Stained Glass / Витражи

Мысли Кенсу напоминали страницу одного из блокнотов Чонина. Пустой лист. Ничего, кроме ослепляющего океана белого цвета, когда Чонин не брал в руки карандаш или уголь. Учитывая, что он стоял на сцене заполненного зала, это было не самым лучшим вариантом. Фактически, это было почти чертовски катастрофично. Его разум должен был быть заполнен строчками той чертовой песни, которую он должен был исполнить, как только начнется мелодия. Чистая страница ему сейчас была не нужна, черт возьми. Кенсу было необходимо, чтобы слова вернулись к нему — чтобы он мог начать свою песню, чтобы он мог петь. Приглушенное жужжание снова зазвучало в ушах, когда голос Бён Бэкхёна проник в его сознание. Он видел, как Бэкхён стоит за тумбой на другом конце сцены. Но звук словно бы доносился из соседней комнаты. Просто обрывки слов… специальности вокального искусства… университетское хоровое общество… Голос Бэкхёна был громким, но Кенсу изо всех сил старался не слышать его слов. Если ведущий так и не закончит свою речь, ему никогда не придется петь, верно? Затем он покачал головой, резко вздохнув. Перестань лгать себе, До Кенсу. Соберись. Снова и снова он пытался сосредоточиться, но никак не мог поймать неуловимое начало песни. Единственный припев в его голове — его стошнит на свитер мамиными спагетти. К черту эту жизнь. Когда паника начала вырываться наружу, он внезапно вспомнил, что Чонин сказал ему ранее — он будет тут за кулисами, если понадобится. Он должен был найти Чонина, должен был найти его до того, как зазвучат первые ноты, которые он слышал десятки раз. Бэкхён заканчивал свое вступление, и Кенсу не хватало времени. У него почти не осталось ни минуты, но что за слова были в Gravity? Где они? Он не делал ничего, кроме исполнения этой песни неделями. Как слова могли оставить его? Именно сегодня? — Дамы и господа, пожалуйста, не жалейте аплодисментов для мистера До Кенсу! Пока Кенсу проделывал одинокий путь к центру сцены, он сжимал микрофон в руке. Он схватил его так сильно, что костяшки побелели. Он хотел выплеснуть свое разочарование и беспокойство — просто излить эмоции на сцену и убежать. Он хотел, но не мог. Ему потребовалось так много усилий, чтобы остаться здесь, в одиночку в этом ужасающем круге белого света. Теперь ему предстояло разобраться с этой катастрофой. Его глаза метнулись к крыльям, когда паника скрутила его желудок и начала рваться наружу. Кенсу удалось разглядеть в тени две фигуры, одну высокую и другую пониже. Чонин и Минсок стояли в десяти или пятнадцати футах, наблюдая за ним. Кенсу потребовалось мгновение, чтобы понять, что Минсок лихорадочно направлял фонарик на правое предплечье Чонина, то, которое не было покрыто татуировками. На его открытой коже большими жирными черными буквами было нацарапано одно слово: SOMETHING. Something… Мысли Кенсу отчаянно кружились. Something… Something… Черт, что же там дальше? Он осторожно взглянул на две фигуры, остающиеся в тени. Чонин все еще держал руку поднятой. Почему этот дурачок делает это? Может, он ждет какого-то знака, что Кенсу понял. Он должен был что-то сделать, но честно говоря, не знал, как показать Чонину, что он просто не мог вспомнить остальные слова. Буквы на руке Чонина выглядели такими жирными и темными. Неужели Минсок использовал маркер? Чонин так мучился, пока рисовал крылья на руке Кенсу, а сегодня он позволил Минсоку осквернить им свою руку. Для Чонина это наверняка было хуже смерти. Кенсу посмеялся бы над этой иронией судьбы, если бы все его усилия не были направлены на удержание тошноты. В конце концов, мысли о маркере оказались всего лишь попыткой отвлечься от разрушения психики. Его грудь и живот все еще сводило судорогой, сердце все еще билось, но это уже не имело значения, потому что слова первой строчки начинали просачиваться в его голову, одно за другим. Something always brings me back to you… Настало время. Задушевные ноты Gravity заполнили зал, крадущиеся звуки фортепиано проникли в душу Кенсу. Настал момент. Может быть, Генри был прав. Может быть, остальные слова вернутся к нему, когда он услышит музыку. Генри должен был быть прав, иначе Кенсу был обречен. Он цеплялся за эту мысль, когда закрыл глаза и позволил музыке поглотить его. — Something always brings me back to you… — как только он спел эти четыре слова, остальной упущенный текст начал возвращаться к нему. За последние несколько недель он спел их миллион раз. Он знал слова. Он знал эти гребаные слова. В голосе Кенсу была небольшая дрожь, но сейчас ему было на это наплевать. Он был так счастлив, что не задыхается. Его руки тоже дрожали, и каждый его шаг по сцене наполнял его ужасом, но, черт возьми, он пел. Он пел, и это все, что имело значение. Резкий электрический свет, от которого болели его глаза, и тяжесть взглядов публики — он не мог закрыться от этого. Они продолжали мелькать, запугивая и насмехаясь над ним. Он не мог игнорировать их, но мог попытаться сосредоточиться на тексте. Каким-то чудом Кенсу удалось собрать все вместе, и он запел, о Боже, как он пел. И всякий раз, когда он чувствовал себя подавленным, всякий раз, когда чувствовал, что вот-вот сорвется и убежит, Кенсу смотрел на кончики крыльев, выглядывающие из-под его рукава и дотрагивался до серебряных крыльев на его груди. Этого было достаточно, чтобы его ноги твердо стояли на деревянных половицах. Чтобы не дать ему поддаться своим страхам. Чтобы он не убежал со сцены. Он пел… перед залом, полном людей. В одиночку. Он, черт возьми, никогда до этого не попадал в такую ситуацию, но он пел. Серьезно. Он не путал слова. Его не тошнило. Он не испортил все, хотя его сердце колотилось, как будто грозилось вырваться из груди. Кенсу знал, что все испытания скоро закончатся, но он не мог избавиться от чувства гордости. Он пел перед всеми этими людьми. Он действительно пел. Его руки тряслись, и ему нужно было собраться, чтобы и голос тоже не дрожал. Но, черт возьми, он стоял на сцене один и пел. Он не взлетел, как просил Чонин, но был близок к этому. Так чертовски близок. Море лиц, плывущих перед ним, к счастью, оставалось размытым и нечетким. Каким-то образом ему удавалось удерживать взгляд на задней части зала. Случайный зрительный контакт с кем-либо наверняка вызвал бы у него панику. Он никогда не был уверен в себе, как Тайриз или Генри, но он пел и был чертовски счастлив. Улавливая эмоции в тексте, его голос начал расти до крещендо, когда он выразил все чувства, которые его разум мог собрать, в слова: I live here on my knees as I try to make you see; that you’re everything I need… Снова и снова он пел, погружаясь в задушевную мелодию, пока не оказался перед заключительной строкой. Сжавшись, Кенсу закрыл глаза. Он постарался сделать свой голос сдержанным, мягким и тихим, когда он пел последнюю строчку: Something always brings me back to you; it never takes too long. Затем меланхоличные ноты фортепиано смолкли, и вот так все закончилось. Все закончилось. Зал заполнили громовые аплодисменты, когда он низко поклонился. Он сделал это! Он на самом деле сделал это! Его тело гудело от адреналина, кожу покалывало от такой энергии, что казалось, будто бы он может запросто спеть еще две-три песни, если бы кто-то его попросил. Он в последний раз поклонился, прежде чем уйти со сцены. Его шаги были элегантными и размеренными, хотя его сердце билось хаотично, взрываясь радужными вспышками внутри его груди. Бодрый голос Бэкхёна уже сообщал залу информацию о следующем выступлении, когда Кенсу наконец вошел за кулисы. Люди в наушниках с планшетами суетливо сновали вокруг. Некоторые из них поздравили его с отличным выступлением, и Кенсу вежливо кивал, выражая благодарность, не особо запоминая их лица. Он просто продолжал идти, подпитываемый последними каплями адреналина в его организме. Когда он добрался до почти пустого коридора, все его возбуждение испарилось, и он перестал дышать, когда его колени подкосились. Он согнулся, пытаясь отдышаться. Его сердце все еще билось с бешеной скоростью, и он чувствовал себя отвратительно, но в то же время, в его груди было столько радости и облегчения от мысли, что он действительно прошел через это. Он столкнулся со своими страхами — преодолел боязнь сцены и исполнил свою песню. И он даже нисколько не напортачил. Он, черт возьми, сделал это, и все закончилось. Он молился, чтобы парковка оказалась пуста, и он мог просто крикнуть «Я СДЕЛАЛ ЭТО», на весь мир, чтобы он мог просто позволить всем этим эмоциям вылиться в темноту ночи. Чтобы он снова мог дышать. Больше никакой бессонницы и тошноты, потому что его участие в этом испытании наконец-то закончилось. Кенсу моргнул, почувствовав чью-то руку на своем плече и услышав знакомый голос. — Хей… Он выпрямился и обнаружил стоящего рядом и улыбающегося Чонина. Полсекунды спустя он уже был в безопасном теплом убежище в объятиях своего любимого. — Чонин, я сделал это, — сказал Кенсу, улыбаясь так сильно, что у него заболели щеки. — Я знал, что ты взлетишь, — прошептал Чонин, прежде чем сжать руки вокруг него. И в этот момент Чонин поцеловал его в лоб. Это было коротким прикосновением губ, но оно наполнило Кенсу теплом. — Взлетишь? Это было больше похоже на аварийную посадку, — пошутил Кенсу, его чувство юмора немного восстановилось, когда выступление наконец закончилось. — Ты был идеален, До Кенсу, — сказал Чонин, лаская пальцем его нижнюю губу. — Чушь собачья. Я бы провалился, если бы вы с Минсоком не спасли мою задницу этим трюком. — Ложь. Ты бы и сам вспомнил слова. Мы просто ускорили процесс, — возразил Чонин. — Ты даже не представляешь, насколько пустой была моя голова, Чонин. Поверь, я не вспомнил бы текст вовремя. — Конечно же ты бы справился, — решительно сказал Чонин. Будучи сытым по горло этой темой, Кенсу осторожно потянул за рукав кашемирового свитера Чонина. — Дай-ка взглянуть, — со снисходительной улыбкой Чонин закатал рукав до локтя, чтобы было видно слово SOMETHING, прописанное жирными черными буквами. — Так, ты позволил кому-то рисовать на своей коже маркером, а, Ким Чонин? Чонин рассмеялся. — Заткнись. Это в первый и последний раз. В любом случае, мы должны были что-то сделать. Ты выглядел действительно паникующим. Как будто не мог ничего вспомнить. Я знал, что в конце концов слова вернутся к тебе, но мы подумали, что первое слово песни поможет тебе. — Так и случилось. Это помогло. Фактически, это спасло мою задницу. Как ты вообще смог вспомнить его? — спросил Кенсу, прижимаясь щекой к груди Чонина. — А как иначе? Когда я впервые услышал твой голос, ты пел это слово. Ты репетировал в зале с витражным ангелом. Помнишь? — Да. Да, помню. Я бы хотел, чтобы ты что-нибудь сказал тогда, Чонин. Я мог бы знать тебя на несколько дней дольше, — с грустью сказал Кенсу. — Но тогда у меня не было бы возможности до смерти напугать тебя на остановке, или сесть с тобой в автобус, или оказаться в каком-то безымянном пригороде из-за тебя, — поддразнил Чонин, пока его ладонь двигалась вверх и вниз по спине Кенсу, успокаивая его. Кенсу хотел бы ответить каким-нибудь остроумным замечанием, но в конце он просто взглянул на Чонина и сказал, что любит его. — Я тоже тебя люблю, Су. И я так горжусь тобой, — сказал он, а глаза его были полны этой любви. Затем его губы скользнули по губам Кенсу, и на какое-то время его разум был заполнен только теплом прикосновения губ Чонина и сладким вкусом его языка.

***

Хевон хлопнула Кенсу по плечу, прежде чем объявить: «Эй, тебя даже не стошнило, младший братик."Как и следовало ожидать, Умма бросила на нее испепеляющий взгляд, прежде чем зловеще пробормотать что-то о том, что немного доброты и поддержки ее не убьет. Кенсу закатил глаза, прежде чем ответить. — Ну и дела, нуна, можешь не сдерживаться в похвале. Хевон небрежно пожала плечами. — Просто реализм. Не хотелось бы, чтобы ты зазнался. Я была бы более щедрой, если бы ты не испортил мне утро. — Меня. Буквально. Выворачивало. Наизнанку. А внизу была целая ванная комната, которой ты могла бы воспользоваться, — если бы взгляды могли убить, Кенсу превратил бы свою нуну в кучу пепла. — Ну, я тоже умирала в попытке сдержать все, что было внутри меня. — Достаточно, До Хевон, — вмешалась Умма очень серьезны тоном, заставившим всех благоразумно заткнуться. Чонин не мог вспомнить ни единого раза, когда мать назвала бы его полным именем. По факту, она ни разу и не ругала его. Это было чертовски неправильно, не так ли? Какая мать никогда не ругает своего ребенка? Та, которая не знает, как быть мамой, видимо. Но он подумал о сообщениях, которые она ему недавно отправила, и о неловких встречах дом и в ее офисе, и он больше не был уверен, что все было как раньше. И, возможно, всего на полсекунды, он подумал о том, что мать обняла его в том далеком лагере, когда он потерялся в горах. — Я горжусь тобой, сынок, — сказал господин До, похлопав Кенсу по спине и мягко улыбнувшись. — Спасибо, пап, — усмехнулся Кенсу. Облегчение и радость волнами прокатывались по Кенсу. Чонину нравилось, насколько счастливым и расслабленным сейчас выглядел его парень. — Я знала, что ты справишься, Су, — прохрипела Умма, обнимая сына. Возможно, это был лишь отблеск, но Чонин мог поклясться, что в ее глазах стояли слезы. — Спасибо, Умма. За все, — сказал Кенсу, позволяя себе оказаться в ее объятиях. Все в семье были так счастливы за Кенсу. Даже Хеен отправила своему брату смс, поздравляя его и извиняясь за то, что не смогла прийти. Жить в семье, которая будет ругать тебя за всё и вся, но при этом безоговорочно поддерживает тебя, когда ты проходишь через кошмар — Чонин никогда не испытывал ничего подобного. Он почувствовал краткую вспышку гнева из-за способности своих родителей оставаться отстраненными и равнодушными. Но потом он подумал о своей матери… которая, казалось, пыталась преодолеть эту пропасть между ними, а он не знал, как себя вести. — Чувак, это было фантастично, — с энтузиазмом сказал Лухан. Он появился из ниоткуда, хлопая Кенсу по спине. Затем, с любезной улыбкой, Лухан поприветствовал каждого члена семьи До. Он чувствовал себя так уверенно и комфортно с ними, что Чонин не мог не почувствовать укол зависти. Будет ли он когда-нибудь так легко с ними общаться? — Спасибо, приятель, — улыбнулся Кенсу, а его лицо озарилось гордостью. — Где Минсок? — спросила Умма с нескрываемым любопытством. — Он за кулисами. Занимается важными делами. Знаете, просто руководит людьми, но он Очень Занят и Очень Важен, — объяснил Лухан с озорной усмешкой. — Ну, ему это нравится, — усмехнулась Умма. — Надеюсь, что вы, ребята, присоединитесь к нам в Хан Палац на ужин после того, как Минсок закончит свои очень важные дела. Отец Кенсу платит. — Я? — спросил господин До с вялой улыбкой. — Конечно, дорогой. Мы говорили об этом, — мягко сказала Умма, успокаивающе погладив его по руке, прежде чем взять под локоть. — Кенсу, поздравляю, — произнес Тао своим голосом с характерной ленивой интонацией, подходя к нему. Крис шел за ним по пятам. — Спасибо, Тао. Меня даже не стошнило. Ни разу, — пошутил Кенсу. — Ну, это сегодня вечером, — сказал Хевон себе под нос, пока ее брат пытался испепелить ее взглядом. — Поздравляю, Кенсу, — сказал Крис, прежде чем пожать ему руку в странном формальном жесте. Этот парень, видимо, вел себя наилучшим образом, потому что рядом были родители Кенсу. Крис может быть действительно вежливым, когда ты меньше всего этого ожидаешь. — Спасибо, Крис! — весело сказал Кенсу, прежде чем представить Тао и Криса своей семье. После череды рукопожатий и приветствий оба они оказались приглашенными на праздничный ужин в честь Кенсу. Вскоре после этого они вместе покинули зал, а Лухан, Хевон и Умма оживленно подшучивали над Тао и Кенсу. Чонин наблюдал за ними со снисходительной улыбкой, когда Крис тихо спросил его, всегда ли семья Кенсу бывает такой гостеприимной. Чонин одарил своего старого друга улыбкой. — Да, всегда. Это не то, к чему я привык, но… — Это то, что тебе всегда было нужно? — Крис проницательно посмотрел на него. — Да, думаю, можно и так сказать, — признал Чонин, проводя рукой по волосам. — Что тебе всегда было нужно, Чонин? — спросил Тао, протискиваясь между двумя мужчинами, кладя руки им на плечи. Вспомнив о сложной семейной ситуации Тао, Чонин решил, что лучше всего будет замять тему. Он не хотел портить никому настроение. И в любом случае, сегодня вечер Кенсу, а не семейных драм. Поэтому он небрежно пожал плечами, прежде чем скормить Тао какую-то ерунду о том, как он голоден и как срочно ему необходимо корейское BBQ. — Ты никогда даже не заикался о голоде, Ким Чонин, — сказал Тао, коротко рассмеявшись, взъерошивая волосы на затылке. — Пряная Италия и тяга к корейскому BBQ за один день. Это рождественское чудо. Ты определенно сильно изменился с тех пор, как встретил Кенсу, — сказал Тао, весело приподняв бровь. — Кто-то сказал Кенсу? Это мое имя. Что я пропустил? — Кенсу материализовался слева от Чонина, и тот почувствовал, как улыбка тронула его губы, когда он обнял Кенсу за плечи. — Мы только что говорили о том, как ты в одиночку превратил Чонина из человека, который заказывает одно и то же в течение шести лет подряд, в человека, который на самом деле пробует что-то другое, по крайней мере, раз в шесть лет, — пошутил Крис. — Все не так уж и плохо. Прекратите преувеличивать, — Чонин закатил глаза. — Не так уж и плохо? Ты имеешь в виду, хуже некуда, — усмехнулся Крис, и Кенсу пришлось улыбнуться. — Он плох, я согласен, — сказал Кенсу с притворной серьезностью, прежде чем добавить, — но я бы не сказал, что его нельзя спасти? — Су, это твоя помощь? Прекрати. Прошу, — Чонин умоляюще посмотрел на Кенсу, но все, что тот сделал — рассмеялся, глаза его весело сверкнули. Он выглядел таким чертовски красивым, что Чонин даже не возражал насчет его усмешек. Он был совершенно не против.

***

— Куда дальше? — спросил Чонин, крепко держа руль и следя за дорогой. — В тихое место, прошу. В ресторане было чертовски шумно. Умма и нуна были такими громкими. И Минсок. Минсок был в ударе. Он не бывает тихим парнем и в лучшие дни, но сегодня у него, как минимум, случилось словесное недержание. Я думал, слова у него никогда не закончатся. Даже Умма временами не могла произнести ни слова, а все мы знаем, что она может обойти в этом любого. Может быть, Минсок немного напряжен после концерта, который прошел без сучка и задоринки, но у меня заболели уши, — сказал Кенсу, покачивая головой в легком недоумении. — Давай пойдем в какое-нибудь тихое место, Чонин. Только вдвоем. С меня людей достаточно. Чонин и сам был по горло сыт разговорами, а у него уровень терпимости был гораздо ниже, чем у Кенсу. Он продумал несколько возможных вариантов, прежде чем выбрать Парк Беллевью. Он не собирался сидеть на морозе, но они будут недалеко от машины и смогут вернуться за несколько минут, если замерзнут. Он быстро заглянул на Кенсу и невольно улыбнулся. К нему почти вернулась искра, которую он потерял на прошлой неделе, и Чонин был так за это благодарен. — Хорошо, поедем в тихое место, — он убрал правую руку с руля, чтобы сжать ладонь своего парня. Кенсу сжал ее в ответ, подарив Чонину одну из тех теплых и открытых улыбок, которые Чонину так чертовски нравились. Они почти исчезли за последние семь дней, поскольку Кенсу все больше и больше пытался преодолеть предконцертную дрожь. Чонин скучал по ним больше, чем мог выразить. В его груди стало тепло при виде улыбки Кенсу. Теперь он выглядел таким расслабленным в выцветших джинсах, серой толстовке с капюшоном и куртке, которую ему подарил Чонин, он смыл макияж и снял костюм еще до окончания концерта. Нельзя отрицать тот факт, что Кенсу выглядел невероятно красиво и изысканно во время выступления, но открытый Кенсу в джинсах, толстовке с капюшоном и огромной куртке был тем, в кого Чонин влюбился. Что касается куртки — Чонин не хотел слишком глубоко копать в мыслях, почему ему нравилось видеть Кенсу в своей одежде — он просто знал, что это делает его счастливым. Во всяком случае, даже будучи мертвым внутри, он все равно может быть счастлив. Десять минут спустя Чонин въезжал на своей Ауди на пустое парковочное место. Может быть, из-за минусовой температуры поблизости было припарковано всего три машины. Чонин заглушил двигатель и отстегнул ремень, прежде чем повернуться к Кенсу. — Готов? Кенсу удовлетворенно выдохнул. — Я готов. А ты? — Чонин кивнул в ответ, и Кенсу подмигнул ему, прежде чем открыть дверь. Ему потребовалось всего одна секунда, чтобы захлопнуть дверь с мрачным выражением лица. — Что случилось? — недоуменно спросил Чонин. — Наши орешки буквально заледенеют, если мы выйдем из этой машины. Все четыре, — объяснил он, нахмурившись. — Ты драматизируешь, Су. — Нет. Они замерзнут, отвалятся и укатятся. Мне нравятся наши орешки там, где им самое место. Так что я остаюсь здесь, в тепле. Чонину пришлось смеяться над нелепым образом замороженных органов, катящихся по земле. — Я думал, ты хочешь подышать свежим воздухом? — Нет, если воздух настолько холодный, что части моего тела замерзнут и отвалятся. Я не выйду из машины, и ты не сможешь меня заставить. — Я и не собирался. Успокойся, Су. Я никогда не испытывал особого восторга от свежего воздуха, особенно, когда он такой чертовски холодный, — рассудил он, тихо посмеиваясь. Кенсу вопросительно посмотрел на Чонина. — Ой. Да уж. Я тот, кто любит свежий воздух, а ты нет. Как ты меня терпишь? — Не задавай вопросов, требующих от меня глупых ответов, — проворчал Чонин, и Кенсу засмеялся, прежде чем поцеловать его в щеку. — Хорошо, я не заставлю тебя выкручиваться… сегодня вечером. Но завтра сезон открыт. Я задам тебе все эти тупые вопросы, — открыто сказал Кенсу. — Будь нежным, — фыркнул Чонин, будто он мог хотя бы надеяться отказать Кенсу. Кенсу проигнорировал его комментарий, предпочтя вместо этого сосредоточиться на регулировке своего сидения. Он откинулся на спинку и вздохнул. — Хорошо. Так приятно быть здесь с тобой, Чонин. Не хватает только одного. Я бы хотел, чтобы были видны звезды, — сказал Кенсу с грустью. — Звезды, да? — загадочно произнес Чонин, прежде чем потянуться к консоли, чтобы нажать на кнопку и провернуть диск. Послышался жужжащий звук, когда потолочная панель начала сдвигаться. Чонин слышал крошечных вздох Кенсу, когда потолок заскользил, постепенно показывая прозрачное стекло. Когда в машине, наконец, снова стало тихо, Чонин и Кенсу лежали на своих сиденьях, глядя на полотно из серебристых созвездий и одинокой бледной луны. На стекле кое-где были разводы, но они не скрывали безмятежную красоту ночного неба. — Чонин? — М? — Чонин повернулся и посмотрел на Кенсу. — Ты возишь меня на этой машине уже несколько недель, верно? — Вроде да? — Чонин вопросительно посмотрел на него. — Буквально несколько недель, и ты ни разу не показал мне этот панорамный люк? — Кенсу стрельнул в него почти обвиняющим взглядом. Чонин пожал плечами, стараясь выглядеть не слишком забавленным. — Это просто… никогда не приходило мне в голову. — У меня могло быть окно для солнца и звезд все это время, пока ты меня возил, и это никогда не приходило тебе в голову? — голос Кенсу теперь был полон сарказма. — Ты отвлекаешь, окей? Я всегда слишком отвлекаюсь на тебя. Зачем мне вообще думать о чем-то столь незначительном, как кусок стекла, когда ты рядом? Теперь посмотри, что ты наделал. Ты заставил меня сказать нечто вульгарное. Надеюсь, теперь ты счастлив, — произнес Чонин, прежде чем поцеловать Кенсу, поцелуй затянулся, но никто не хотел его прерывать. Тактика отвлечения, похоже, сработала, поскольку лицо Кенсу несколько смягчилось. — Не думай, что ты сможешь выиграть каждый спор с помощью поцелуя, Ким Чонин, — сказал Кенсу, безуспешно пытаясь выглядеть угрожающе. — Я бы не осмелился, — заверил его Чонин, губами касаясь его лба. — Ты снова это делаешь, — рыкнул Кенсу, и Чонин усмехнулся. — Это работает? — Нет! — решительно сказал Кенсу, прежде чем ударить его по плечу. Чонин собирался сделать еще одно дразнящее замечание, когда уловил какое-то движение за стеклом. — Шшш, — сказал он, взял руку Кенсу и жестом показывая наверх. Ватные хлопья белого цвета летали в воздухе и мягко приземлялись на стекло. — Первый снег, — изумленно сказал Кенсу. — Прошло много лет с тех пор, как мне удалось увидеть первый снег. Ты ведь знаешь, что говорят в Корее? Насчет первого снега? — Я мало что знаю о том, что говорят в Корее, Су. Мои родители никогда ничего не говорили о ней, а своих бабушку и дедушку я даже не знаю. Аджумма рассказывала отрывками, но ничего о первом снеге, — небольшой комочек горечи угрожал застрять в горле Чонина, но тот заставил себя проглотить его. Он не мог позволить своей несчастной семье испортить этот момент с Кенсу. — Ох, Чонин, — мягко произнес Кенсу, и выглядел он слегка грустным и опечаленным, когда нежно положил руку на щеку Чонина. — Итак, что же говорят в Корее? — спросил Чонин, закрыв глаза, пока Кенсу гладил его по голове. — Говорят, если ты выйдешь на улицу в первый снегопад с тем, кто тебе нравится, между вами расцветет настоящая любовь, и вы останетесь вместе надолго. Чонин открыл глаза. Кенсу смотрел прямо на него, его лоб озабоченно наморщился. Приглушенный серый свет ближайшего фонарного столба заливал машину, он был довольно тусклым, но выражение лица Кенсу нельзя было спутать. Иногда ему хотелось быть частью идеальной семьи, просто чтобы избавить Кенсу от трудностей заботы о нем. — Настоящая любовь расцветет? Звучит неплохо, но что, если вы уже влюблены? Что тогда? Кенсу провел пальцами по подбородку Чонина. — Ну, еще говорят, что если вы загадаете желание на первый снег, оно сбудется. — Мне нравится. Нам можно рассказать о них друг другу? — Нет. Ты не можешь никому рассказывать, что загадал, иначе оно не сбудется. Сейчас это не имеет значения, так как мы не под первым снегом. — То есть, снег должен падать на тебя? — спросил Чонин, нахмурившись. — Ага. Это не подлежит обсуждению. — Хорошо, что у нас есть эта крыша, — ухмыльнулся Чонин, возясь с циферблатом над ними. Через несколько секунд стеклянная панель отъехала, и белые кружевные хлопья снега начали падать прямо на них. — Боже мой, — прошептал Кенсу, садясь и поднимая руки, чтобы поймать снежинки. — Твои кожаные сиденья будут испорчены, Чонин, — произнес он обеспокоенно. «Но не настолько обеспокоенно, чтобы перестать наслаждаться моментом,» — подумал Чонин, наблюдая, как Кенсу улыбается, глядя на звезды, небо и снег. — К черту сиденья, — снисходительно сказал Чонин. Это был легкий снегопад, и Чонин вытер бы всю влагу с салона после того, как закрыл крышу. В любом случае, мерзнуть они больше не могли. Снег падал ему на щеки и ресницы, и он закрыл глаза, вдыхая свежий запах снега. Когда он снова открыл глаза, Кенсу протягивал руки к небу, пытаясь поймать как можно больше снежинок, слегка раздражаясь, когда они таяли на его коже. — Протяни руки, Чонин, — произнес Кенсу, смеясь, поднимая ладони вверх и гоняясь за падющими хлопьями. — Лови снежинки со мной! Лови снежинки со мной. Почему эти слова были такими знакомыми? Где он слышал их раньше? Без предупреждения в голове Чонина закружились образы. Это были забытые кусочки прошлого или мечты? Он не мог ответить. Молодая женщина кричала ему. — Лови снежинки со мной, Чонинни! Она была высокой и стройной, с длинными вьющимися волосами, и у нее было лицо его матери, только моложе, намного моложе. Она улыбалась и смеялась, когда обнимала его и держала его маленькое тельце. — Подними руки вверх, детка. Посмотри, как это делает Умма? Подними руки, как Умма, и лови снег. Крошечные руки Чонина были одеты в толстые рубиново-красные рукавицы, и он не мог сильно двигать пальцами, но старался ловить снежинки изо всех сил. Ее голос был мягким, когда она напевала. — Загадай желание, крошка Чонин. Загадай желание! Он закрыл глаза и сложил свои маленькие ручки в молитве. Но ему так и не удалось загадать желание, потому что входная дверь распахнулась, и в дверном проеме появился мужчина. Молодой человек с суровым лицом — лицом отца. - Сура, заходи немедленно, — сказал он. Его голос не был громким. Никогда не был. Лицо девушки стало печальным. Она прижала Чонина к себе и держала в своих объятиях, пока шла ко входной двери. Чонин хотел поймать побольше снежинок, но знал, что мужчина рассердится, если они останутся здесь. Он всегда злился и не любил, когда девушка проводила время с ним. Мужчина снова заговорил холодным голосом. Холоднее, чем воздух вокруг них, холоднее, чем снег, падающий на лицо Чонина. — Я думал, мы договорились, что домработница позаботится о мальчике. Я позволил тебе оставить его, потому что ты обещала, что он не будет мешать работе. Я отправлю его к своей сестре в Корею, если ты не сдержишь обещание. Девушка не поднимала глаз, бормоча, что все поняла, что не нужно увозить Чонина, что сдержит обещание. Затем она положила руки на плечи Чонина и грустно улыбнулась ему. — Беги и ищи Минджун-аджумму, сейчас же. Кенсу схватил его за локоть и встряхнул. — Чонин? Чонин, ты в порядке? — Я… не совсем, — он закрыл глаза, пытаясь восстановить нити сна, воспоминаний или чего-то еще. Но они исчезли. — Хочешь об этом поговорить? Было слишком рано, болезненно и неожиданно, и Чонину нужно было больше времени, чтобы все осмыслить. — Нет, я не могу, Су. Не сейчас. — Тебе лучше сначала закрыть крышу. Если хочешь, я могу замолчать или отвлечь тебя? — Отвлеки меня, — сказал Чонин, когда чувство глубокой пустоты сжалось у него в груди. Заставив себя сосредоточиться, он закрыл люк. — Я постараюсь, — пообещал Кенсу, поворачиваясь к Чонину. Он поцеловал его в щеку. — Еще говорят, что все, что ты скажешь в первый снегопад, будет прощено, каким бы ужасным оно ни было. Так что в прошлом, даже если ты оскорбил короля в день первого снега, тебя простят… Кенсу все говорил и говорил, и Чонин позволял этим словам протекать сквозь него, ни одно из них не застревало, пока мозг зацикленно воспроизводил сцену под снегом. Его мысли и сердце были заполнены теплой улыбкой матери. Крепость ее объятий. Нежная ритмичность ее голоса. Как он забыл, что все это произошло? Как? Ему нужно было поговорить с Минджун-аджуммой о том, что он только что видел. И с мамой. Ему нужно было поговорить с мамой.