Фиалка

      Серая, в полоску кошка улеглась на солнечное пятно рядом с хозяйкой. Мягким боком подпёрла лодыжку.       Стерпеть наглости Уруми-сенсей не пожелала и с силой отпихнула шерстяной комок подальше — скудное любвеобилие не располагает ей заводить животину. Кошка лишь безразлично мякнула. В новом пристанище её зовут — Шлюха. Она мыкалась по округе несколько дней, наверняка спаслась от голода и злобы нищеты, потерялась, едва выжила. Одни гнали, другие привечали — брала еду и сбегала, снова брала еду и снова сбегала, пока в одну дождливую ночь разодранная и мокрая, Шлюха жалко не забилась под энгаву. Кошачий бог её за что-то невзлюбил, раз на пути повстречался дом Уруми-сенсея. Везением это не назовёшь. Талга знает точно.       — А-а-а! Зачем я это делаю?! — Кисть со свистом полетела в сторону. — Сначала ладошки! Теперь ещё и трава! Я — шиноби, а не травовед!       — А я не Зоё, — струя едкого дыма ударила в лицо. — И не столь терпелива.       Талга растёр руками лицо. Он искренне не понимает зачем каллиграфически выводить рецепты и техники, когда Учихи запоминают с одного раза на всю оставшуюся, но вздорная отщепенка-ирьёнин знаниями через шаринган не делится, заставляет записывать, и, из вредности, отнимает драгоценное время полигонных тренировок. Хорошо, что теперь бесконечная писанина время от времени прерывается мелкой занозой в виде сынка главы клана, иначе Талга давно бы испустил боевой учиховский дух, ведь пока мальчишки его возраста полируют навыки, он полирует кисть.       Сегодня утром их дом покинул Сугуру-сама. Всю ночь Талга провёл на ближайшей ветке, потому что находиться внутри, даже в другой комнате, неловко. То, что Сугуру-сама навещает Уруми-сенсей, для Амеи-сан не новость. Она даже рада, что он от неё отстал. Но что насчёт Мидзуэ-сама. Она вернулась несколько дней назад вместе с хонке и сопливым Тайджином. Сугуру-сама встретил их с беспокойством. Может рядовые Учихи и купились на отстранённое безразличие, но Талга практикуется в шпионаже, подмечает, высматривает — его не учат разведке, его учат лечить, но к биджуу в жопу будет он лечить! Ему интереснее другое, к тому же Уруми-сенсей оценила хитрость с метлой и вовремя подслушанные разговоры старейшин. Талга любит наблюдать за немыми сценами между Мидзуэ-сама и Сугуру-сама. Неужели они взаправду считают, что взгляды в глаза друг другу в отражениях луж для кого-то секрет? Сугуру-сама передаёт предметы ей только через руки служанки, но когда Мидзуэ-сама берёт их в свои, он с радостью подмечает, что она касается их там же где держал он. Вроде взрослые, а хуже подростков.       — И всё-таки я вам дорог, Уруми-сенсей, — самодовольно съязвил Талга, выводя в чистом свитке надпись — рецепт.       — Потрясающая самоуверенность, — скривила губы Уруми, звучно выпустила дым.       Подтрунить над ней лишний раз — маленькая месть.       — Хонке вы вбиваете знания в лоб, а мне пытаетесь объяснить.       — Пиши, бестолочь.       Прошло время, кошка успела перевернуться на другой бок и лениво приоткрыла глаз. Талга отметил ширину зрачка, прискорбно вздохнул — до конца урока целая вечность. В витающей дыме щиплет глаза. Уруми-сенсей выдумала новую теорию, которую Зоё-сан заведомо раскритикует, хотя о чём он — Уруми-сенсей плюётся метко, даже не покидая порога. С весны она выращивает на заднем дворе узколистный диковинный фиолетовый табак, лечебный как говорит, смешивает, скручивает и очищает окружающих от духов терпким дымом. Расслабляет. Спать тянет. И Талга вовсе ничего не таскал в отсутствие сенсея — просто теория, да-да.       Талга вдруг напрягся, вытянулся в сторону полигона. Кисть треснула меж пальцами.       — Чего ты? — тут же подобралась Уруми-сенсей.       — Я не чувствую чакру хонке.

***

      Улизнуть из дома оказалось проще простого — дорога домой далась Мидзуэ-ка-сан тяжело, она всё время в постели на верхнем этаже и пьёт много трав. С нею служанки, а Тайждин мешается под ногами. Бабушка Инэ, с которой Тарои познакомился в клане дяди Могуры, говорит, что в животике у неё страдает ребёночек и наказала не тревожить по пустякам, а заниматься младшим братом. Вот он и занимается. Взрослым не до них — ни Окио-сенсею, ни Ноке-сан, папа ещё не вернулся, а дядя Сугуру хмурится и не покидает дом. Тайджин отныне забота Тарои, ведь он — старший брат. Совсем скоро ему стукнет пять, он наденет настоящие хакама и будет нести ответственность наравне с папой и дядей.       Воодушевлённый доверием, Тарои повёл брата гулять, подальше от доставучего вездесущего Талги! Как хорошо без него путешествовать. Другое дело Ивая — настоящий друг. Всегда поддержит, всегда поможет. С ним весело, по нему Тарои скучал, ведь у Хагоромо непосильные территории для игр, а под рукой только Тайджин.       Ивая встретил, как договаривались, на дальнем полигоне за пределами селения, где тренируются взрослые. Недолго погостили на месте, удивляясь и рассматривая обожжённые макивары и настоящую кровь на песке. Когда убедились, что побег остался незамеченным, дёрнули на бежать — как по свитку — запутать следы, в лес и на реку.       — Ву-уа-а-а! — восхитился Ивая протянутой руке, где наискось от локтя до запястья кроваво улыбалась заживающая рана.       — Это я в бою получил! — гордо задрал нос Тарои. — Совсем как ты!       — Он был огромный?!       Тарои стушевался. Он — был девчонкой, тощей и невзрачной, как уроки каллиграфии. За неё дядя ещё и тумаков отвесил.       — Нет, — рана стыдливо спряталась под бинт. — Это была девчонка. Зато Сенджу! И она сражалась как настоящий мальчик!       — Тю-ю-ю-у, — ухмыльнулся Ивая, садясь на песок. Сунул ноги в воду, маняще выдохнул и прищурился от наслаждения, так что захотелось присоединиться. — Вот у меня был пёс. Здоровенный!       — Он тебя чуть не съел, — уязвил Тарои, присоединяясь к песку и воде.       — Ху-ух-уй, — напомнил о себе Тайджин.       — Да, да, — вздохнул Тарои. — Все тебя видят.       Мальчишки болтали, разглядывали как в течении реки лениво переворачивается вода, таща золотистые песчинки и солнечные лучи; как выпрыгивают мелкие рыбёшки, парит над водой стрекоза. Тайджин кидал камешки, ветки, и каждый удачный плюх сотрясал округу счастливым визгом. Он подрастёт, и тоже получит много ран. Тарои совсем не хочет брату боли, не желает шрамов на руках, пусть не видит, то, что показывают ему. Конечно он защитит его, мелкого, такого уязвимого, наивного малыша. И того, кто страдает в животике у Мидзуэ-ка-сан тоже. Ведь Тарои — старший.       — Фуэко-сан сказала, что тебе выбирали невесту?       — Ну-у, — болтал ногами Тарои. — Да-а…       — И какая она?       Какая? Обычная, не в интересе. Он ждал веселья, игр, а она оказалась скучной занудой — всюду следом бегала извинялась и кланялась. И одежда у неё дурацкая — ни на дерево залезть, ни на лошади посидеть. Честно говоря, та девчонка, которая смутила голову до глупости и вспорола в бою руку гораздо любопытнее. Мидзуэ-ка-сан от невесты в восторге, а бабушка Инэ строго пересекла попытку бунта, потому Тарои страшно мучался от нехватки Иваи.       — Девчонка.       — Красивая?       — Зачем ты спрашиваешь? — ворчливо нахмурился Тарои.       Ивая мечтательно уставился на облака.       — Девчонки красивые, — вздохнул он протяжно. — И вкусно пахнут.       — Откуда тебе знать? У тебя есть девчонка?       — Яя и Эя, — во все отсутствующие молочные зубы улыбнулся Ивая. — Они маленькие, но такие классные.       — Девчонки глупые и скучные, — засопел Тарои. — С ними не поиграешь!       — Потому что девчонки не для игр!       — А для чего? — загорелся Тарои.       Ивая густо покраснел и зажевал губу. Тарои преисполнился азартом. Выходит, пока его нещадно пытали невестой, дружбан учился непристойностям, а может и учувствовал в них! Да, сам Тарои до неприличностей не дорос, и не особо-то не интересовался — игрища подальше от надзирателя Талги и Окио-сенсея куда увлекательней, но от мелковозростности запретный плод менее таинственными не становится. Шиноби и гражданские мужики по пьяни не раз застигались за сальными шуточками, смысл которых наследник ещё не постиг, в адрес женщин. Тарои, конечно, берегут от таинств взрослой жизни, но время от времени, не без участия, само собой, дружбана, глазам его предстают картины восемнадцать плюс во всей нагой красоте. Ивая таскает подглядывать за девчонками в онсене через подворотни, где встречается как распутство, так и кунай в брюхо. Однажды, они наткнулись на парочку, считавшую себя верхом скрытности шиноби. Чем парочка занимались Тарои не понял, но от того как с чавком и хрюканьем соприкасались их лица ртами, стало противно. Бу-уэ-э! Гадость! А ведь у него невеста! Неужели придётся делать с ней то же самое в кустах. Нет, уж! Он станет лучшим шиноби и сбежит из клана. Как папа! Однако Ивая не раскраснелся бы, если бы не видел нечто интересное, интереснее парочки в кустах. Необходимость узнать истину взлетела выше солнце. Тарои набрал в грудь воздух, коварно улыбаясь и готовясь нанести поражение в виде рассказанных подробностей.       — Э-э-э… — насторожился Ивая плотоядному настрою и предостерегающе покачал головой. — Хонке…       — У-у-у, — послышалось сзади. — Смотри кто тут у нас.       Кусты зашелестели, на берег вышли двое.       — Это он?       — У-угу.       Пыл мигом исчез. Мальчишки подпрыгнули.       На них пялились обычные Учихи в клановых цветах, при монах. Тарои даже выдохнул, пока не разглядел на лицах настрой явно недружелюбный. Они не ругались и собирались тащить за шкирку в селение. Наоборот остановились в десятке шагов и окинули их брезгливым взглядом. Тарои видит их впервые, но в скользящем шаге считывает угрозу, что разрастается и тяжелеет, а Ивая, похоже их узнал. Он задрожал от ужаса, отошёл назад:       — Я побегу за подмогой, — прошептал он и рванул в шуншин.       Тарои подтянул за рукав Тайджина, настороженно пятясь назад.       — Наследничек с сестрой.       — Какие милые косички.       — Тай не сестра!       — А по виду — сестра!       Тот, что худой, высокий, даже длинный, с красным носом и синюшными кругами под глазами указал в их сторону кольцом куная:       — Глазищ-щи, глянь — не учиховские.       — Отстаньте, чего вам надо? — в кулаке сам собой появился кунай. — У него глаза как у мамы!       Тарои сместился на шаг, загораживая брата.       — Чего вылупился, мразь собачья? — гаркнул длинный. — Не смотри на меня!       Тарои локтем запихнул голову брата за спину. Тайджин зашлёпал губёшками, всхлипнул, цепляясь за одежду и вжался лицом между лопатки. По спине побежал холод.       — А если не сестра, отдаешь его нам? — облизнулся второй — ниже на голову, шире в плечах. Плоское лицо вдоль изуродовано толстым шрамом, задевшем бровь, глаз, и подбородок.       Свободной рукой Тарои стиснул крохотные пальчики брата, чтобы набраться смелости, занял боевую стойку.       — Охо-хо-о, — длинный подбоченился. — Смотри, Шоичи-нии, пиздюк решил, что он шиноби!       Тот, кого назвали Шоичи криво осклабился. Шрам оставил часть лица неподвижной, словно посмертная маска. Он стёк в боевую стойку, мягко и плавно, глаза развернулись чёрными хвостиками и сделались острыми и ужасающе живыми, как у папы, в тот день в Карьоку. Жуть стянулась тугим узлом в животе. Рукоять куная взмокла в ладошке.       — Покажешь, чему учат, щ-щенок? — длинный резко дёрнулся вперёд отнять кунай — его ладонь тут же разошлась раной. Брызнула кровь. Тарои и сам не понял как ударил. Тайджин за спиной вжался сильнее.       — Вот ублюдок! — протянул длинный, стряхивая кровь на землю и прикладывая рану ко рту. — Огрызается.       Тарои медленно попятился назад, накрепко сжимая руку Тайджина.       — Эй! Вы чего?!       Песок брызнул перед носом, знакомая спина в старом балахоне с моном по центру замостила шиноби. Отпустило ровно на вдох.       — Беги! — рыкнул Талга.       Тарои вмиг закоченел — никто никогда не приказывал ему бежать. Он будто бы прозрел, глядя на крепко сомкнутое в кулаке оружие и активный шаринган в глазах того, кого считал врагом. Его готовность умереть так страшна и откровенна, что сузилась до едино бьющегося в голове понимания — дети взрослым не соперники. Смерть улыбнулась в лицо, и Тарои узнал её. Вот она — банальная и искренняя правда на кончике куная — жизнь Талги, Тарои, а Тайджин за спиной уже не дышит от ужаса.       — Беги же, ну!       Шиноби переглянулись, растягиваясь, словно демоны, в хищных улыбках.       — Какой улов. Все в одном месте.       — Подраться захотел, гаденыш? — длинный неторопливо, танцующе вытянул из ножен оружие, поигрывая им словно веером.       — Ну, давай, нападай! — слюни брызнули в стороны, когда Шоичи дёрнулся вперёд.       — Стоять!       Вздрогнули все. Шиноби отпрянули, оружие досадливо щёлкнуло о ножны. Из кустарника вышел дядя Сугуру, встал напротив и окинул недовольным взглядом. Тарои съёжился, а шиноби, кажется, виноватыми себя не считали.       — Сугуру-доно, — усмехнулся длинный. — Мы нашли их.       — Вы пытались их убить! — уличил Талга.       — А чо ж вы живые? — зло усмехнулся Шоичи.       — Талга!       Дядя Сугуру надавил голосом, так, что похолодело внутри, и в следующую секунду Талга уже тащил обоих в шуншине. Как только перестали трястись колени и замелькали знакомые картины селения, Тарои внезапно разозлился:       — Отпусти! — оттолкнулся и вырвался из рук.       Талга приземлился в нескольких шагах дальше, усадил на землю Тайджина.       — Не ходи с ним по селению! — заорал Талга, грозно сокращая расстояние и встал перед ним громадной скалой. — И тем более в лес!       — Почему?!       — Я могу не успеть! — со слюной рявкнул в лицо Талга. — Какого хрена ты сбежал?!       — Потому что ты достал! — топнул ногой Тарои. Талга усилием сдержал ярый порыв топнуть ему в лобешник. — Не указывай мне! Не ходи туда, не ходи сюда! Я — шиноби! Я могу за себя постоять! И за Тая могу!       — Да за кого ты можешь постоять? Ты — туп-пая химе!             — Я не химе!       — Его глаза не любят в селении, — Талга с силой пихнул в грудь. — Всё из-за тебя, зачем ты его увёл?!       Тарои отбил задницу о землю и открыл рот, но осёкся. Слова Талги вдруг хлестнули не хуже папиного подзатыльника. Учихи поголовно темноглазые — дядя, сёстры, Окио-сансей, все, кроме мамы и Тайджина. Задиры, от которых Тарои отбывает Иваю, часто зовут брата псачьим выродком, не Учихой. Тарои не обращал внимания, швыряя камни в удирающие спины, Тайджин ведь глазами в мать и дядю Удо. Так вот почему в след братьям плевали старухи Хагоромо.       От обиды и негодования Тарои надулся, перехватил поудобнее кунай. Талга прыснул усмешкой.       — Тай — твой — маленький брат, его защищать должен ты! — наорал Талга. — Если бы Сугуру-сама не подоспел, нам бы всем пришлось туго, тупая ты хонке-химе!       — Я не химе… — едва удалось сдержать подкатившие от обиды слёзы. Тарои вытер бинтом нос и подполз к хлопающему глазами Тайджину. Обнял.       — Где Ивая?       Талга настороженно огляделся, помахал рукой стоящей на энгаве Уруми-сенсей.       — Побежал за помощью.       — Хы-х. Или сбежал.       Талга присел на колено перед ним, по-взрослому, как Мадока или дядя Сугуру, и вздохнул:       — Слушай, я от тебя не в восторге, но ты — старший сын и наследник Таджимы-сама и следующий глава клана. Ты — мой будущий командир, ты, хонке, ни кто-то другой! Но ты ещё слишком маленький и тупой, чтобы понимать, что происходит в клане. Таджима-сама приказал следить. До конца твоих дней. И я буду следить, — уверил Талга мелкими кивками. — Тебе от меня не избавиться, запомни. Сейчас, — он пожевал внутреннюю сторону щеки и с досадой хлопнул Тарои в лоб пальцами. — Ты бы уже умер, а Тай… — Тарои наконец заметил насколько Талга бледен и как сильно дрожат его губы. — Повзрослей уже!       Тарои долго ворочался, сон не шёл, невыносимо давила духота. Через приоткрытые сёдзи с неба бесцветно глядела луна, а в саду шумели цикады. Привычные звуки домов, запах пищи — ничего не случилось. Он вспомнил день, когда хоронили Шинго-сана. Те же звуки, те же запахи, лишь редкие всхлипы Фуэко-сан. Его закопали и разошлись жить дальше — ни-че-го не случилось. Их бы тоже закопали, и ушли. А Мидзуэ-ка-сан проплакала бы всю ночь. И жила дальше. Без сыновей.       Тарои вдруг понял — страшно не за себя, страшно до колик в пятках и тошноты за Тайджина. Страшно, что сегодня его могли хоронить, как других, кого укладывали и над кем плакали. Он отдал бы всё, чтобы уберечь. Как Талга сегодня отдал бы всё за Тарои.       Смерть не ушла, тенью в углу ждёт одного неверного шага. Её слышно.       Дикая правда положила отчёт конца его детства.       В ту ночь Учиха Тарои один на один столкнулся с собой. Пузырь беззаботности и родительской опеки, едва прорезался частичкой взрослой жизни, и он едва не погиб. С тогда ещё наивных глаз слетела пелена ребячества. Первая неприкрытая ненависть, готовая терзать и выворачивать, ненавязчиво и слишком живо объяснила кто лёгкая добыча в пасти селенья, притворившимся родным, где шиноби, призванные защищать, охотятся на детей. Он столкнулся с безразличием дяди Сугуру, его непредназначенным детям взглядом. С испугом Вакамэ, её потемневшими от ужаса глазами и убийственным затишьем, стелящимся незримым предчувствием беды. Его сочли слабее девчонки, раз сестра дежурит у сёдзи их комнаты.       Тарои смотрит на брата с кулачком под щекой, приоткрытым ртом и неизменными пальчиками на братском рукаве. Тайджин слабый, невинный и сопливый, спит, не так чутко, но по-шинобьи тихо, а его уже люто ненавидят, кличут выродком и боятся взгляда. От пронизывающей обиды хочется разреветься. Тарои вдруг потерял себя — старшего — без глаз, всюду за ним следящих, рук всюду его держащих, плеча, всюду ему подставленного и глубоко внутри нашёл глубину собственной никчёмности. Он считал себя сильным, как папа, и делал так, как делал папа — прятал брата за спину, держал оружие — оказалось не достаточно. Папе не бывает страшно, а Тарои едва совладал с трясущимися коленками. Он никогда-никогда не станет перечить, скорее бы вернулся.       Тарои крепко обнял брата. Тайджин смелый — не разревелся, ведь знал, что его защитят, а значит обратно в детство просто нельзя. Тарои уткнулся лицом в его косички и бессильно заплакал.       Без папы так страшно.

***

      Тока уселась перед начищенным до блеска куском меди. Мокрая тряпка прижалась к щеке. Лицо опухло, синяки растянулись под глаза трупными пятнами. Раны уже болят, но правая сторона, куда пришёлся удар, сплошное месиво. Шрамом стыда и сожаления зарастёт её унизительное поражение. Не отбилась, словно соплячка, не принесла клану пользы, и если бы тот Учиха не решил, что убил её, была бы мертва по-настоящему. Наверное, к лучшему, тогда отцу не пришлось бы избить дома до полусмерти, прежде, чем вынести её позор перед лицом главы клана. Уж лучше смерть, чем провалить задание. Онрё-сенсей не согласился, проверил навыки, похвалил за перенятые от мёртвой бабушки способности и сходу выдал на изучение технику, а затем новое задание — госпожа. Тут уж Тока не имеет права провалиться. Без «иначе» и «но».       После непредвиденного отъезда главы клана, Чинацу-сама распорядилась собрать госпожу, и, к вечеру, в спешке, её вывезли из селения. Скандалом и угрозами Акане вынудила Сенджу Юдая-сама взять её с собой. Остальным пришлось остаться, даже Сабуро не пустили. А Тока, Тока же — просто девчонка принеси-подай, подвоха в ней никто не видит. Онрё-сенсей лишь улыбнулся вслед.       Дорога заняла пару дней. Между «принеси» и «подай», пока Акане сверкала глазами на каждого спрашивающего о состоянии госпожи, Тока усердно оттачивала навыки и ловко подхватывала нити настроений. Далеко не секрет — госпожа — кость в горле совета Сенджу, а власть их, с годами ожидания, настолько окрепла, что позволила себе убрать из селения неудобную жену главы клана. Тока ожидала скверного отношения и нападения, чтобы неудобные просто не добрались, однако разговоры твердили обратное. Бесспорно, Суйрен-сама останется заложницей обстоятельств и козней совета, однако смерти ей не желают. Тока давно не ребёнок, ей совсем не нравиться принимать участие в заговоре против Буцумы-сама, но вверенная сенсеем госпожа первостепенная задача.       К полудню третьего дня показались первые крыши домов. Селение ютилось в межгорной ложбине, окруженное притворной красотой пушистых сосен и серебром холодных родников. Высоко на скалистом выступе виднелся каменный замок — мрачный и заброшенный, походящий на оскалившийся череп, жадно глядящий на живых. Тока залюбовалась. Так далеко за пределами селения она впервые — всё казалось ей чуждым, удивительным и опасным. Маленькое селение в пару десятков домов влачило жалкое существование. О бывшем благополучии скромно вещала надёжная архитектура, да затёртые временем красочные фонарики. Жители вывалили на улицу толпой, с неподдельной радостью встречали паланкин, касались руками, вслух благодарили Ками. Акане распушилась, словно коршун, готовая рвать и клевать. Тока, наоборот, заметила, что госпожу с нетерпением ждали. Суйрен-сама в поместье не гостья, а хозяйка.              День за днём, Тока, словно тень, изучала дом, прощупывала стены, искала потайные ходы. Подслушивала — служанки на кухне радовались возвращению госпожи, перетирали прошлое, и почему-то корили Буцуму-сама — плохой муж, недостойный Белоснежной Лилии — и совет Сенджу, и побочная ветвь против их союза, но вопреки — они женаты. Усянила Тока одно — в хитросплетении семейных отношений она очень плоха.       Тот вечер не отличался от предыдущих — тихая ночь, сонный шорох в саду и доме, уханье совы. Акане уложила Суйрен-сама спать. Служанки уболтали её сходить в сенто, и правильно, ведь измученной Акане нужно бы отдохнуть от переживаний и тревог. Тока осталась в комнате, скрылась от чужих глаз в тёмном углу. Немного почитала вслух — госпоже нужен живой голос и ощущение чакры, после, как обычно, принялась за тренировку.       Чакра похожа на воск. Тока топит его медленно, ведёт непослушные капли в центр кейракуккей, старается держать в жидком состоянии между тенкецу. Не всегда выходит — чакра стынет и вязнет, приходиться начинать сначала, но контроль — лучшее, на что она способна.       Вскоре ночь стала непроглядной. Прикроватные светильники погасли, остался один над изголовьем футона, тускло освещающий пятачок комнаты.       Тока направила чакру к ушам, усилила слух. Не особо скрывающие отдых служанки в сенто послышались сразу, затем храп садовника за несколько домов, колыбельную в дальней части особняка, и шаги задолго до того как поняла, куда они направляются. Шаги явно не женские, но в доме мужчин быть не может. Юдай-сама не появлялся после приезда госпожи, и Акане справедливо решила, что дом теперь принадлежит Суйрен-сама — главе побочной ветви, статус которой гораздо выше.       Тока напряглась от предчувствия, когда шаги приблизились к покоям. Сёдзи шаркнули, в комнату вошёл Юдай-сама. В столь поздний час, в тонкой ночной юкате на голое тело и лёгком хаори с визитом отнюдь не деловым. Тока бесшумно подобралась, выгнула спину, словно кошка. В свои четыре — чуть чуть до пяти — что мужчина делает ночью в покоях женщины ей известно слишком хорошо.       — Пошла вон.       Грубость и нетерпение Току не тронули, но убедили в намерениях позднего гостя.       — Нет.       Юдай-сама остановился у края футона, окинул оценивающим взглядом беспомощную Суйрен-сама. Он даже не сразу понял ответ.       — Что? — его лицо скривилось в негодовании.       — Я не уйду, — твёрдо повторила Тока. Чакра закрутилась в кейракуккей, ладони запылали от жара. — Я должна оставаться с госпожой.       Он в отвращении выгнул губы, уничижительно окинул с головы до ног.       — Хозяин в этом доме — я! Пошла вон!       — Нет.       — Не слушаешься?!       Он метнулся к ней. Тока сложила печать.       Строптивая девчонка ничком валялась в углу. Юдай не удосужился проверить жива ли — что господину до черни. Его интерес в другой.       Суйрен под тонкой простынёй — бледна, покорна, вожделенна. Стоит похвалить умения служанки Узумаки — знает толк в лечебных техниках. Никто не верил, что Суйрен придёт в состояние, услаждающее взгляд и желания мужчины. Чинацу-доно подтвердила — тело, которого жаждет Юдай долгие годы — живо, способно дарить ему блаженство, но не пригодно для главы клана, потому что пусто. Что ж, скот, что по ошибке стал ей мужем, химе наигрался — вульгарно и жестоко. Потому Ками и не дают ему детей. Не заслужил.       — Добро пожаловать домой, Суйрен.       Юдай дрожит от власти позволять себе звать госпожу по имени, обращаться бесцеремонно и непозволительно близко, словно любовник.       — Думала, я оставлю тебя ему, — пояс змеёй соскользнул на татами. Она не видит его тело и жажду, но скоро почувствует. — Вспомни сколько счастливых дней ты провела в этом доме. Сколько радости было в твоих глазах, пока не явилось это… это животное и всё не разрушило.       Юдай знает как нужно. Настоящая любовь чутка, заботлива, нежна и упоенна. Вряд ли скот сумел хоть раз наполнить её тело женским наслаждением. Юдай, смиренный раб у белых ног, наполнит. Он желал её с тех пор, как увидел на первом сити-го-сан. Он мог бы брать её в те дни, когда лежала в замке, одна, беззащитная, с проломленной головой, но не брал — ведь порядочность удел человека, не скота. А потом Суйрен унесли и бросили, словно свинью под Древо. И где он был — муж — когда почти полгода её, хрупкую, пили и ели черви, как пищу. Пока мог, Юдай не давал ей умереть.       Юката слетела на пол к поясу. Оказавшись обнажённым, нетерпение подступило к горлу. Сладостная тяжесть внизу живота позвала в постель.       — Он терзал тебя, — прошептал Юдай, глотая слюну. Руки обожгло жаром упругих грудей. Он впился в них пальцами, ощущая воспрявшие соски в центре ладоней. — Он делал тебе больно. Но я…       Ткань легко поддалась напору. Треск прозвучал как согласие и желанное его слуху — да.       Юдай неистово припал поцелуями к ложбине меж грудей, потёк языком вниз к трепетному сосредоточию его безумства и похоти. Он умело ласкал языком, впивался губами и теребил подобно крыльям бабочки, собирающей нектар, купаясь во влажности и чувствуя как оживает и набирается желанием его госпожа.       — …я дам тебе дитя.       Исступление стало невыносимым, Юдай отпрянул, раздвинул беспомощные колени и, захлёбываясь шумными стонами, овладел ею. Ярко, страстно, запретно. До звёзд кружилась голова от восторга вторгаться в сокровенную обитель и заполнять её своим семенем.

***

      Хитрец.       Сумире усилила слух чакрой. Пробрался к её домику, затаился в кустах. Помял, паршивец, все камелии.       Слежка началась неделю назад. Сначала пацан присматривался, ходил по краю сенсорики, мялся. Осмелел, видать, расспросив местных и узнав, что Сумире слепа. Вот тут-то и прокололся. Подобрался вплотную к дому, под энгаву, прикрытую камелиями. Прячется который день — обустроился без оплаты за проживание. Сердце бьётся спокойно, значит не боится, что найдут. И правда — девка слепая, чего её боятся. Не увидит же, ха-ха.       Смешно и глупо. Ни тот, кто подослал, ни сам шпион о её способностях не знают. Хотела бы пристрелить, давно бы плыл по реке в сторону заказчика, но ей даже интересно.       Однажды пацан перешёл черту. Сумире вернулась после купанья, тихо вошла в домик, прощупала чакрой и нашла его затаившимся за стеной. Она усмехнулась, намеренно громко топнула в глубь дома. Затем ещё раз. Высунула голову, чтобы он заметил её. Мальчишка, затаив дыхание, перешёл на скользящий шаг, медленно вытекая на улицу. Когда он был у порога, Сумире резко развернулась и свалила его подножкой.       Кости загремели об энгаву, но рот смолчал.       — Так-так, — постучала она стопой по полу. — Ну и кто ты?       Не ответил, притворяясь доской. Доски ведь не разговорчивы.       — Я тебя слышу. А продолжишь молчать, всажу стрелу в жопу!       Шпион, сопя, поднялся. Назвался он Ясэ и разболтал как есть, без утайки — неугомонный Сайго-денка послал выследить неуловимую лучницу. Принцу страшно нужно научиться брать лук правильной стороной к носу, а то тетива хлещет благородное лицо. Сумире втянула щёку, раздумывая. Сайго давно просит, а у неё никак не находится времени. Нехорошо, вообще-то. Она обязана ему жизнью и не отрубленной ногой.       Задница Ясэ облизалась смачным пинком, а на следующий день, ближе к вечеру на пороге домика возник отряд из пяти молодцев дворцовой охраны во главе с Охико Темоцу.       Сердце пропустило удар.       Они стояли друг против друга и молчали. Сумире не находила слов, а Темоцу глотал вину.       — Мы за тобой, — послышался знакомый голос, когда отпущенное время на приветствие командир тупо просрал.       — Зачем?       — Сайго-денка требует тебя. Присоединимся к нему в дороге.       — Заткнись, Кавору, — сквозь зубы прошипел Темоцу. Похоже, они вновь поменяли места начальника и подчинённого.       Темоцу поднялся на энгаву, встал преступно, для женатого, близко. Дыхание коснулось щеки.       — Принц хочет, чтобы ты отправилась с ним в Узушио, где он обучается наукам.       — Хочет стрелять из лука, — согласно покачала головой Сумире. — Я обещала, и поеду с вами. Соберу только вещи.       Темоцу остановил попытку уйти мягко обняв пальцами её мизинец, придержал на секунду. Затем развернулся к солдатам:       — Сегодня остаёмся в Танзаку. Нагоним принца утром.       Шуточки и язвы Темоцу спустил им, и, когда подчинённые скрылись в ближайшей гостинице, смял Сумире в охапку. Вжался лицом в её шею и с дрожью выдохнул. Сумире коснулась его лопаток.       — Ты женат.       Он замотал головой, как капризный мальчишка, отрицающий очевидное.       — Да, Темоцу, — прошептала Сумире. — Ты женат.       Он снова замотал головой.       — Не напоминай, Суми. Не хочу, не хочу, не хочу. Блять!       Соседство с простолюдинами на пользу не идёт. Да и как нужно достать аристократа, чтобы услышать казарменную брань. Сумире улыбнулась, поцеловала его в висок. Не так она представляла их встречу.       — Я… я не… Я не знаю, что сказать, — Темоцу выпрямился держа её в руках. — Н-не хочу оправдываться. Я женился, Сумире. Моей жене двенадцать, она совсем ребёнок и до смерти напугана. Матушка и Сутора кружат вокруг неё как две наседки, а я не видел жену со дня свадьбы. И не хочу её видеть. Она не моя. Это всё какой-то бредовый сон. Мне нужно было уйти с тобой!       — Да, нужно было, — согласилась Сумире. — Но ты не был бы собой, если бы не стал перечить отцу.       Темоцу нежно провёл по её щеке тыльной стороной пальцев и она приняла их поцелуем.       — Я с ума без тебя схожу… — выдохнул он.       — Я тоже.       Вся его нервозность и накопленное напряжение излились вместе с принятием, растворились в кусачих поцелуях и рваном дыхании, истлели в порывистых толчках меж её ног и протяжном стоне облегчения после долгого расставания. Он задышал легко и свободно, словно скинул ношу отчаянья, верно возвращаясь к тому беззаботному, не издёрганному Темоцу, которого Сумире однажды встретила. Отпустило. Наверняка он ждал бурной истерики, слёз, ревности, битья посуды и пощечин, даже стрелы не иначе, чем в сердце, но никак не пылкого секса и разодранных лопаток. Что ни говори, а расслабляет. Темоцу бессовестно рад, рад, что приняла, отдалась, не обвинила, да и в чём бы — Сумире ему никто. Бродяга с Большака. Любовница, а любовницы дарят любовь, а не истерики.       Начинать семейную жизнь с измены затея дрянная, но кто взаправду поверит, что Темоцу станет примерным семьянином по щелчку пальцев отца-манипулятора. С одной аристократкой не срослось, нашли безвольную. Жаль его несчастную жену. Досталась девчонке семейка похлеще дворцовых интриг.       — Сутора говорит — ты что-то скрываешь.       — Конечно скрываю, как любой человек, — Сумире, вздохнув, села, запустила пальцы в его волосы. Темоцу подтянулся ближе, прижался животом к её пояснице и уложил голову на бедро, замурчал от удовольствия. Утопая в расслабленности, неожиданно огорошил:       — Ты Учиха?       — Да.       Невольное напоминание что за кровь питает вены, иголками прошлось по горлу. Давно — Учиха — не относилось лично к ней. Сумире никогда не скрывала свое происхождение, разве что её об этом не спрашивали. Мало ли в Огне темноволосых светлокожих девиц. Без шарингана не Учиха — важное отличие и показатель градуса ненависти к фамилии. Выходит благая сестрица Сутора снова добросовестно довела Темоцу подозрения и тревоги. Надо было всё же подрезать стерве язык.       — Значит твои глаза… — Темоцу помолчал, подбирая слова. — Шитуризенчи Таджима…       — Хватит!       Сумире прикрыла рот ладонью. Она не хотела быть резкой, но и не испытывала желания слышать блядское имя. Таджима обрушивается на неё, едва она пытается забыть о нём. Противно легко даётся его имя. Просто Таджима. Уже не страшно, а буднично и уныло. Обвес мишуры легендарного имени не внушает обморочный трепет как иным, лишь желание сплюнуть лишнюю кожуру с семечки. О резне полукровок Учих Сумире слышала в пол-уха, не до того ей стало сидя попрошайкой у ворот и разбивая висок от безысходности. Таджима забрал глаза и пошёл дальше — резать или любить — все знают уровень крови на его руках.       — Как ты попала в эту мясорубку?       — Не надо тыкать палкой говно.       — Значит он, — протяжный вздох сгустил напряжение. Пальцы Темоцу осторожно коснулись кончика её носа, прошлись к шраму на переносице. — Его арестуют. Сенджу — ты знаешь, отправился в Сталь. Встречу их на обратном пути.       Расспрашивать Сумире не стала, Таджимы и так слишком много, а ей надоело делить удовольствие на троих.       — Что случилось пока меня не было?       — Многое.       — Расскажешь про повитуху?       — Ну… м-м, — Темоцу перебрался головой на колени, нежно поглаживая её ягодицы. — Я давно подозревал, что Ойоли занимается незаконными делами. Нашёл гиблое дело, чтобы не появляться дома. Расследовал, мол жалобы поступают. Не думал, что её казнят. Мне вернули должность и тут я понял, если отличусь на службе, смогу покинуть клан независимо от мнения отца.       Ох уж эта независимость от мнения отца. Лишиться наследства и ускакать в закат с любимой безупречная книжная романтика, и, скорее всего, кажется Темоцу забавным и единственным выходом. Тем не менее, он — аристократ, с пелёнок сосущий золотую соску. Он не представляет, что такое пить из лужи нищету бродяги с Большака, без денег и связей. Сумире не оставит, но дело не в её помощи, а в его упрямом непонимании иной жизни. Справится ли душой привыкший к роскоши капризный сын богатых родителей.       — Ты знаешь, что лук Кариматы сделан из ствола дзюбокко?       Внутри похолодело и разом умерло, как нежные цветы в ночной мороз. Слова впились в сердце, голова затуманилась от опасения, и Сумире перестала гладить его волосы.       — Мне не нравятся твои слова.       Из его голоса пропала наивность и мягкость, появилась неотступная твёрдость, как у взрослого мужчины. Женитьба поставила перед фактом — детские игры кончились, началась взрослая жизнь. Темоцу принял перемену и стал править над ней. Нашли приют его — поднять статус — в свете последних новостей в мыслях всплыл Кадайра-кенсей с приглашением, и Ума-Ума с наставлениями. В каких таких злачных местах прогуливался аристократ Охико, что узнал про охоту.       Темоцу снисходительно хмыкнул, а у Сумире воробьём забилось в груди. Ками, нет, только не он!       — Я принесу тебе его лук, и ты убедишься.       — Мне не нужен лук! — зашипела Сумире. — Мне нужен ты! Живой!       — Знал, что будешь против.       Темоцу приподнялся на локте, ласково поцеловал нервно сомкнутые губы Сумире. Поднялся, пересёк комнату, зашуршал одежной и вернулся на футон. В руки Сумире лёг пухлый конверт.       — Здесь все мои сбережения.       — Не смей со мной так поступать!       — Я делаю это как раз ради тебя.       — Я не стою таких жертв.       — Ты стоишь немыслимо дорого, Сумире.       — Темоцу, — умоляюще простонала Сумире. Были бы слёзы, рыдала бы в голос. — Давай просто сбежим. Нас не найдут, поверь мне!       — Я всё решил, любимая. В этот раз у Кариматы нет шансов. Шиноби, который собирает охоту, учёл прошлые ошибки. Он будет молить о пощаде.       — Но сейчас тебя молю я, а не Каримата! Темоцу! — Сумире вцепилась в его руки. — В ту ночь на меня напали! Если бы не Каримата, я бы не выжила! И мы бы не встретились!       — Да, — согласился Темоцу, целуя шрам на её переносице. — Скажу ему спасибо, прежде, чем снесу башку.       Сумире плотно сжала губы. Виски запульсировали. Темоцу не отступит — мучительное понимание вжало голову в плечи. Года преследования, пока не изойдётся здоровьем разум, пока не угаснет дух в погоне за тенями, а она — одна, старея и растрачивая жизнь в беспросветном ожидании и тоске — та же, как у Ясугари, фанатичная одержимость, неизбежно ведущая к цели. Или к смерти.       — После этих слов не возвращаются, — прошептала Сумире.       Темоцу спал, мерно поднималась и опускалась грудь. Встретив его на пороге дома, Сумире обрадовалась, хоть и уверяла себя в отсутствии любви. Да, между ними нет пожирающей страсти, зато есть уважение и крепкая нужность друг в друге. В объятиях она поняла, что хочет остаться в них на всю жизнь. Быть может однажды, не смотря на угрозу не разродиться, одарить детьми. Скрепляя руки, Йоко благословила их союз. Наверное, это и есть то тихое счастье, о котором мечтают. В дали от родительского дома, в тёплой стране, маленькой деревне, которую Сумире уже присмотрела для уединённой жизни, Темоцу определённо стал бы хорошим мужем, частью её жизни и она бы распрощалась с прошлым. С Таджимой. С планами жестоко ему мстить. И стала бы бы Охико, в охре и оливе. Сумире готова бы, но Темоцу сделал выбор. За двоих. На кого как не на мужчину ей полагаться. Да будет так.       Истрёпанное тельце соломенной куклы лежит в руке мёртвым прошлым. Бамбуковые заколки постукивают, как костяшки, а волосы щекочут кожу. Её надо сжечь, отпустить, распрощаться. Сумире не вспомнила чья она — эта кукла.       — Неужели нет шансов? — тонко пискнула Цуруги.       Сумире остановилась и недолго прислушивалась к ночным звукам.       — Хоть у кого-то они были?       — А ты?       — А я не так очаровательна. Кроме того, распаковать вещи недолго, правда?       Паланкин с принцем нагнали к обеду следующего дня. Увидев Сумире верхом на лошади рядом с Темоцу, Сайго взвизгнул от радости, но его немедленно осадили напоминанием о манерах. Похоже он танцевал, потому что паланкин с принцем ходил ходуном.       Сумире спешилась, подбежала и ногтем постучала по стенке.       — Сайго-денка, — заговорщицки позвала она.       — Слушаю, — отдыхиваясь, отозвались изнутри.       — Темоцу-сан обещает к вечеру покинуть Огонь. И мы встретимся.       В ответ возбуждённо задребезжали деревянные башмачки.       — Да-да-да!       — Сайго-денка-а, — напомнили о манерах.       Сумире хохотнула и отошла от паланкина. Она подождала приближающиеся шаги, и когда плеча коснулась изящная рука, не принадлежащая Темоцу, услышала знакомый шелковистостью голос:       — Здравствуй. Хотел тебя увидеть.       Сумире обернулась, осветила сенсорикой лицо и глазницам своим пустым не поверила — Яманака Сёта. Проводник в сенсорику, даровавший шанс не быть жалкой. Сёта повзрослел с последней их встречи, плечи стали шире, голос чуть ниже, но светящиеся в нём лучи ярче и теплее.       — Это ты, — едва дыша прошептала Сумире и порывисто влипла в него объятиями. Вжалась щекой в тёплую через ткани грудь.       Темоцу тактично кашлянул.       — Я только попрощаюсь, Темоцу-сан, — в его улыбке плещется свет, — и поеду своей дорогой.       Сумире удивлённо отпрянула. Куда и какой своей дорогой отправился не знавший мира вне дворцовых стен трепетный Сёта.       — Ты ведь придворный.       — У всего есть срок годности, Сумире-сан, — в голос проникла усталая горечь.       — Срок. Годности? — по словам повторила Сумире.       — Дырка у него растянулась, — засмеялся позади Кавору. — Слишком большая, чтобы привлекать богатых господ.       Сумире замерла, сдерживаясь от любимого словарного запаса, не для избалованного слуха Сёты.       — Это так?       Подробности дворцовых симпатий разносятся быстрее пердежа, даже тем, кому не интересно — кто кого трахает и кто кого после этого травит. От кого рожают и куда приплод прячут, если оказался замешан высокий чин. Шантаж, угрозы, кровавые разборки — криминал похлеще Куросаки и Харона вместе взятых. Яманака Сёта — актёр столичного театра, коих именуют вакашу — мальчик для утех. Вещь, обычный товар по большому карману. Пока юн и прекрасен его талантом и телом пользовались. Но весна жизни мимолётна, и как только возраст взял его горло хрипотцой, время вышло, тело износилось.       — Мой данна погиб. Я не смог найти себе другого. Впрочем, — Сёта горделиво вздохнул. — Я и не стремился.       Верность одному человеку среди придворных — исключительное чудо. Недаром Сёта им гордиться.       — Кто был твой данна?       — Шимура-доно, — и добавил с нежностью, — младший.       — О-оу-у, — закусила губу Сумире.       — Его убил… — Сёта вздохнул, ком прошёлся по кадыку, подбирая правильность слов как у них, придворных, принято, — … да убил. Каримата. Слышала?       — Да уж…       — В общем, я не оправдал надежд клана, — почти отчаянье и душащие слёзы. — Поэтому вернусь в селение.       — Всё, ради клана, да? — Сумире поджала губы.       У таких, как Сёта, преданность выражается связями в столице. Чем больше и весомей, тем лучше. Он не справился. Очевидно, накажут в соответствии со способностями. Бордель — оставшаяся жизнь шпиона, под тушами далеко не сановников и далеко не мирных, а Сёта, как никто, достоин жить в цветнике, не зная бед и горя.       — У меня подарок для тебя, — Сёта вложил в её ладонь продолговатый предмет в бархатном чехле, сжал ладонями её пальцы. — Пусть он напоминает обо мне.       — У меня нет подарка, но я никогда тебя не забуду, — Сумире прижала к груди чехол, запоминая черты приятного молодого лица. — Рассчитывай на меня.       — Спасибо, — улыбнулся Сёта, глянул на Темоцу. — Да, да, Темоцу-сан, она ваша.       Светлые руки Сёты сменились теплом Темоцу. Она долго следила за линиями уходящей группы Яманака, и уже клялась себе устроить хорошему человеку достойную жизнь.       Передавая Сумире в руки Узумаки, Темоцу запоминал ладонями изгибы её тела. И целовал. Долго, нежно и тревожно, будто в последний раз.