Stained Glass / Витражи

Ты держишь меня не прикасаясь. Ты удерживаешь меня без пут. И я никогда ничего не хотел так сильно, как утонуть в твоей любви. И не чувствовать твоей грусти.

Пылинки лениво плавали в воздухе, купаясь в осеннем солнечном свете, проникавшем через витражи, покрывавшим потрепанный деревянный пол яркими, словно живыми, лоскутками. Единственным звуком в комнате был скрип черного грифельного карандаша по плотной кремовой бумаге для рисования. Скетчбук покоился на колене, Чонин прислонился спиной к стене, вытянув ногу перед собой. Его правая рука плавно двигается по бумаге, намечая сложную сетку из линий. Еще немного, и рисунок, тщательно создаваемый карандашом, стал напоминать очертания окна перед ним. Чонин не был терпелив с большинством вещей в своей жизни, но когда дело доходило до рисования, он заставлял себя замедляться и сосредотачиваться, пытаться соединиться с тем, что он рисовал. Он редко рисовал людей, хотя бы потому, что это было слишком хлопотно. Они просили еды, напитков, а иногда — даже денег. Но самое страшное начиналось тогда, когда они хотели поговорить. Чонин хотел просто рисовать — больше ему ничего не было нужно. Так что он с легкостью отказался от желания рисовать людей через некоторое время. Он предпочитал запечатлевать на бумаге красивые вещи, а особенно его очаровывали окна и свет из них. Поэтому, когда он обнаружил этот заброшенный кабинет несколько дней назад и увидел витражи, он понял, что вернется сюда. Несмотря ни на что, он попытается воссоздать эти блоки красного, синего и зеленого стекла, даже стекла цвета шампанского; он попытается воссоздать ангелов, изображенных на них. Несмотря ни на что. Чонин никогда не спешил, начиная рисовать, потому что он знал, спешить — значит делать ошибки и, исправляя их, испортить линии. Поэтому его тело инстинктивно замедлилось, когда он взял в руки карандаш. Он ощущал легкое похмелье из-за той пьянки, с которой вернулся ночью, но он никогда не позволял физическому дискомфорту сказаться на его возможности рисовать. Он тщательно зарисовывал очертания оконной рамы, когда его карандаш внезапно перестал двигаться, замерев над бумагой. Это был самый запоминающийся и мелодичный голос, который он когда-либо слышал. Позволив своей руке беззвучно опуститься на пол возле него, Чонин закрыл глаза и просто позволил незнакомым словам и нотам окутать его. Голос невидимого певца был ясным, густым и безупречным, казалось, он, так или иначе, закрадывался и заполнял каждую невидимую трещину и щель его давно окаменевшего сердца…

Что-то всегда возвращает меня к тебе. Не проходит и дня. И не важно, что я говорю или делаю, Я всё равно буду чувствовать твоё присутствие до последнего момента. Ты держишь меня не прикасаясь. Ты удерживаешь меня без пут. И я никогда ничего не хотел так сильно, как утонуть в твоей любви. И не чувствовать твоей грусти. Освободи меня, позволь мне уйти. Я больше ни секунды не хочу чувствовать твою силу притяжения. Это я и мне нечего стыдиться. Всё именно так, как и должно быть. Но ты меня раскусил и остаёшься во всём, что меня окружает.*

Он не знал ни слов, ни музыки, но что-то в голосе певца и словах песни обращалось к той его части, которая, по его мнению, уже давно была мертва. Чонин не был уверен, что хотел бы ее возрождения, но прекратить слушать этот голос было сложнее, чем заставить тело принимать кислород в свои легкие. Поэтому он проигнорировал разум, говорящий ему надеть наушники и заглушить этот бархатный ангельский голос громким, дребезжащим вокалом Kornʼовской «Letʼs Get This Party Started» или, может, песней Rage Against the Machine — «Killing In the Name Of». Чем угодно. Но сердце Чонина могло становиться упрямым, так что и IPod, и наушники остались в кармане, а он позволил словам вновь проникнуть в его сознание:

Ты держишь меня не прикасаясь. Ты удерживаешь меня без пут. И я никогда ничего не хотел так сильно, как утонуть в твоей любви. И не чувствовать твоей грусти.

Чонин почти никогда не проявлял какого-либо интереса к другим людям и их жизни, поэтому он не мог объяснить, почему ему так необходимо было знать, как выглядит поющий. Это было не его дело — так что же он делает? Стараясь не шуметь, Чонин вытянул шею, пытаясь разглядеть владельца этого неземного голоса. Певец явно не заметил его, сидящего на последнем ряду, скрытого аккуратными рядами стульев и парт, и Чонин хотел, чтобы так было и дальше. Он был невысок. Маленькие плечи, узкие бедра. Но хриплый, мелодично мощный голос, исходящий от этой хрупкой фигуры, был более чем значительным. Темные прямые волосы падали на его бледный лоб, обрамляя пару суровых бровей. Его нос был четко расположен и пропорционален, его губы были полными, добавляя образу чувственности. Наконец, Чонин добрался до его глаз — он всегда оставлял глаза напоследок, ведь они могли сказать вам об их обладателе намного больше, чем что-либо еще, но зачастую Чонин действительно предпочитал ничего не знать о человеке. Глаза парня напоминали лань, словно он мог заглянуть прямо в твою душу, если ты ему позволишь, и Чонин знал, что никогда не сможет встретиться с ним лицом к лицу, потому что выдержать этот взгляд было выше его сил. Его глаза светились искренностью и добротой, и кто-то вроде Чонина не должен был находиться рядом с ним. Совершенно не догадывающийся о слежке за ним, певец посмотрел вниз на несколько листов, напевая витиеватую мелодию, время от времени закрывая глаза. Стоя в двадцати футах от окна, парень снова и снова продолжал петь, запоминая текст и ноты, прерываясь каждый раз, когда он забывал слова или отходил от тональности. Пока он стоял там, окутанный светом витражных ангелов, Чонин изучал его. Завороженный, он наблюдал за тем, как парень закрыл глаза, и каждая его черта озарилась чувством:

Освободи меня, позволь мне уйти. Я больше ни секунды не хочу чувствовать твою силу притяжения.

Будто ощущая собственное падение, Чонин взял карандаш и начал рисовать…

***

Кенсу придумал по крайней мере шестьдесят различных способов убийства Ким Минсока, потому что именно он был виноват в том, что Кенсу теперь был вынужден находить два-три часа в неделю, чтобы репетировать песню, которую он должен был исполнить сольно перед целой аудиторией. Сольно! У него были серьезные проблемы с преодолением страха сцены. Когда он пел в группе, будь то церковный или школьный хор, — все было прекрасно, но как только Кенсу приходилось в одиночку стоять на сцене, когда все внимание было направлено именно на него, его охватывала паника, рушащая абсолютно все. Вот почему он должен был заставить себя собраться и постараться выдавить хоть слово. И вот почему сейчас он чертовски сильно желал оборвать жизнь Минсока. Его лучшему другу, которого он знал уже шесть лет, всегда удавалось уговорить Кенсу сделать то, чего он действительно не хотел и на что не имел времени.  Сейчас это привело к выступлению на музыкальном вечере Театрального клуба. В следующий раз, когда он попытается заарканить его для очередной бесцельно пожирающей время авантюры, Кенсу будет стоять на своем и скажет ему отвалить. Он всего лишь… должен был выяснить, как это сделать. Но он скажет. Так или иначе. Наверное. Кого он пытается насмешить?! Он никогда не сможет сказать Минсоку «нет». Отвлекаясь от нарастающего отвратительного шума в голове, Кенсу вновь сосредоточился на «Gravity» Сары Бареллис и старался не думать о выступлении перед двумястами зрителями через шесть недель. Сольно. Да поможет ему Бог! Витраж оставлял водянистые цветные тени на полу, и, будучи почти завороженным их красотой, Кенсу пришлось заставить себя повернуться к кипе листов перед ним. Он был просто счастливчиком: смог найти этот кабинет в кампусе, найти его пустым, никому не нужным. Но он не мог понять, почему так часто ошибается сегодня. Он хорошо знал эту песню, на самом деле любил ее, так почему же ошибки сквозят то там, то тут? Здесь никого не было, только он, так почему же он не мог сосредоточиться? Разочарованно качая головой, Кенсу погрузился в нотные страницы, стараясь не отвлекаться на пол, будто сверкающий разноцветными брызгами. В то же время в другой части комнаты карандаш уверенно двигался по бумаге…

***

Это было вечер четверга, Чонин всегда играл в бильярд с Крисом и Тао в это время. Linkin Park — «Crawling» взрывалась на фоне. Обычно Чонину нравилась эта песня, но сегодня голос Честера Беннингтона просто действовал на нервы. Очертания мальчика, поющего в свете витража, начали проникать в его разум, но Чонин быстро отбросил их. Воздух был пропитан сигаретным дымом и кисло-сладким запахом пролившегося пива. Они пробыли здесь всего полчаса, а Чонин уже хотел уйти. Всегда было одно и то же. Это всегда был один и тот же бар: тот, которым владел тридцати с чем-то летний брат Криса по имени Эйс. Он назывался, удивительная неожиданность, «Местечко Эйса». Человек, может, и был щедр на алкоголь, однако его воображение оставляло желать лучшего. Это всегда была одна и та же официантка. Лорен, размалеванная, любвеобильная 27-летняя официантка с пышными формами, уже однажды напавшая на Чонина, лаская его шею и предлагая пообедать вместе в ее выходной. Он вздрогнул, как только ее пальцы с кроваво-красным маникюром дотронулись до его покрытой росписью кожей. Ему было неприятно, когда люди касались его, но особенно он ненавидел прикосновения без предупреждения. Она сходила с ума от его татуировок и не упускала возможностей сообщить ему об этом. Она флиртовала с ним каждый раз, когда они приходили сюда, не заботясь о том, что сотрудникам было запрещено флиртовать с клиентами, и никогда не волнуясь о том, что Чонин, совершенно очевидно, был не заинтересован в ней. В итоге ему пришлось прекратить ходить сюда. Крис и Тао медленно огибали бильярдный стол, измеряя угол и нескромно врезаясь бедрами во время ходьбы. Чонин уже в течение нескольких месяцев наблюдал за тем, как эти двое стреляют друг в друга искрами — он хотел, чтобы один из них просто затащил другого в постель, и все, наконец, вновь смогли бы наслаждаться спокойной жизнью. Он безучастно смотрел на то, как вспыхивает темно-оранжевый уголек на кончике его Marlboro Light, и как белые завитки пахнущего никотином дыма стали витать перед ним. Даже никотин, заполняющий его легкие, не приносил большого удовольствия. Скучающе переведя взгляд, Чонин повернулся к бутылке «Короны», которая, запотев, роняла капли на потертый стол. Отталкивая дольку лимона через горлышко бутылки, он сделал большой глоток и взглянул в окно, когда горьковатая бледно-золотая жидкость попала в его горло. Автобусная остановка была расположена прямо напротив бара, и люди заходили в транспорт. Когда автобус двинулся прочь, Чонин заметил фигуру, выпрыгнувшую из тени. Он бежал на своих коротеньких ножках, рюкзак подпрыгивал на спине, и, только подойдя к остановке, парень понял, что разогнавшийся автобус не позволит ему поймать внимание водителя. Разочарование достигло своего пика, когда он поднял руки и закричал что-то вроде… вырвавшегося «Айщ!» Потом он резко сел на скамейку и посмотрел на часы. Чонин не мог четко рассмотреть его через дорогу, однако увидел достаточно, чтобы убедиться в том, что это был парень из того кабинета. Парень с голосом ангела. Господин Set-Me-Free. Прошло два дня с тех пор, как Чонин впервые его увидел, но он не мог выбросить его лицо и голос из головы. Он повернулся, чтобы посмотреть на флиртующих с киями в руках Тао и Криса, затем снова взглянул на парня, сидящего в одиночестве на автобусной остановке. Приняв решение, Чонин в последний раз затянулся сигаретой и затушил ее в переполненной пепельнице.