Фиалка

      Рино хмыкнул, поймав себя на долгом изучении сидящей напротив девчонки. Голая, обритая, она смотрела в ответ тупым взглядом в упор. Без угрозы или предупреждения, без напряжения в позе, лишь со вниманием, граничащим с сумасшествием. Одичавшая особь, гонимая инстинктами и голодом.       В тот день Каримата-сама с отвращением нашёл иссохшие трупы. Они лежали вповалку словно сволоченный скот. Истерзанные муками и лишениями лица возносили к потолку безмолвные крики. Десятки женщин. Десятки детей. Это была община, на которую несколько лет назад набрёл Дух Дорог — Рино знает, потому что голодный и избитый шёл следом.       Вскоре выяснилось, что община — секта, а правит ею психопат. Мужик средних лет, как все одинаковый, но языком его словно правил акума. Овдовевшие женщины, заколдованно шли в объятия, давали власть над родными детьми за еду и крышу. Иных мужчин он терпел в качестве работяг — безвольных, безропотных, кастрированных. Он упивался вседозволенностью, призывая в постель названных дочерей и сыновей, выдавал грязь за волю богов.       Каримате-сама глубоко плевать на жизни людей, но губить детей — грех, а до грехов он охочий. Наверное, там, в мире духов, дети — богатство, не даром до семи лет их могут отнять Ками. Обыденный выстрел в горло, не доставая сингето, дал шанс общине вести хозяйство без насилия и тягот, процветать, расти и жить.       Результат — обтянул кости восковой кожей.       Каримата-сама не учёл простую, словно мычание, бабскую похоть покоряться и раболепствовать перед членом в штанах. Они оплакивали тирана, вместо готовки пищи, кляли свободу вместо заботы о детях. Измотали хозяйство бесплодием, обрекли голодом скот. Грех не видеть большое горе маленьких детей, грех не считать их за людей. Каримате-сама не жаль ни матерей, ни их заморенных голодом выродков, жаль усилий.       Вырванная зубами свобода ценнее дарованной.       Мёртвецкую тишь вдруг прорезал едва уловимый шорох.       — Выходи.       В тенях замешкались, но поняв оплошность на свет вышло чумазое существо, голое, грязное с колтунами на голове и диким, словно у волка, взглядом. Три долгих года, до того как спаситель на пару с Рино навестил спасённую общину, оно выживало среди покойников. Существо остановилось в десятке шагов, прижимая ко рту голову тряпичной куклы. Живыми в нём остались только глаза, жгучие и острые, каким нечего терять, в которых явно боролись желание напасть и понимание перевеса сил.       Каримата усмехнулся.       — Удивительно — живая. Идём со мной.       Существо приняло протянутую ладонь. Не сказало ни слова. И не сказало до сих пор.       Лысая голова покрылась потом, крупная капля стекла по лбу сквозь бровь и ресницы и расплылась по глазному яблоку. Она упрямо пялилась пустым, голодным взглядом, без просвета хоть какого-то интеллекта, и не моргнула, словно лицо — маска. Существо обрили и отскоблили от грязи, прежде чем разглядеть в ней девчонку. Рино искренне не понимает, чем привлекла Каримату-сама эта вшивая гниль. Он предан, исполнителен и старателен, но с момента как попал в группу, не приблизился ни на шаг. Даже командир асигару он больше из нужды, чем доверия, а оборванке милость достаётся задарма. Найдёт ли Рино мозги, если раскроит ей череп, выжмет ли хоть звук, если станет резать на куски. Должна же быть в ней капля настоящего.       Девку кличут Хаэ — муха. Блёклая, банальная и вездесущая — сиротка, каких десятки сотен, забитая молчунья — муха — способная жрать дерьмо и проникать куда угодно. На мух не обращают внимания, от мух отмахиваются — случайная игрушка Кариматы-сама.       Рино тихо выругался в сторону, плеснул в гуйноми алкоголя.       Ками-сама, как же истрепалась их пёстрая компания, если подобное отребье приходится кстати. Раньше асигару было пятнадцать — шальные парни, живущие всякий день как последний. Рино скучает по тем временам. Успешные рейды золотили карманы, в руках ластилось превосходное оружие, на члене всегда стонала красивая «тёлочка», в отёко плескалось саке, а стол был полон и разнообразен. Асигару — невидимки, тени — сильные, борзые и стремительные — нигде и повсюду — такова грозная сила. Ни шиноби, ни даймё, никто не мог их остановить. Слухи и страх ласкали уши — асигару Духа Дорог заслуженно считались непобедимыми.       Ровно до Учих.       Первая же стычка унесла половину, а схватка в Этого покончила с отрядом под чистую. Оказывается, асигару не натыкались на сильных противников. Промышлять дорожными грабежами, где из охраны максимум наёмники не самого высокого ранга, да убийствами, где прирезать надо спящих, далеко не то же самое, что ввязаться в бой с клановыми шиноби.       С тех пор группа из пятнадцати осталась в прошлом. Беда не в отсутствии желающих, а в треплющихся языках этих желающих. Информация о Духе и асигару стоит неприличных цифр. Ни одного, и не двух Рино задушил голыми руками, прежде чем Каримата отказался от затеи собрать группу по новой. Вскоре Кёга распределил обязанности между оставшимися. Так Рино и Косуки получили звания командиров. Рино отвечает за подбор наёмников, Косуки за подготовку вылазок, за склады и сбычу награбленного отвечают оба. Кёга носит заказы, контролирует всех, а Каримата-сама там, где необходим.       Рино распластался в узкой ленте бассейна, раскинув локти по одним бортикам, а пятки по другим. Косуки увёл пассию для частной беседы. Девушка-служанка принесла закуски и выпивку, уселась рядом на бортик и принялась массировать шею и плечи. В тепле неспешного потока воды, под нежными руками Рино почти размяк.       В Абельхаяте купальни называют термами, отдалённо роднящимися с сенто, но с экзотическим колоритом и сервисом. Внутри терма под названием «Верблюжья Губа» напоминает формой лист клевера. В центре жаркой круглой комнаты высокий каменный постамент горячий на ощупь, на нём купальщицы моют гостей. От жёсткой ткани, пышной пены и нежных женских рук Рино испытал истинное удовольствие — никогда в жизни он не был так чист и так приятно не пах. Вокруг постамента неглубокий — по грудь сидя — бассейн с проточной тёплой водой, в котором Рино нашёл приют после купания. У стен лежаки и огромные медные тазы с чистой водой. По полу стелется ароматный пар. Справа стрельчатый вход в парилку, слева — комната с большим бассейном, по центру — массажная. Над головой искусная каменная резьба сферического потолка. Сквозь вырезанные звёзды льёт свет, рассыпаясь на стеклянных пластинах мягким светом. Абельхаят — удивительный город. Средоточие благ и пороков, где роскошь соседствует с нищетой, голод бродит под руку с деликатесами, где к морю ногтям прорыт тоннель, чтобы создать оазис в пустыне и соперничать с Кабутрой за право называться столицей Ветра. Лишь здесь из песка могло возникнуть такое произведение как — стекло — гордость, даже — гордыня, охраняемая надёжнее покоев даймё. В такой красоте законом запрещено распутство. Но если ты — Каримата, у которого на руках компромат, и, для своего горячо любимого Кёги, полностью выкупил терму с постоялым двором за золотые денежки, то хозяева не станут уточнять нет ли в образцовой компании бандитов пары-тройки лиц облегчённой морали. Без сомнения есть.       Рино невероятно повезло быть здесь — среди роскоши и удовольствий.       Однако главное в жизни везение случилось в день, когда Каримата-сама пришёл по душу богача, а Рино всё ещё оставался ребёнком. Стоял ледяной декабрь, задний двор зажиточного дома гудел немногочисленными зеваками, а от мясника несло свежим перегаром. Его поймали на краже, без суда, по приказу хозяина потащили казнить. Глупо было выторговывать жизнь взамен на отрубленные руки, и сидя на коленях перед грязным чурбаном с протянутой на отсечение правой, он трясся от ужаса. Каримата-сама выкупил его.       Много позже Рино понял, за что получил второй шанс. Он не знает своих родителей, но знает, что мать, на счастье, трахалась с правильным шиноби, оттого в запасе чакра и восприимчивость к теням. Судьба Рино похожа на судьбу всех беспризорников. За шестнадцать лет — по крайней мере он насчитал шестнадцать — чем только не занимался. Помнит себя примерно с четырёх, первое воспоминание — бег, в спину летят камни и визг, а в грязных руках огромная редька. Рядом такой же, только белокурый, голубоглазый оборвыш без родителей, но с желанием жить. Грязь на нём выделялась особенно бодро. Откуда друг, Рино не знает, он просто всегда был. Выживали вдвоём: воровством, драками, порой заданиями принеси-подай. Проще было бы продавать себя. Рино не продавал. Он бы может и рад, но природа одарила, мягко сказать, непривлекательностью. Щербатый рот, крупный нос, запаршивевшая голова — на такую красоту не найти любителя. Их домом считался земляной закуток под мостом, где глубокой осенью их голодных и озябших приметил господин. Рино получил горсть настоящего риса, а друга забрали. Через несколько дней истерзанное, замученное до смерти тело нашлось в овраге. Шок, испытанный в тот день, вложил в детскую руку оружие. Не каждому даётся талант убивать. Многие кичатся, но убийство для них всё же немыслимое, когда дело доходит до первого удара.       Он даже имени его не помнит.       Алкоголь продрал крепостью. Рино ещё раз окунулся головой в работу, припомнив разношёрстную компашку, которую собрал. Большая часть — проверенные шиноби, любящие быстрые денежки за короткую работу, завсегдатаи сходок на Большаке, к кому есть толика доверия. Двое новых, по рекомендации. Собирать группу раз за разом становится сложнее. Одни умирают, другие пропадают или отказываются, насмотревшись один раз на работу асигару. Простые задачи в контроле не нуждаются, с ними справляются и командиры. Предстоящая миссия в Табари видится дохера серьёзной, ведь наёмники никогда не встречаются с Духом лично — безопасность превыше всего. Полный состав с Кёгой и Кариматой-сама, что должны с минуту на минуту, невольно возводят миссию в ранг — никаких шансов. Поэтому и «Верблюжья Губа» — лучшая из терм — расслабиться, смыть малодушие и подумать хорошенько над желанием сорвать куш, а, возможно, и жизнь, вдали от дома. Хотя шансов давно нет — выданное раз белое перо исключает шанс вернуться к обычной жизни.       В массажной протяжно застонали, ритмичные шлепки удвоились. Косуки дерёт пассию. Идиллия.       Под потолком, где между вырезанных звёзд тень гуще всего, клубок эфемерной бестелесности собрался в туго обтянутое бинтами худое тело. Множество раз Рино наблюдал как бледные ступни опускаются на поверхность, но впечатляет как первый раз. Каримата-сама уселся в позу лотоса на камне, неторопливо хрустнул шеей. Муха принялась мять его плечи.       Мощь Духа Дорог растёт вместе с возможностями Кёги. Зависимость друг от друга очевидна так же, как и возрастающая сила асигару — всё, что Рино узнал. Сначала связь казалась стечением высших сил, но теперь Рино уверен — убей одного и легендарность осядет словно дорожная пыль. Он не единственный, кому интересна истина — любопытные время от времени обращаются за подробностями. Чтобы болтать нужно быть смелым. Рино, безусловно, смел, но не видел такой цены, за которую развяжется язык.       — Каримата-сама, — поклоном головы приветствовал Рино.       — Что с Цукури?       — Сразу к делу, — лениво вздохнул Рино и огляделся в поисках бутыля с алкоголем. Каримата-сама указал на искомое пальцем. Рино плеснул по кромку в две гуйноми.       — Цукури дали одного. Обещают лучшего, но всё, как обычно — в сравнении.       Гуйноми отвесили взаимный кампай.       — А ещё они выставили нам условия.       Разговор прервался шагами. Кёга присоединился последним. Упакованный в чёрное, он пересёк купальню, стянул плащ и уселся подальше ото всех, в темноте, словно свет причиняет физическую боль.       Не сводя взгляда, Рино шумно отхлебнул из алкоголь.       Кё-ёо-га. Извечно больной, мрачный хер, болтающийся словно глист в помоях. Загнанная тёмная лошадка, которую неплохо бы добить. Каждый день на последнем вдохе, и всё никак не издохнет, грёбаная королева драмы — вскрытые вены, лужи крови, мраморная бледнота и всецелое внимание Кариматы-сама. Багровые шрамы от запястья до локтя высокомерят перед другими — запретные техники сосут его жизнь, так же хорошо, как член шлюха. Большее, на что Кёга был способен — двое самых сильных асигару. После Аматерасу, управляет десятком. Ублюдок в совершенстве владеет интоном и омъётоном, но есть и тайная стихия, способная собирать непостижимую-тяжёлую-потустороннюю мощь Кариматы-сама, превращать её в чакру и наделять остальных — чтобы принимать, нужны те же стихии, а лучше их сочетание. Все асигару в группе — теневики, но без Кёги — обычные бандиты. Рино усердно тренируется, чтобы однажды выпытать секреты из тщедушного тела и стать лучшей заменой. Он страшится потерять хрупкое доверие, страшится слететь за ненадобностью с иглы дикой, необузданной силы. Словно опий пускать тьму по венам, снова и снова чувствовать себя — Богом. Крошечное зёрнышко в десну, что разрастётся грозным шиконом — Мёртвой Душой. Кёга зависим от ощущения пульса рядом с Кариматой-сама, за что и ломает несравнимо с другими.       Абельхаят — для него, и лучшая в городе терма — тоже.       Рино почувствовал жгучий взгляд, вбивающий в висок костыль недовольства — Кёга оценил наёмников. Хых, ребята гужбанят в кабаке с выпивкой и бабами — что им ещё делать. Но в кисейном принце тьмы раздражение вызывает не пьяные шиноби, а конкретно — Райши. Он далёк от теневиков, как луна от солнца — шикон ему что мёртвому стояк, зато райтоном долбит похлеще умельцев Молнии. Его способности шикарно вписываются для миссии в Табари, а нравиться выбор или не нравиться, Рино глубочайше похеру.       Протяжный стон заставил Кёгу впериться взглядом в сторону массажной.       — Так кончают, Кёга, — презрительно уколол Рино.       Косуки вышел довольный и мокрый, на ходу присоединился к зубоскальству.       — Верно, — выдохнул он, зачерпнул воды и жадно глотал пока не увидел дно, — доставай член.       — Долго будешь оставаться девственником? Это уже неприлично! Помни сиськи, будь ты мужиком!       — Или тебе парнишку? — подмигнул Косуки, качнул подбородком на размякшую, игривую пассию, кошачьи растягивающуюся на лежаке. — Малыш не против, я его как раз размял.       — Вас это не касается! — холодным спокойствие остудил Кёга.       Он действительно считает, что отлично обманывает тех, кто рука об руку с ним много лет.       — Ну-у-у, начинается! — Рино перешёл в бесчестное наступление. — Каримата-сама, долго ваша правая рука будет втихаря дёргать на ваш изумительный образ?       Кёга вспыхнул краской и аж дёрнулся. Косуки предостерегающе осадил вздернутой ладонью — любой из асигару владеет оружием, Кёга на этом поприще пустое место.       Каримата-сама движением плеча отстранил руку Мухи. Муха соскользнула с постамента и шмыгнула за ширму раздевалки.       — Это так? — кончики зубов влажно оголились. — Ты не пробовал женщину?       Уличённый в целомудрии кисейный принц тут же охладел.       — Вот видите, — махнул рукой Рино, моментально прочитав надпись на лбу Кёги о желании провалится в дзигоку.       — Подойди.       Косуки присоединился к Рино скопировав его позу в бассейне, угостился яствами и присосался к горлышку бутыля с интересом наблюдая происходящее.       Кёга повременил, не решаясь, но приказ исполнил.       Каримата-сама стёк с камня, вытянулся напротив Кёги — мелкий, сухопарый, на голову ниже — и не скажешь, что за фасадом чудовище. Руки коснулись застёжек, размыкая одну за одной, а глаза Кёги смешно округлились, заблестели оторопью и непониманием. Бейсинь небрежно отлетел в сторону. Бледные пальцы медленно коснулись солнечного сплетения, очертили уродливый шрам. Без вопросов и сопротивления он поддался рукам, укладывающим на поверхность постамента, не дрогнул под сомкнувшимися на горле пальцами, и успел вдохнуть прежде чем опешить, принимая в тягучем, без нежности поцелуе плоские губы.       Рино и Косуки, мягко сказать, охренели. Они, конечно, делали ставки к какому полу склонен их лидер — ни в Ярмошнике, ни в Куросаки, где бы не посещали онсены и купальни, Каримата-сама ни разу не намекнул о предпочтениях и был так отстранённо холоден к забавам, что асигару справедливо сочли секс для мононоке никчемным занятием, он ведь бестелесен, и вдруг — Кёга?       Бу-уу-э-э. Гадость. Экзотичненько, нечего не сказать. Рино не пробовал трахать сельдь, но уверен, что именно так Кёга и ощущается. Неужели Каримате-сама не чуждо одиночество. В дороге случается разное, о чём мужчины помалкивают. Тот же Косуки…       — Не лишай себя удовольствия. Жить ты заслуживаешь как никто.       Жестом Каримата-сама подозвал девушек, ждущих очереди в массажной. Одна занялась штанами, другая заняла свободные губы.       Рино несколько понаблюдал, как Кёгу лишают невинности. Ему бы ракурс пооткровеннее и подрочить, но длинные полы юбки усевшейся сверху девицы, прикрыли веселье. Каримата-сама озадачился тем же — облокотился поясницей на камень, умудрившись тощей фигурой закрыть обзор, собрал волосы в объёмный пучок и выглядеть стал лет на двенадцать. Хлопнул залпом алкоголь. Алкаш малолетний.       — А меня? — притворно обиженно вытянул губы Рино.       Усмешка искривила белое лицо. Гуйноми протянулось за добавкой.       — К твоему рту я не притронусь, Рино. Ты говорил об условиях? — напомнил Каримата-сама.       — А-а, да-а, — опомнился Рино. — Подрывник станет одним из нас, представляете?       Рино разлил остатки алкоголя себе и Каримате-сама. Косуки остался не удел, но не расстроился — девушка переключилась на его плечи и дело принимало обороты интереснее выпивки. Настрой, заданный Кариматой-сама набирает сторонников.       — Тебе нужен подрывник?       — Посмотрю как работает, — потёр подбородок Рино, — может и сгодится.       — Если выживет, — задумчиво протянул Косуки, поглаживая шаловливые женские руки.       За спиной Кариматы-сама послышался глубокий вдох — Кёга сдержан даже в ломающий тело момент. Сучий ублюдок! — сжал кулаки Рино. Его голова стоит денег — не таких как голова Кариматы-сама, но на сладкую жизнь хватит.       Охуенно будет сдать ублюдка властям.