи на побережье Нака-но-кавы, где течение не ощутимо, в солнечный день прогреваются до дна. Сумире нежится в них с утра до заката, как в детстве, с той разницей, что не летает в беспечных мечтах о шарингане и зависти к старшей сестре.       Сегодня ей — восемнадцать. То немногое, что не сгорело в памяти. Маленькое торжество в одиночестве, безделье и удовольствии принадлежать себе. Личная дата отсчитывает дни на земле, и вместе с тем добавляет понимания из чего состоит жизнь. Прервать бы бег, и жить дальше. Без него. Но невозможно.       «Никто не знает как много известно Учихе Таджиме».       Предательство мыслей бороздит её дороги к нему, словно исчезни Таджима, и Сумире перестанет быть. Отрицание долго правило её жизнью, настала пора принимать врага как неизбежность. Впускать шаг за шагом, знать себя, принимать себя — состоящей из его половины. Она так долго ненавидит, что с этим нужно покончить. Не физически — истребить и забыть — слишком легко для убийцы — признать. Он — уже не больно. Гадко, но не мучительно.       Учиха Таджима в её голове с момента как кровавые слёзы заходящего солнца стекали по пальцам, погружая во тьму. Неизменный спутник по пыльным дорогам, любовник в постели с любовниками. Поток, что разливает и заполняет, раздражает и перемешивает как отхожую яму, чтобы поднять со дна больше дерьма. Она не помнит существования без него, а затяжная попытка забыть всего лишь побег от себя. Столь долго он будет править в её темноте, сколь долго она будет бежать.       Голова улеглась на гладкий камень, затылком, ища удобную позу. Ладони сомкнулись в замок на груди, и воля ритмичного покалывания в запястье погрузила в удушающий мрак.       Темоцу открыл ей глаза на вещи, которых она не хотела знать. Её дом не Охико, ни Ясугари и не Йоко. Где её дом, там и Таджима, а ложась на язык откровения становятся правдой: годами лелеемая жгучая ненависть — сила привычки. Ненависти нет, только гнев и желание делать больно.       Месть её крепчает, как выдержанное саке.       Какой только человеческой грязью не накормили пыльные дороги. Каких только мразей не встречала, и всего лишь семь лет беспросветной животной ярости, чтобы усвоить — в смерти нет практической выгоды. Мертвецов не наказывают, мертвецы тихо спят. Месть ему бесконечна, как её персональная тьма — легендарные глаза взамен изуродованной жизни. Без зрения он не выкарабкается как сумела она. Стар, чтобы знать жизнь иной, чем ту, к которой привык. В Водопаде живут Козма, а у Козмы — кеккей генкай. Родятся с ним редко, тяжко добывают силы. Королева Корней неспроста держит в когтистых пальцах рынок живых органов.       Ресницы дрогнули от прикосновения, печать щекотно растаяла, пальцы прикоснулись к иссушенным векам, проникли под них. Влажное нутро неприветливо встретило вторжение. Чувствительность не проходит, глазницы часто слезятся. Она взрослеет, понимает себя всё лучше, читает меж строк в чужих отношениях науку женского коварства.       Пальцы медленно спустились к губам, проникли в рот, она прикусила кончики до боли.       Онсен стал ловушкой для двоих. То не было его заботой: всё от начала до конца холодный расчёт тех же стальных рук, что виртуозно вырвали глаза, что вскользь зародили внутри болезнь фатальной тяги к жару его чакры, к неотвратимости его запаха, к биению больного сердца. Ей люто хочется не видеть сны, забыть о касаниях, живот к животу, растереть в пепел бесстыжее желания пропасть в тех руках, ведь нет им равных. Он сломал её, и она наполнилась яростью.       По подбородку медленно к шее, на грудь, где кожа запомнила жар его ладони. Ниже меж рёбрами к пупку.       День Танабаты расставил точки по местам, когда искрой меж рукавов взорвалось его сердце, она чуяла, слышала растерянность и шок. Она совершенно точно знает как пить его боль годами и наблюдать как гниёт его жизнь. Нужен лишь он сам. В её постели.       Попалась да, Учиха Таджима?

***

      Непривычно.       Не по себе, немного стыдно, но вдохновляюще.       Голова матёрого шиноби не способна думать иначе чем об убийстве. Не способна уместить происходящее на той стороне войны, где воин — женщина. Он бы и не представил в самых смелых снах себя рядом с ней в такой уязвимый момент, тем не менее, изящная, почти детская рука бесконечного энтузиазма бросает семена там, где, казалось бы, расти нечему. Правильно и разумно ли, в чём он скептично сомневался, той же рукой свелись к вышколенному долгу перед кланом. И ведь знает, знает же, зараза, где топтаться. Непробиваемые доводы к его же догмам широко раскрытыми ореховыми глазами — наследник только с женой — доводились до него, как до бревна, долго, добросовестно и неотступно. Он перед Ками клялся, как и она — в горе, и в счастье. Свиток с датами пылится под толщей не особо-то и значащих, в, до края, критичной ситуации, дел. Много недель зачёркнуто даром. Пора навёрстывать упущенное. Госпожа вполне себе способна выполнять долг, чего же он медлит? Вниманием обделённой женщине от родного мужа на свете и делать нечего, или он желает стать вдовцом? Добила Акане жирной отсылкой молчаливого участия в его упрямых махинациях с таю. Половики чистые, да-да, ояката-сама.       И Буцума сдался. И ночь оправдалась.       До-сан прав: на бабьем поле боя — мужчина не воин, а трофей.       Буцума ненадолго задержался в проёме, полу-боком наблюдая за тусклым силуэтом в традиционных цветах Узумаки, чьи изящные, почти детские, бледно светят над его женой. Он подчистую проиграл, но приятная телу усталость и эйфория, словно колесо его жизни, пусть медленно, но закрутилось, скрасили горечь поражения.       Утро обещало спокойствие и безмятежность, обещало перетечь в прекрасный солнечный день. Он даже позволил себе поваляться подольше, созерцая сад и слушая пение амадины. Однако обещаниям верить глава клана не привык, а, как оказалось позже, совсем не зря.       Буцума вышел на энгаву, вдохнул прохладу, размял плечи широкими махами и похрустел шеей. Вспомнился полигон, куда надо бы, и Учиха, с кем не плохо бы. Но Учиху унесло к демонам на задницу, а полигон родной и рядышком. Аж ладони вспотели от желания взяться за оружие.       Насладившись уединением, Буцума заметил разлитое в воздухе напряжённое негодование ирьёнин чакры. Недовольство Чинацу преследовало его в лакированных отражениях посуды, в глади воды в бочке, в блестящей росе на кустах гортензий, когда лёгкость тела вела на полигон. Глядела она хищно и холодно, словно волчица перед броском. От неё не скрыть — он не старался — ночь проведённую в постели жены. Не как обычно, а старательно, с пониманием ответственности. Ему, как водится, уверенно наплевать. Оправдываться Буцума не намерен. Он осознает и согласен со стремлениями старейшин услышать топот ребёнка в доме, но не признает страха получить наследника от белой, и, тем более, не станет прогибаться, когда не понимают и не принимают его.       Солнце взошло в зенит и припекло по-взрослому, грозя взмокшей голове солнечным ударом, когда на полигон ворвался взвинченный Онрё-сан в сопровождении кунина и Охико-дзёдай. Вот и встретились на его территории. Буцума выругался сквозь зубы, обведя глазами отличительные знаки правящей династии. Придворные кунины особая каста шиноби — никогда не носят хороших новостей. Буцума вскрыл печать, бегло прошёлся по тексту и поднял на Онрё-сана озадаченный взгляд.       — Не нравится мне твой взгляд, малыш Буцума, — покачал жемчужиной Онрё-сан, принимая из рук главы приказ.       Не тратя времени, Буцума шуншином ушёл в сторону дома.       Всякого паскудства стоит ждать от Учихи, но спровоцировать столкновение стран — на него не похоже. Бесспорно — способен. Зачем? Что глава Сенджу — маленький человечек на службе даймё может знать, а знать хочется. Если Учиха и, правда, замешан кланы не просто столкнуться лбами, начнётся истребление, всех, под корень, иначе войны не избежать. В одиночку Сенджу против Учих не выстоят, просто потому что Учихи — армия, а Сенджу — военный клан. Сельскохозяйственный. Даймё призовёт верноподданных, они ударят по селению. Учихи, само собой, не сдадутся, призовут Кьюби, надо полагать трупами будет усеяно до самых границ с Источниками. Столько крови Буцума увидит впервые.       Первое, что стоит сделать — объявить Учихам о претензиях даймё. Бессмысленная трата времени, ведь адресата в селении нет — важно соблюсти протокол, чтобы Охико-дзёдай лично убедился в отсутствии сговора меж кланами.       Неужели Учихи готовились развязать войну. Какие распри у них с другими странами, что подставили Огонь. Причастна ли отрубленная голова мальчишки, или так умело в пекло кидают Сенджу. Не верится, что Таджима подвёл под уничтожение собственный клан. Буцума затеял бы переговоры, но даймё на это не пойдёт, ему проще отделаться от них, как от грязи на шлёпанцах. Быть может недоразумение, быть может подстава, но потянуть время, чтобы пусть плохой, но в прошлом — друг, объяснился и выпутался, Буцума вполне способен. В противном случае он положит жизнь, вцепившись ему в глотку, но не допустит войны.       Разные мысли крутились в голове, пока доспех застегивался на ремни и наваливался весом на плечи, а от неизвестности холодело в глубине грудины, под ухо сопел До-сан.       — Ты в курсе, что Чинацу вызвала к себе Юдая? — тяжёлым голосом остановил поток мыслей о грядущей схватке До-сан.       — Чего? — не сразу сообразил Буцума. Мысли только что плясали на кургане тел Учих и вдруг — за хвост и об землю.       — По всему видно не знал, — заключил До-сан, поправляя на спине пластины доспеха. — И понятно, иначе как бы он живым сюда вошёл. Юдай, говорю, в гостях у Чинацу. Стой-стой, — лапища До-сана упёрлась в грудь, остановив необдуманный рывок в дом старейшины. — У тебя дела поважнее. Такара с ребятами глаз с них не спустит, я распорядился. Узнаем в чём причина, а там и прижмём хвост.       — Это касается Суйрен.       — Понятное дело, — согласился До-сан. — Но не отменяет даймё. К тому же рядом Сабуро и Акане, а против неё даже ты мало на что способен.       — Собери людей, возможно, из Учих правду придётся выбивать.       — Учихи значит, куда ж без них…       До-сан согласно покачал головой. Буцума остался посреди дома в полной тишине. Он боролся с соблазном разбить Юдаю рожу. И дураку понятно, с каким визитом побочная ветвь явилась в селение, да ещё и к Чинацу. Если раньше старая ирьёнинша только предупреждала, то теперь — действует. Тревога червоточиной вгрызается в разум, но глава клана спокоен, благоразумен и всегда знает, что в приоритете. Особенно, когда речь идёт о войне с Молнией и Водой.       Учиха, мать его, Таджима вечно гадит гармонию Сенджу скотскими новостями в самое, сука, неподходящее время.       Блять. Его надо прикончить.