Фиалка

      Под нудный скрип колёс шатающейся повозки мутная дурнота солнечного света блёкло вгляделась в едва приоткрывшиеся веки. Слабость въелась в доски, онемение клокочет жаждой, склеившийся рот шепчет нечто вроде:       — Воды.       Мужской силуэт справа дремал, упершись в борт и запрокинув голову. Он вяло повернулся на голос, очертив смутно знакомое лицо. Слова увязли в мешанине подкатившей тошноты, а к губам прижалась прохлада.       Он глотал жадно, неистово, как глотают последние капли. После ударами пришла боль. Должно быть лбом. Затылок расколол доски в мелкую щепу. Он закрыл лицо сгибом локтя, но вспышки ударов в переносицу сыпались остервенело, нарастающей силой и дробящей искрой. Горло заполнил душный запах и привкус стали. Кровь хлынула на щёки, под затылком собираясь вязким месивом.       Так забивают скот.       Рано или поздно умирает любой шиноби.       Темнота царствует.       Темнота царствует гортанными криками воронов, что наживо рвут из глазниц тёплое мясо. Жжёт болью от скрежета жадных клювов, лезвий каждого пера, взмаха крыльев. Слепота сипит безумием, рвёт немым криком горло. А в хрящах, и сосудах, и связках алчет жажда.       Разогнать вороньё — руку сжали.              Плывущая по волнам, не тронутая смрадом и разложением. Утопленница. Волосы в даль до горизонта, вниз до самого чёрного дна. Пуста и опасна, бледна, некрасива — уродлива. Кусалась, царапалась, грызла калёными восторгом на ровне с нетленным бесстрастие текучих пальцев на коже, замирающими в сложных узорах — он был не против. Она растворялась со скрипом колес — он стремился во тьму быть с ней.       И смеживал веки, и забывался сном.       И ни одна пытка не была столь мучительна как приходить в себя. На долю секунды, прежде поддаться кусачей тьме, мерещилось — жив.       Сознание вернулось яростным воем, трясущимся от порывов дощатым гробом, скрипом и скрежетом металла. Гром давил небо к земле, глушил и дребезжал медными чашками. Молнии стегали скалы, а в воздухе напряжённо висел озон. Тело продрогло и закостенело. Морось сквозила в щели, с упоением въедалась в тепло. Сырая одежда, запах шкур, кислятины и мочённого тухляка.       Небо холодом дышит мёртвому в лицо. Так хоронят. Покойники всё чуют. Всё знают. Но молчат.       —… не вижу.       — Лежи.       Полдень. Ураган сменился прохладной осенью, серостью и хмурью. Мир погас. Сквозь бамбуковые кости дуг тусклый свет сеет дождливую пелену, но воздух сух и жарок. Весь мир — свёрнутый полог, воняющий плесенью и дерьмом.       — О-о, очу-у-ухался.       Мутный силуэт с недоверием изогнул густую бровь, на грудь навалилась тяжесть.       — Куда, блять, лежи.       Во рту песочная крупа. Язык скрежещет ею о зубы. Вода хлынула по затылку прежде, чем он начал глотать, но испарялась, будто в жару. Облегчение не пришло, но стало проще дышать.       Слабый шёпот увяз в песочной крупе:       — Где я?       — В повозке, не бежишь ведь.       Монотонная пульсация у основания черепа ноет болью в плечи и шею, эхом хрипит в голой кейракуккей. Пальцы едва шевелятся, а руки неподъёмные. Чакры нет, будто и не было вовсе. А быть шиноби — просто сон.       — Да-а-а, уж.       Голову бережно приподняли, запахло сухой травой.        — Сколько пальцев?       Размытый силуэт дёрнул нутро тошнотой, но не распался, и тьма не пришла спасти, оставила подыхать от жажды и от боли.       — Чакроистощение тебе не сопли, не сморкнёшься.       Чакроистощение вот оно что. Отвратная, болезненная, изощрённая дрянь предков, от которой умирают медленно и мучительно. Порою инстинкт выживания сутками выворачивает в ломке. Бывает чакра не восстанавливается, а тело выживает, но и остаться шиноби из разряда сказок.       — Как зовут?       Он мучительно зажмурился, вспоминая своё имя, и на миг усомнился, что вспомнит.       Имя. Его имя…       Его имя — лезвие вдов у горла, осатанелый взгляд сирот. Его имя — куски плоти, обломки тел и увечья. Оно скользит на устах — ненависть, боль и страх. Травлено под кожей калёной злобой. Одной рукой он сеет смерть, другой молится.       Веер, окроплённый кровью.       Учиха Таджима.       Глава клана. Шиноби. Отец.       А небритое говорящее пятно напротив — Удо, брат его жены.       Ком тошноты подпёр горло, спазмами сдавил желудок.       Удо уселся на корточки справа, сложил локти на коленях и долго вглядывался в лицо.       — Еба-ать ты приду-урок.       Таджима ответил бы, но смог невнятно дёрнуть плечом, и прикрыть глаза. Голова разболелась.       Травяная слизь затекла под ресницы, глаза зажгло, брызнули слёзы. Сон без сна уступил место осознанию. Тряпка с чавком поползла по щеке, и только тогда Таджима понял, что рядом никого. Руки ватные, реагируют на инстинктах — уже радует. Значит силы возвращаются. Перво-наперво он проверил чакру. Даже во младенчестве, едва покинув лоно матери, у него не было так мало. Тенкецу работают, циркуляция не нарушена, но количество чакры размазано по кейракуккей тонким слоем. Хоть на этом спасибо.       Таджима открыл глаза. Сизая поволока неба по-прежнему душно качается на тех же скрипящих колёсах. Повозка хромает на правую сторону, оси застревают в желобах на долю вздоха, прокручиваются и стонут — воспалённый мозг ужасно раздражает.       — Учиха, заебал вырубаться!       Обзор замостило небритое лицо в россыпи толстых косичек. Удо — не самое приятное, что хотелось бы услышать и увидеть, но как же он рад не расплывчатому силуэту, а сносной картинке.       — Видишь меня?       Таджима утвердительно кивнул.       — Как выгляжу?       — Как… собачья жопа.       Голос охрип и оглох, слова вязнут в густой скрипящей крупе. Он сглатывает и возвращает её на язык и эта гонка претендует на бесконечность.       — Да ты выздоравливаешь! — смех облегчения прокатился по горлу.       — Куда едим?       — В Заяр.       Рядом с повозкой неожиданно возникла голова, в несколько слоёв обмотанная белой повязкой, концы которой свисают подобно кроличьим ушам. Светлокожая девушка, юная, почти ребёнок, цепкими чёрными глазами-стрелками с верху до низу оглядела Таджиму.       — Как хоспоза себя чусвует?       — Халясё-о, — передразнил Удо. — Я же говорил! А ты — померла-померла. Чакрой госпожа разбрасывается, как сопляк трусами.       — Кальмить надо-о.       — Конечно, надо! Только мясом, а не травой!       Над головой звякнула о чашку ложка, звон долбанул по ушам. Девушка сжала губы в негодующий кулёк, от чего, в сочетании с повязкой, сходство с кроликом только усилилось.       — Это чок! — твердо и настойчиво заявила она. — Кольми!       Удо запыхтел, глядя поверх борта повозки. Командовать лошадником не каждой по зубам, а вот у кролика очень даже выходит.       — У-у-х, я б её… хороша жопа! Вот скажи мне, Учиха, почему у монашек всегда такие отличные жопы! Как можно такое сокровище прятать под штанами! Это же бес-че-ло-ве-ч-чно!       Удо отставил парящую приятным рисовым запахом чашку в сторону и помог принять полулежачее. При виде няньки-Удо Таджима срочно захотел потерять сознание, но сознание не потерялось, и чок пришлось сёрбать. Еда по вкусу сопли-соплями, спасибо без соли. Несколько ложек пропали в бездне голода, и у Таджимы кончились силы глотать. Какая-никакая, но еда приятно разогрела желудок, от жары разморило, хотя день пасмурный.       Ещё сутки без движения, бережно копя чакру. Обещанное мясо вместо миски соплей так и не принесли. В рацион дали немного дайкона и бобов, и в повозке стало нечем дышать. К концу следующего дня Таджима, наконец, уселся. Сам. Вид ему открылся широкий, шире чем играть в гляделки с небом, но сам по себе удручающий — серые скалы, серые дороги, выцветшие серые растения — обычная картина Молнии. Повозка шаталась едва ли не последней, вперёд неторопливо шла бело-красная процессия — монахини, послушницы, лошади и повозки. Таджима разогнал головную боль по переносице, и, наконец, нашёл себя замотанным в угрюмо-серое учикате.       — Почему я…?       Удо пожал плечами:       — Пришлось. Видишь ли, паломничество бабское. А я — сопровождающий бедной госпожи из, ух-х, какой далёкой страны, от того и внешность у тебя, — Удо закусил нижнюю губу подбирая слово, — своеобразная. Да-да, госпожа, не смотри так, — задумчивый прищур затерялся в начале колонны. — После всего, я добрался в Намако уже ночью. Обошёл охрану, наткнулся на жилой квартал, а ты всё валяешься — морда в кровище. Попался магазинчик, я в него и ввалился. За покупками, так скажем. Вот, картой там разжился, — за запахом цамцы показался уголок бумаги. — А рано утром мимо шагали эти, паломницы. Далеко я с тобой всё равно не ушёл бы — дороги из порта охраняются похлеще сральни даймё, а погоня за нами, скорее всего, имеется. Ты — тощий, мелкий, сошёл за девицу. Вот я тебя и замотал. Догнал их, наплёл чего-то, не помню уже. Они сердобольные, поверили — вот так и выбрались. Их, дур этих, не досматривают.       — Паломничество? — сожмурился Таджима.       Намако? Погоня? Если задуматься, последним в памяти смутно расплывается дорога в порт. Жилой квартал, морда в крови, как оказался в повозке и почему замотан в бабью одёжу — пролетело мимо. Слабость противно потрясывает, голова кружится, ужасно хочется пить. Простыми движениями он размял мышцы, отметил как затекло тело и невыносимо болят рёбра. Распотрошив учикате и задрав рваную уваги, под цамцой на него уставились россыпь шишек и гематом, разъеденные солью язвы. Надо же — без переломов. Ободранные руки, снятые ногти. Борозда на горле вздулась как кишка покойника — весёлая видать заварушка.       — Почему оно серое?       Удо пристально смотрел, пока Таджима бесславно проигрывал в борьбе с рукавами.       — Оно розовое, Учиха.       Затем Удо наблюдал за безрезультатными попытками собраться себя в целостность. Таджима не дрогнул, но видеть только серый — перспектива не радужная.       — Правильно старейшины тебя никуда не пускают, — вздохнул Удо. — Ты же чуть не сдох.       — Чакрой ты делился? — сменил тему Таджима.       — Я бы с удовольствием, — иронично ухмыльнулся Удо, — но у нас полный рассинхрон. Пришлось искать кто в тебя вольёт.       — И как?       — А задница не болит?       Таджима наскрёб силы глухо рассмеяться. Смех размножился, прокатился по затылку эхом. Удо сменил ехидный оскал на участливый вопрос:       — Ты хоть помнишь чо?       — Учиха!       Пальцы рванули кожу, зацепились за ткань. Нитки треснули, лёгкие глотнули воздуха, и кашель застрял в горле.       — Учиха!       Голос резко удалился, увяз в гулком рокоте и треске. Пальцы с трудом протиснулись между верёвкой и кожей.       Дёрнуло вверх. Сверху камнем вниз. Таджиму подкинуло, но впившийся в горло капюшон, смачно расплющил спиной о твёрдые выступы. Шнурок вдавил костяшки в глотку. Воздух комом встал в ярёмной впадине, свет просел в глазах. Хватая воздух, свободной рукой он вцепился за выступ. Ладонь скребнула шмат слизи, лишь инстинктами ухватился чакрой, не соскользнул. Ноги судорожно упёрлись в опору, Таджима потянул завязки капюшона. Мокрая ткань поддалась неохотно, разошлась волокнами и комок упал в лёгкие мелким вдохом.       Камни сотряслись грохотом. Судорога отдалась во всём теле, невольно заставив ухватиться за камни двумя руками. Капюшон тут же врезался под кадык, острая боль пробила в уши. Таджима бесполезно напряг горло, ещё чуток и сознание уйдёт раньше, чем придёт понимание ситуации. Пальцы снова сунулись под шнурок, сдирая ногтями борозды кожи, рывками сорвали капюшон. Глоток воздуха проломил грудь, сознание поплыло. Вода и небо смешались, понадобилось мгновение сообразить, где верх. Бегло осмотревшись, Таджима ухватился за выступы, прыжками забрался на плоскую поверхность.       Тут он рухнул. Горло зажгло, словно нахлебался свинца. Сотрясаясь рвотным кашлем, тело свело спазмом, но шаринган раскрыл красочную картину всеобъемлющего …       — Охре-е-е-неть…       В пятнадцати шинобьих прыжках, напротив груды дребезжащих камней ощетинился пушками чёрный фрегат. Помпезные красные паруса, ядовито-чёрный флаг с кровавой розой и четырьмя гарпунами — неизменно атрибут женского пиратства. Таджима пересилил сковавший тело спазм, перевалился на спину в чавкнувшую слизь. Жгучая сеть лёгких пульсировала в каждом закутке груди, затмевая на короткие мгновения весь мир. Совсем не время терять сознание.       Дыша часто и поверхностно, когда разум перестал метаться, ища способ выжить, к лопаткам пробрался продирающий холод. Не тот, которым мёрзнет зимой тело, а холод бездны. Ладонь прошлась под слизью, прощупывая чакру. Вода. Катон в кейракуккей настороженно затих перед объёмами и силой. Таджима приподнялся на локте, огляделся — острые шипы, короткие тупые наросты, каменные пластины находящие друг на друга подобно доспеху, не камень, а живое — рог. Или скорее кость, собранная в сегменты, густо покрытая слизью и смердящая зловонием — огромная, вёрткая, наполненная чакрой и не желающая делить территорию. В этих водах Таджима не бывал, и что за твари водятся в глубинах до сего дня не знал, но понял, что ведомый капюшоном, случайно оседлал морскую зверюгу, промысловую или обычную жрательницу людей, но чем скорее слезет, тем лучше.       — Учиха!       Крик позади далеко внизу. Его заглушил мощный рёв. Плотная Ки придавила к поверхности и залп чакры грохнул в сторону судна. Таджима вжался, пытаясь не свалиться. Стремительное движение зверюги вверх с любовью вдавило случайного всадника глубже в слизь. Вопль сотряс поверхность, резкий удар камня о воду подкинул его как пушинку. Прежде чем с придыхом влепиться в нарост, в полёте Таджима узрел несущийся по краю воронки фрегат. По борту скопились люди, потрясая оружием и крича ругательства в сторону твари. Приземлился он неудачно, скользнул, проехался по кости, сочно врезался боком во вздыбившиеся пластины. Рёбра звучно хрустнули, выбили из лёгких воздух. Он сполз и припал к поверхности, ожидая очередной волны ярости.       Фрегат сдаваться не планировал. Засвистели пушечные залпы. Горох ядер пролетел мимо. Зверюга, неистово воя и утробно вибрируя, обрушила волну на борт. Вдогонку оглушительный рокот пустил крупную рябь. Таджима заткнул уши. Его окатило водой и мелкой рыбой, виною расползшейся под спиной лужи он едва не слетел вниз.       Надо выбираться — резонно заметила левая пятка.       Самым простым ему показался путь в сторону Удо, где покатая задница заканчивается грозно щёлкающими друг о друга каменными пластинами.       Таджима потряс головой, проясняя картинку, переполз в тате-хидза и сгруппировался, ловя движение зверя. Чакра сконцентрировалась в стопах и, едва поверхность под ним стихла, стремительно рванул вперёд. Неожиданно зад зверюги каскадом вздыбился, встал каменной стеной и влепил в себя со всего шинобьего маха. Отлетая назад, Таджима разглядел свирепо бьющие воду бронированные хвосты.       — Не смотря на все мои достоинства, красоту и феноменальную харизму, я вполне умею читать книжки. О них знают немногие, ты, полагаю, в их числе. Этот, — Удо многозначительно качнул головой назад, отматывая время, — вилял тремя хвостами. Считать я, кстати, тоже умею. Как его?       — Санби, — удрученно вздохнул Таджима.       — Во-во — три, ебать его в каждый хвост.        Биджуу в плен не стремился. Он подпрыгнул, уже не так высоко, плюхнулся пузом. Волна вздыбилась, налетела на фрегат, размазывая верезжащих пиратов по борту и оттесняя к корме, а перед ошарашенным Таджимой обыденное ругательство виляло неоспоримым фактом, тремя хвостами и ощутимой опасностью. Понимание своей ничтожности, увязшей в масштабе проблемы, потребовало два вдоха раздумий.       Ситуация требует не просто выбираться, а по настоящему сваливать.       К хвостам нельзя, биджуу ими защищается, спереди — отличный вариант на корню убить инкогнито, с бока — шанс застрять раздавленным между пластинами и шкурой. Нужно просто прыгать, желательно, не попадая под удар. В мыслях — провернуть побег шустро и безболезненно, но лёжа на спине биджуу, в слизи и еле дыша — задача чутка усложняется.       Тем временем со стороны фрегата послышались чёткие команды. Бойкая Молния, судя по всему, решила скрасить пустое место Ниби другим биджуу. Присмотрели ближнего. Вот это дела. Военный конфликт Воды и Молнии оскалился кровавой улыбкой. Кому-кому, а Учихам тут не место.       Таджима перевернулся на брюхо, по пластунский пополз в боку, выцеливая случай спрыгнуть и не сломать шею.       Санби глухо зарычал. Пластины задребезжали, рождая внутри землетрясение. Таджима прилип к панцирю чакрой.       Туша, резво для объема и веса, развернулась боком. В сторону фрегата напористо устремилась режущая волна. Таджима поневоле засвидетельствовал как с борта улюлюкающими бусинами, посыпались люди. Шестеро в рыжих храмовых мантиях тащили на канатных растяжках огромный горшок. Возглавил атаку бравый старпом. Меньше всего Таджима хотел узнать шиноби, с ликующим гиканьем бегущего биджуу в лоб. В синей харе и пленительной зубастой улыбке вспоминается стойкое безрассудство Хошигаки, мать его, Маразы. Выходит не избежали они встречи.       Мараза выхватил канат, замахнулся и раскрутил горшок над головой, явно не лупить биджуу по голове, и до Таджимы дошло: горшок — нечто запечатывающее.       Санби заревел, резво развернулся. Звуковая волна раскидала бегущих как щепки.       В уши ударил оглушающий гул, переходящий в высокие частоты. Голова зазвенела от тонкого свиста, заставляющего вибрировать мозг. Он обхватил голову, давясь болью и прижимая лоб к панцирю, и поймал себя в следующий миг скользящим в сторону задницы. Затормозил чакрой, шмат слизи полетел в лицо.       Биджуу подпрыгнул, ударил по воде хвостами, затем ещё и ещё раз. Столб воды накрыл округу проливным дождём. Следом водяной шар рассёк воду. Фрегат взмыл, задержался на гребне, медленно перевернулся килем вверх. Люди вывалились, словно их вытряхнули. Площадь накрыла агрессивная Ки.       Отбивая бока, Таджима пересчитал рёбрами выступы, выразительно промял брюхо и с придыхом грохнулся между пластинами лапы и панциря. Мимо пролетел намертво застрявший меж шипами оторванный капюшон.       И Санби нырнул.       Не успев вдохнуть, Таджима в секунду оказался под водой. Он неловко оттолкнулся в противоположную от бронированного бока сторону, потянулся вверх. Биджуу набрал скорость, размахивая лапами и хвостами, вскрыл толщу океана зияющим проёмом, и рывков вырвался на поверхность.       Воронка глотнула Таджиму в глубину. От недостатка воздуха потемнело в глазах, он почти простился с жизнь, когда подхватила чья-то рука.       Удо выдернул его на поверхность. Глаза залило слезами от соли. Над головой брызнули искры клинка и каменной кожи дотона. На фоне болящих перепонок и вгрызающейся в затылок боли, словно в бочке с водой, в уши ворвался гвалт, скрежет и лязг. Вода, сплошь усеянная телами, мерно качающийся горшок среди рыжих переломанных спин, зев закручивающейся воронки под биджуу. Размазав по щекам соль и сопли, Таджима зло проводил глазами плывущий мимо капюшон, и заметил качающийся, как буй в шторм, фрегат. Напротив — Санби в едва заметной сети печатей, яростно огрызался на мелодию, жутко схожую с той, что преследовала в пути несколько дней к ряду. Фрегат лишился парусов и флага, но не лишился капитана и желания закрыть бреши в обороне. Женский голос пересчитал позвонки. Таджима матерщинно сплюнул.       Момочи Галарка.       В своей неподражаемой юбке. Хромая на обе ноги, морская дева доковыляла на нос фрегата. За ней вышла богато одетая в алое и золотое женщина. На фоне смуглой, растрёпанной Галарки, она выглядела неестественно белой.       — Ты, блять, ещё кто такой? — заревел неподалёку Удо, отбиваясь от хохочущего Маразы.       По правому борту послышались взрывы. Рёв пустил волну, разбивающую о борт судна мёртвые тела. Они лопались, как мешки с дерьмом, и тащили кишки под киль. Поверхность воды расцветала жадными алыми цветами. Следом, словно гранёные хрустальные столбы, из воды посыпались кристаллы. Мелодия оборвалась, печать лопнула. Человек рядом с Галаркой заорал, тыкая пальцем в биджуу. Три одетых в броню хвоста вскипятили воду. Тяжёлая туманная чакра накрыла округу. По воде пошла дрожь. Таджима подскочил, сбил с ног Удо, перекатом вывел из-под удара волной. Мараза с гоготом нырнул.       — Что происходит?!       — Бежим!       Санби рванул на фрегат. Мараза вынырнул рядом с хвостами, истерически гогоча, подхватил горшок. На носу фрегата заорали в разы сильнее. С борта прыгнули четверо в стандартных шинобьих сёдзоку, отличительного синего цвета и белых амигасах — маскировка особых отрядов Воды синсю-рю. Таджима и не припомнит, когда последний раз носил сёдзоку, но совершенно точно — ребята прибыли не загорать. Набрав скорость, они пошли наперерез Маразе. Точными водными снарядами опрокинули назад, вырвали горшок, следом свистнули амигасы, в полёте раскрывшись лезвиями. Мараза отбился отступил на пару прыжков. Двое двинулись за Санби, двое вступили в бой. Галарка вцепилась в орущего. А биджуу обрушил мощь бронированного тела на фрегат. Юбка взмыла в небо, плашмя полетела в воду, биджуу оглушил гудением, и вдруг заиграла мелодия. Санби попятился как залезший в склянку кот.       Таджима драпал, наблюдая со стороны нереальный театр абсурда, когда Удо вдруг остановился.       — Беги! — крикнул Таджима, коротко глянул назад. Удо не шевельнулся.       Таджима затормозил. Кейракуккей распознала знакомое покалывание плетущейся иллюзии.       Это уже ни в какие ворота! Чёртов биджуу!       Шаринган скинул наваждение, разобрал медленно растекающийся в стороны туман. Встали все, Мараза, люди в синем, Галарка. Лицо Удо исказилось в глубокой скорби, он сделал шаг, протягивая руки и шлёпая губами. Шаринган вычленил имена его сыновей, что растут в степи яркими маками. И Удо шуншином рванул к биджуу.       — Стой!       Бесполезно, на импульсе.       Догнать оказалось непросто. И тут Таджима влетел в ловушку — под биджуу разрасталась и набирала обороты воронка. Трупы, обломки фрегата, горшок на канате всё тянуло в себя голодное чрево. И Удо нёсся в ловушку добровольно. Таджима понял — бежать поздно.       Катон сбил Удо с ног, перевернул и притопил в толще воды. Следующий залп метнулся в морду. Огненные ошмётки зашипели на панцире, и Санби лениво развернулся. Пластины, похожие на челюсти, приоткрыли единственный обезумевший от гнева глаз.       И тут же попался.       Голову размозжило болью. Таджима пошатнулся, но контакт не потерял. Биджуу одурело замер, безумно вращая глазом и щёлкая пастью. Поводок ему не понравился — чакра неистово заярилась, вынуждая сложить печати для контроля. Всего три хвоста, а сопротивление бешеное. Он и не думал, что будет так сложно. Удержание таких объёмов чакры требует филигранного контроля. Таджима, конечно, владеет филигранно, но он не ирьёнин, точность и чёткость которых превосходит любого менталиста.       Туман ослаб, Мараза грохнулся в воду, Удо затряс косичками.       И вдруг над бугристой головой вспорхнула дымная бабочка. В шарингане отразился неторопливый замах за луком. Замерло и затихло вокруг. В гулкой тишине оцепеневшего на миг времени щёлкнула тетива, словно лопнула струна на сямисене. Босые ноги лениво опустились на панцирь, и с коротким вскриком в воду рухнула женщина в алом и золотом. Таджима, пялясь на ленивое перекатывание в бледной руке алых на чёрном завитков ротанга, обомлел.       Что тут происходит?!       Прежде чем уйти в темень, он запомнил на лице Кариматы тот же вопрос.       — Не знаю как у вас, Учих, бошка устроена, но держать на чакре биджуу, это не жопу чесать. Когда кровища хлынула, я думал уже не очнёшься, — Удо перехватил настороженный взгляд и усмехнулся. — Зрение вернулось?       Таджима не стал уточнять, что не встань Удо каменным болванчиком от банального гендзюцу, он не лежал бы то бреду, то без сознания. Раненный в молодости глаз горит, не сильно, но терзающе. Кровь — примета плохая, после — зрение медленно, но стабильно падает. Дожил.       — Там… Каримата…       — Каримата как Каримата, что ему будет… — усмехнулся Удо.       Единственная мысль — уходить — билась уже в горле. Пробегая мимо, Удо заметил синего мудака. Тот шустро очухался и, скалясь острыми как бритвы зубами, рванул на остолбеневшего биджуу. По пути он подхватил и откупорил горшок. Орать не орал — охрип наконец-то, и Удо, не нашёл ничего лучше, чем обратить чакру в камень и метко отомстить паскуде, напавшей на невинных путников. Висок смачно лопнул кровавым шлепком. Синий отлетел в одну сторону, горшок в другую. Во имя сладкой мести!       Зверь дёрнулся с цепи контроля, с удвоенным рёвом заколотил лапами по воде. Поверхность под ногами шатнулась — мусор, тела, обломки, синего мудака, горшок, Таджиму и самого Удо потянуло в центр, под каменное брюхо. Каримата проворно оказался рядом с горшком.        Всё закончилось быстро. Панцирную дуру втянуло внутрь, словно песчинку. Воронка схлопнулась.       Таджима стёк словно сопля. Удо нырнул, подхватил. Едва стоя на ногах, закинул его на плечи, копируя коромысло и побежал в сторону скал, но внезапно остановился, когда Каримата закинул канат на плечо. Шрам от стрелы зачесался прям.       — Эй! — во всю глотку крикнул Удо. — Э-эй, ты!       Сначала развернулась лохматая голова.       — Да-да, ты!       Каримата несколько мгновений оценивал значимость предполагаемого соперника. Затем развернулись плечи.       — Учиха сказал, что ты — барахло!       Удо подкинул Таджиму на плечах, добросердечно похлопал по заду.       — Я хочу сразиться с тобой! — Удо ткнул пальцем в страх и ужас богачей, Духа Дорог, Виткась Сайрына и ещё Ками ведают как его кличут. — Один на один!       Каримата заинтересованно склонил голову к плечу, вытянулся в струну и опёрся о горшок.       — Ярмошник! Помнишь? — Удо рывком раздвинул запах одежды, показывая шрам от стрелы. — Ты промазал! Давай сразимся! В че-естну-ую.       Сингето растворился, словно пепел выпущенный на ветер. Каримата сыто улыбнулся, по острым зубам прокатился белый кончик языка. Он театрально поклонился и рассыпался в тени так же как сыплется прах.       — И пришёл я к выводу: вы с Кариматой словно хуй и яйца, вас разлучать нельзя! Вы друг без друга грустите! Я ему вызов бросил, а он хоть бы бровью повёл, шкет малолетний.       Таджима обнаружил, что ему больно говорить. Горло распухло и саднит. Голос сел и оглох, слова царапают, будто глотку набили землёй. Ограничился гримасой.       — Не знаю почему его боятся. Он хоть и пацан, всё равно — воин, воины от схваток не бегают. Сказал как отрезал — вызываю на бой, а он всё на задницу твою пялился. Привет передавал, а как кланялся, как кланялся!       На изумлённый взгляд Удо пояснил:       — Синий этот вот так же пялился, и девка в юбке. Они, кажется, тебя знают. Молния всем разнесёт, что ты держал биджуу, пока Каримата запечатывал.       — Это… под…подста…ва…       — Так и есть, я свидетель, но кого ебёт правда, когда тебя можно шантажировать? Выглядело так, что ты от души старался.       Таджима смутно помнит момент исчезновения биджуу в чреве горшка, с него словно лицо сорвали и — темнота.       — Что это значит? — Удо дважды коротко ткнул в висок указательным и средним пальцами. — И указал на тебя.       Знакомый жест оставил нарочито равнодушным. Впервые Каримата показал жест на танабате в столице, когда собирался нежно вскрыть Тарои глотку. Что имеет в виду Дух, Таджима и сам бы рад разведать. Залезть в лохматую башку, вывернуть мозги до самых грязных мыслей и раздавить его личность между пальцами словно сочную гусеницу.       Таджима прикрыл глаза, показывая конец разговора, откинул голову на бортик и затих.       Он вроде не спал, копался в воспоминаниях — мысли роились, опережая друг друга и создавая какофонию мнимых звуков. Первая встреча с Мидзуэ особенно ярка — она, изящная и растерянная, под строгим господством отца и брата, украдкой глазела на полюбившегося пацана из Учих, взглядом жарким и жаждущим, предвкушение красило щёки в смущение и отчаянное ожидание нервно комкалось шарфиком в тонких пальцах. Но это был далеко не Таджима…       Их сыновья вырастут сильными, возглавят оба клана, если тучи случайных отцовских промахов на нависнут над ними губительной бурей. Таджима не просил ни о чём, не умалял Ками, не ждал подачек от судьбы и всё о чём хотел бы, но смолчал — вернуться к ним.       Разбудил нежный голос, и он не сразу понял, что голос сплетается из множества — песня.

我等身中生花，不可採取。

Юй-ву-шэнь чжэ хуай-хуа шэн, фу-бу-кэ цай.

(우리 몸서 피어나 꽃, 우리 못 거두나.

Uri mom-seo pieona kkot, uri mot geoduna.)

邪神之手，自身之手，悉以花爲爲。

Се-шэнь чжи-шоу, Джа-шинь чжи-шоу — хуа цзы е цзо.

(악신의 손, 자신의 손 — 꽃은 그 짓이라.

Ak-sin-ui son, Ja-shin-ui son — kkoch-eun geu jis-ira.)

母神憐我等，自天而降，臨於塵世。

Шэнь-му лин минь, сянь юй тянь эр цзянь ди.

(어머니 신, 우리 불쌍히 여겨, 하늘서 땅에 내리시니.

Eomeoni-sin, uri bulssanghi yeogyeo, haneulseo ttange naerishini.)

我等欣然，欣然于其奇茲。

Юэ юэ, жэнь юэ, тянь ди юэ ци лин.

(기뻐하나, 세상 기뻐하나, 신의 이적 보나.

Gippeohana, sesang gippeohana, sin-ui ijeok bona.)

彼育大樹，以身中之氣養之，然我等以背信報之，生出子嗣。

Да-шу шэн шэн, и ли чжи чи шэнь, ай хуа фанъ и пянь цзин.

(큰 나무 길러, 몸의 기운 먹이시니, 사랑 대신 얻은 건.

Keun namu gilleo, mom-ui giun meogishini, sarang daesin eodeun geon.)

子，子，哀哉！彼乃爲母望之殺手，血之詛咒。

Бэй и, цзы е.

(배신과 아이라.

Baesin-gwa aira.)

惡目千手，天之愁。

Цзы, цзы, ай цзы — ша-ван чжи сюй, сюэ чжоу чжи чжоу.

(아이야, 아이야, 어여쁜 아이야 — 어미의 소망 죽이고, 피의 저주라.

Aiya, aiya, eoyeoppeun aiya — eomi-ui somang jugigo, pi-ui jeojura.)

母生三子，以得其樂；然長子反母，遠離宅第，背其慈。

Се му, тянь чжи чжоу шоу.

(사나운 눈과 하늘의 천 손이라.

Sanaun nun-gwa haneul-ui cheon son-ira.)

血被千年詛，月無所居，生即焚如枯草之火。

Шэнь-му сан цзы, фу юй цзай чжун.

(어머니 셋 아들 낳아, 그 속에 복 찾으시니.

Eomeoni set adeul na-a, geu soge bok chajeushini.)

轉輪，轉輪，生之輪，毋令惡神復還，復還於歲後。

Чан цзы бэй, му юй чжи ли.

(큰 아들 배신하니, 집 멀리 계시던 날.

Keun adeul baesinhani, jip meolli gyesideon nal.)

首子常殺，彼致亂與死。

Сюэ чжоу ван ши, юэ шан у чжи.

(피는 저주받고, 달에는 자리 없나니.

Pi-neun jeojubatgo, dal-eneun jari eomnani.)

逢其目，速殺之，毋使光滅。

Шэн эр шэн, жу хоу цзи цао.

(마르풀 속 불꽃처럼, 나고 타오르나.

Mareupul sok bulkkotcheoreom, nago taoreuna.)

種木，種木，灌潤之，醒其賜，毋怠。

Чжуань лунь, чжуань лунь, цзы шэн бу сюй се шэнь фанхуэй.

(돌려라 바퀴, 돌려라 생명의 아이, 악신 돌아오지 못하게.

Dolryeora bakwi, dolryeora saengmyeong-ui ai, aksin doraoji mothage.)

花自我身綻，不爲我所採。

Бай ши хоу фу.

(백 년 지나 돌아오리라.

Baek nyeon jina doraorira.)

凡君所能者，招獸歸家。

Ша чанг, би шэн хунь и сы.

(첫 아인 항상 죽여라, 혼돈과 죽음 낳으리.

Cheot ain hangsang jugyeora, hondon-gwa jugeum naeuri.)

吾招，吾招，諸獸歸家。

Цзянь му би ша, бу жун ми гуан ми.

(눈 만나면 곧 죽여라, 빛을 잃지 않게.

Nun mannabomyeon got jugyeora, bicheul ilchi anke.)

      Таджима слушал. Давно не было так спокойно. Песня плыла ввысь, унося гармонией и размеренностью, в тёмное небо, утыканное блёклыми белыми точками. Рядом подпевал мычанием Удо. Таджима толкнул его носком в бедро.       — Ты понимаешь?       — Не-е-ет. Это язык Шёлка, я в нём не силён. Но все монашки болтают об одном и том же.       — О чём?       — Великом Древе, Великой Матери, у них там всё, блять, великое, особенно задницы.       — Песня о больших задницах?       — Ну-у, — Удо вздохнул, хрустнул шеей, — понять-то не сложно… в общем.       Учиховская вопросительно бровь выгнулась.       — Ты не смотри, что у меня рожа тупая, на деле я очень образованный.       Таджима усмехнулся, качнул подбородком на вышеупомянутую рожу.       — А это что — маскировка?       — Да тебе всё лучше и лучше!       Удо помолчал, прислушиваясь.       — Что то про тяжёлые роды, и убийство первенцев, — он нахмурился, — тоже мне монашки Великой Матери. Хранительницы детских жизней.

吾記其名：一比、二比、三比、四比、五比；

Му-дун, му-дун чжун, гэн и цзяо шуй, лин син бу ду.

(목둔이라, 목둔이라, 심고 물 주어라, 은혜 깨어나리.

Mokdun-ira, mokdun-ira, simgo mul jueora, eunhye kkaeonari.)

再數：六比、七比、八比、九比、十比、並大十一比！

Чжун и цзяо шуй!

(심고 물 주어라!

Simgo mul jueora!)

吾招之，吾招之，諸獸歸家。

Юй-ву-шэнь чжэ, хуа юй шэн, фу-бу-кэ цай.

(우리 몸서 꽃이 피나, 거둘 수 없도다.

Uri mom-seo kkoch-i pina, geodul su eopdoda.)

母復歸，春樹再榮。

Нэн чжи чжи, чжи шоу хуай цзя.

(네가 할 건, 짐승들 집으로 부르리라.

Nega hal geon, jimseungdeul jib-euro bureurira.)

吾招，吾招，諸獸歸家。

Ху чжи, ху чжи, цзюй шоу хуай цзя.

(부르리라, 부르리라, 짐승들 집으로.

Bureurira, bureurira, jimseungdeul jib-euro.)

吾記其名：一比、二比、三比、四比、五比。

Во цзи, во цзи, минь — Ичи-би, Нии-би, Сан-би, Йон-би, Го-би.

(기억하나, 기억하나, 이름이 — 이치비, 니이비, 산비, 연비, 고비.

Gieokhana, gieokhana, ireumi — Ichi-bi, Nii-bi, San-bi, Yeon-bi, Go-bi.)

      Знакомые слова ужалили слух. Таджима откинулся от бортика и прислушался.       — О биджуу?       — Да и о них тоже. Знания Культа Древа обширны. Правда, знаниями эти бабы не делятся.       — Какая связь между культом повитух и биджуу? — непонимающе нахмурился Таджима.       — Да никакой, собирают всё подряд. Лишь бы пелось.       Древние песни несут сведения о давно забытых временах, запрещённых техниках или утерянных учениях. Задолго до рождения прадедов прадедов Таджимы, во времена, когда знания передавались из уст в уста, сложение песен приравнивалось в высокому искусству наравне с живописью и стихосложение, ведь вложить в текст не прямое указание, а намёк, чтобы разобрались лишь сведущие — дело непростое. Секретность сыграла с современными шиноби гадкую шутку — приходиться перепридумывать техники заново, а могли бы ваять новое. В итоге важное о Матери, Древе и биджуу просто песня, без шанса узнать вложенный смысл.

一、二、三、四、五——非盡也！

И, эр, сань, сы, у — фэй цзин.

(하나, 둘, 셋, 넷, 다섯 — 다 아니로다!

Hana, dul, set, net, daseot — da aniroda!)

再數之：六比、七比、八比、九比、十比，並大十一比！

Цзай шу и цы — Ло-ку-би, На-на-би, Ха-чи-би, Цзю-би, юй да Чжу-би!

(다시 세어보니 — 로쿠비, 나나비, 하치비, 큐비, 큰 주비라!

Dasi seeoboni — Roku-bi, Nana-bi, Hachi-bi, Kyu-bi, keun Jubi-ra!)

吾再招，吾再招，諸獸歸家。

Ху чжи, ху чжи, цзюй шоу хуай цзя.

(부르리라, 부르리라, 짐승들 집으로.

Bureurira, bureurira, jimseungdeul jib-euro.)

母復歸，春樹再榮。

Шэнь-му фанхуэй, шу цзай чун шэнь чжун хуа.

(어머니 돌아오시리, 이 봄에 나무 꽃 피우리라…

Eomeoni doraoshiri, i bome namu kkoch piurira…)

      Они помолчали. Песня стихла, и началась снова, а заварушка у Намако встала перед носом большой проблемой.       Сначала Ниби, следом Санби. Каримата собирает биджуу, и не важно — продает или выполняет заказ. Факт, что он охотится, и у него неплохо получается, на лицо. И вот он — резонный вопрос к Яманака, что варварски спёрли у живого полукровки глаз. Сидят, конечно, тише шептуна, но шаринган… биджуу… что бы они там не удумали в своём тихом болотце тройственной любви и взаимопонимания, навестить их не помешает. Крутится неладное у родных границ селения, и гарантии, что они не поимели интерес к Девятихвостому никакой, но рано или поздно придёт и его черёд. Вряд ли селение переживёт атаку Кариматы, учитывая как лихо косматая сволочь разделывается с Учихами. Понятное дело успеха Дух не достигнет, ибо сам Таджима успеха с Лисом не очень-то достиг, но вот девку надо припрятать. Последние годы, судя по чакре печати на пальце, она так и остаётся в Куросаки. Куда ей слепой и безмозглой деваться. Тем лучше. Но озаботься стоит. Когда Каримата поймёт, что Лиса у Учих нет, судя по его возможностям, он пророет носом тоннель куда надо, и куда не надо тоже.       — Если тебе лучше, надо уходить. Бабы сворачивают в Зиватар, нам там делать нечего.       Таджима согласно кивнул.       Не прощаясь, к утру, они покинули процессию.       Идти в глубь страны небезопасно, и дело не в злых шиноби, натыканных на каждом закутке, волках Ивоками или мастере Кунг Ци, обитающих на севере, а в том, что дальше непролазная тайга и каменяк, отсутствие инфраструктуры и элементарных условий для туристов, не говоря уже о том, что страна Молнии в прямом смысле обрывается отвесной скалой в расстояние примерно сутки пути. Если свалится с края, то лететь несколько часов, обдумывая собственный идиотизм.        Дорога к Немой Гряде больше похожа на интуицию, но всё ещё теплится надежда найти на берегу лодку. Таджима примерно прикинул сколько дней лежал без сознания, чёртова Зоё, икнись ей за чашечкой чая, напутственным — быстрой дороги — прокляла, зараза. Он всё дальше от дома, всё длиннее путь, а гарантии что Козаичи в Ханагибане — никакой.       Пешком шли весь день. Таджима набирался сил, копил чакру. Интересно, столкнись он с мастером Кунг Ци в этот раз чьей закончился бы поединок? С тех времён поднатаскался в гендзюцу, но надо полагать и сам Кунг Ци не в носу ковырялся. Лоб пробрало зудом — на ошибках учатся.       Вечером Удо притащил горную козу. Он не стал уточнять наличие на лице отпечатков копыт и отсутствие у козы головы. Кто кого бодал яснее ясного, но Удо пояснил и без просьбы:       — Сел посрать и надо же этой суке в жопу рог сунуть!       Таджима плакал и готовил, ел и давился — слишком живое воображение. Слишком яркая картина — металлистов учат представлять в подробностях — залог хорошего гендзюцу, но не учат как перестать ржать.       Следующий день начали с неторопливого шуншина, к закату добрались на побережье.       Немой гряда называется потому что место это долгое время не слышало звуков — ни людских голосов, ни шума волн, ни крика чаек. Оно говорит за себя — под морской толщей среди кораллов и скальной породы покоятся сотни кораблей, стонут тысячи душ.       Таджима посмотрел в отражении на разбитую, опухшую рожу, изрезанные лопнувшими капиллярами воспалённые глаза — да уж, так Босеки не отделывал, как случайно отделал биджуу. Впервые за много дней он избавился от слизи и запаха, отмылся от крови. Порция свежей соли душевно облизала раны, но ирьёнины говорят — полезно. Отсыпаться и отлёживаться уже не позволило время.       Море постелило лазурные мягкие волны в дороге к Пьяной деве.